Владимир Богомолов. Момент истины (В августе сорок четвертого)
страница №12
...но, не только он, против нее? Кто и как может мешать ловитьнемецких шпионов? И почему Эн Фэ и генерал заинтересованы, чтобы с "Неманом"
покончила именно их группа?
Эти и другие вопросы занимали Андрея, но единственно, о чем он решился
спросить: что они должны сегодня будут делать?
Продолжая писать, Таманцев сказал, что, если ничего не изменится, им
предстоит засада в лесу часов от трех дня и до семи вечера - в наилучшее
время для коротковолновой радиосвязи. Но выехать туда придется несколько
раньше - сразу после полудня.
Андрей уже знал, что засадой называется скрытое расположение на
местности или в помещении оперативного состава, производящего поимку
вражеских агентов. Месяц назад Андрей и сам участвовал в таком мероприятии:
он и Алехин, нещадно истязаемые блохами, трое суток просидели в жаркой
вонючей стодоле бок о бок со свиньями и коровой, лишь ночью по нужде вылезая
на свежий воздух. Причем просидели впустую - никто не пришел, и у Андрея об
этих сутках остались самые неважные воспоминания.
Таманцев, мечтавший о сложных оперативных комбинациях, о функельшпиле
"стратегического значения", тем не менее к засадам относился с любовью и
уважением.
- Это самый результативный способ поимки в полевых условиях, - говорил
он. - Если поднапрячь извилины и все хорошенько организовать, даже из такого
примитива можно сделать конфетку!
Первые рапорта он написал спокойно и довольно быстро, последний же,
самый большой, о неудачной попытке задержания, вызвал у него настоящие
переживания. Излагая происшедшее утром, он раздувал ноздри, дважды припомнив
что-то неприятное, закрывал глаза и, наморщась, как от кислого, мотал
головой, а потом, не выдержав, возбужденно вскричал:
- Ввек бы их не видеть!
- К-кого?
- Прикомандированных!
Ему страшно хотелось спать, и, посматривая на пол в
углу у окна, он заявил, что, как только разделается с этой писаниной,
запрется здесь, в кабинете, и на два-три часа пусть розыск и "Неман" катятся
ко всем чертям! А потом Андрей его разбудит.
Закончив свои рапорта, Андрей отправился во взвод охраны и, улучив
момент, вынес оттуда подушку. Не рискуя проходить с ней по коридору отдела,
он передал ее в форточку Таманцеву - тронутый такой заботой, тот даже
улыбнулся. И, возвратясь в кабинет, Андрей решился задать вопрос, занимавший
его в этот час: а что будет, если ни сегодня, ни завтра поймать
разыскиваемых не удастся?
- Что?.. Москва шутить не станет... - мрачно сказал Таманцев. - Каждому
поставят по клизме... На полведра скипидара с патефонными иголками, -
уточнил он.
И после короткой паузы, словно утешая Андрея, добавил:
- Ты-то молодой... И меня, как рядового чистильщика, Москва наказывать
не станет - мы для них не фигуры!.. А уж Эн Фэ, Паше и генералу отмерят на
всю катушку - это как пить дать... За что?! - вдруг возмущенно воскликнул
он.
Добытая Андреем подушка не пригодилась - поспать Таманцеву в это утро
не удалось. Что-то там изменилось, и вскоре он, Алехин и еще человек
двадцать розыскников Управления контрразведки фронта на нескольких
автомашинах поспешно выехали в район Шиловичского леса.
Туда же в определенное место, южнее Каменки, Алехин велел прибыть к
тринадцати ноль-ноль и Андрею с одним из офицеров комендатуры - по указанию
Полякова или Голубова.
С момента отъезда Алехина и Таманцева Андрей находился в непрерывном
ожидании. Подумав, что о нем просто забыли, и томясь своей бездеятельностью,
он намеренно сунулся на глаза Полякову, выходившему из отдела, -
подполковник ответил на приветствие, но ничего ему не сказал.
Полуторка вернулась часа через два; Хижняк нашел Андрея и позвал его
обедать. Никаких распоряжений не поступало, и, подумав: когда еще придется
поесть? - Андрей отправился на кухню.
После жирных густых щей повар, земляк Хижняка, навалил им полные, с
верхом миски вареного мяса и пообещал еще на третье "какаву".
Так плотно Андрей давненько не ел; впрочем, сегодня всех кормили без
ограничений, как на убой; даже белый хлеб, нарезанный толстыми ломтями, без
нормы лежал на столах.
Андрей макал вилкой куски свинины в персонально для них выданное
Хижняку блюдечко с горчицей, когда в комнату-столовую, где находилось еще
десятка два человек, - вбежал какой-то старший лейтенант и с порога
закричал:
- Из группы капитана Алехина здесь кто есть?
- Я... - с набитым ртом, покраснев, проговорил Андрей. - М-мы...
- Что же вы здесь сидите?! - возмутился старший лейтенант. - Идемте,
возьмете представителя комендатуры. И немедленно выезжайте!
Когда они обогнули здание отдела, он показал Андрею высокого нарядного
офицера, стоявшего к ним спиной невдалеке от крыльца, а сам,
взволнованно-озабоченный, тут же исчез.
В офицере Андрей узнал помощника военного коменданта города, молодого
статного капитана с выразительными продолговатыми глазами на тонком красивом
лице.
Когда, впервые заехав здесь, в Лиде, в комендатуру, Андрей увидел
капитана, то ему подумалось, что где-то когда-то он уже встречал этого
человека. Но как ни силился Андрей, припомнить он не смог, а спросить не
решился:
даже со старшими по званию капитан разговаривал без выражения
почтительности и, пожалуй, несколько надменно, а на Алехина и вообще не
взглянул; он сидел за высоким барьером и, регистрируя командировочное
предписание, не поднял глаз от бумаг.
- Вот гусь, а?.. - ругался тогда Таманцев: ему капитан особенно не
понравился. - Его лбом башню тяжелого танка заклинить можно, а он здесь
окопался! И вознесся - никого не замечает! Пижон! Тыловая гусятина! Да я на
него облокотился!
Таманцев стоял в стороне у дверей, к барьеру не подходил и, конечно, не
сказал Андрею, что во время предыдущего приезда в Лиду имел неприятное
столкновение с капитаном: проходя по улице, не поприветствовал помощника
коменданта, тот остановил его и публично отчитал...
Торопливо прожевывая на ходу и сожалея в душе, что не удалось попить
"какавы", Андрей подошел к капитану и, козырнув, проговорил:
- Т-товарищ к-капитан, в-вы из к-комендатуры?.. Идемте с-со м-мной...
Хижняк, обежавший здание с другой стороны, уже успел сесть в машину и
завести мотор. Став на подножку, Андрей шепотом официально сообщил ему, что
к тринадцати ноль-ноль, то есть через сорок минут, им надлежит быть южнее
Каменки - Хижняк крепко выругался - и приказал жать на всю железку.
Возможно, надо было предложить помощнику коменданта сесть в кабину, но
пока Андрей говорил с Хижняком, капитан, помедлив, залез в кузов и устроился
там на ящике. Нарядно-осанистый, в отличной форменной фуражке с черным
бархатным околышем, он, возвышаясь над бортами, явно бросался в глаза, и
Андрей, помня указание Алехина - прибыть в назначенное место, не привлекая
по дороге чьего-либо внимания, - велел:
- С-сядьте ниже, к к-кабине!
Капитан послушался и не торопясь и, как показалось юноше, с весьма
недовольным видом опустился на грязные доски кузова. Андрей не сел - упал
рядом: полуторка, резко набирая скорость, рванулась как подхлестнутая.
Женщины с корзинками и сумками тянулись с базара;
проехал "додж", полный шумных танкистов в черных шлемофонах; у большого
костела в тени каменной ограды теснились прихожане; громыхая по булыжнику,
медленно катилась телега с привязанной к задку комолой коровой; со станции
доносились гудки паровозов; высоко-высоко, еле различимые в солнечном небе,
барражировали истребители.
Город жил своей обыденной жизнью, ничуть не подозревая, что в этот час
тысячи бойцов, сержантов и офицеров изготовились к проведению крупнейшей
войсковой операции. Еще большее число военнослужащих, как сказал Таманцев,
участвовало в чрезвычайных розыскных и проверочных мероприятиях по делу
"Неман". И среди этих многих тысяч лишь офицеры контрразведки знали о рации
КАО, о стратегическом значении разыскиваемой группы, знали суть
происходящего, и от сознания, что и он, Андрей Блинов, принадлежит к числу
столь немногих избранных, юноша чувствовал себя счастливым и необычайно
сильным.
Хижняк старался вовсю: они стремглав пролетели по улицам и через
какие-то минуты, оставив город позади, мчались по шоссе.
Капитан трясся в кузове подле Андрея с тем же горделиво-важным видом,
что и в комендатуре. На нем был складный, прямо с иголочки китель с ярко
сверкавшими на солнце золотистыми погонами и пуговицами, светло-синего,
довоенного сукна брюки и новенькие сапоги с длинными узкими голенищами.
Подшитые ровнехонько, свежее свежего манжеты виднелись из рукавов; складки
на брюках были отутюжены; от лакированного козырька фуражки и до черного
зеркала сапог все на капитане было новенькое, аккуратное, блестящее и весьма
неуместное в старом, видавшем виды кузове.
Чтобы не запачкать костюм, он, подложив под себя шелковый носовой
платок, сидел в метре от бочонка с бензином и старался одеждой ничего не
касаться; дважды он поглядывал на часы, как бы давая понять, что человек он
занятой и у него на счету каждая минута.
Андрей дружелюбно посматривал на капитана и даже улыбнулся, собираясь
заговорить, но тот и взглядом не удостоил его.
Вспомнив вдруг о письме матери, Андрей вынул его - когда еще выдастся
свободная минута? - и начал читать. При этом он скосил глаза и увидел, что
капитан демонстративно смотрит в другую сторону.
Письмо матери Андрея и порадовало, и опечалило, и вызвало некоторую
досаду.
Сережка Кузнецов был отличный мальчишка, а в Милочку Андрей в первом
классе действительно влюблялся, и не верилось, что их уже нет, как нет в
живых и еще семи его одноклассников.
Хлопоты матери удивили Андрея своей неуместностью и
безосновательностью. Боже мой, чем она озабочена?! "Ножки", "чулочки",
"посылочка с продуктами"... Он, Андрей, участвует в розыскных мероприятиях
стратегической без преувеличения важности, занимается делом, взятым на
контроль Ставкой Верховного Главнокомандования, а тут... ерунда, какая может
прийти в голову, наверно, только женщине, и то гражданской. "Мещанство,
тыловое мещанство..." - огорченно подумал Андрей.
И еще обижается, что он редко пишет. Да знала бы она... Самое обидное,
что он даже намеком не может сообщить ей, чем занимается.
Сунув письмо матери в карман, Андрей взглянул на часы - было начало
второго, - привстав, перегнулся в кабину и громко сказал:
- Х-хижняк, м-мы опаздываем... Ж-жми, дорогой, ж-жми!
- А я что делаю?! - свирепо закричал Хижняк.
Андрей с озабоченным видом сел на место. То, что они не успеют к
назначенному Алехиным времени, стало ясно еще на аэродроме - выехали позже,
чем следовало. Но теперь это Андрея по-настоящему обеспокоило, и он с
тревогой думал о возможных последствиях их вынужденного опоздания.
Это был, наверно, самый ответственный день в его жизни, главной своей
задачей он сейчас полагал не допустить и малейшей ошибки и, естественно, не
мог не волноваться.
Хотя Хижняк знал дорогу и ориентировался не хуже его, он на всякий
случай смотрел вперед, несколько раз перегибаясь через борт, с опаской
поглядывал на скаты (будто это могло что-нибудь дать) и все время со страхом
прислушивался к шуму мотора: вдруг откажет - и тогда они вообще не доедут до
места.
Капитана же словно ничто не интересовало. Он смотрел с холодно-важным
безразличием и каким-то недовольством, его взгляд, ни на чем не
останавливаясь, безучастно скользил по перелескам, чересполосице полей и
редким хатам, и лицо, как казалось Андрею, говорило: "Борьба со шпионажем?..
Подумаешь, эка невидаль? Я и не такими делами занимаюсь!.."
"А все-таки я его где-то встречал!" - размышлял Андрей, подпрыгивая в
кузове и опираясь руками, чтобы смягчить толчки; ощущение, что он прежде
когда-то видел этого человека, не оставляло его, но вспомнить: где? - он не
мог, а заговорить не решался.
68. ПОМОЩНИК КОМЕНДАНТА
Между тем капитан всю дорогу переживал, как неудачно сложился этот
праздничный для него день. Размышлял он при этом невесело и вообще о своей
службе в комендатуре, где после ранения, как ограниченно годный, он торчал
уже два месяца, тоскуя по родному батальону и поминая недобрыми словами
немецкую пулю, медицину и отдел кадров.
На восемь часов вечера у него было условлено свидание с девушкой из
эвакогоспиталя, в котором он весною лежал. Для этой гордой и, как ему
казалось, неприступной ленинградки с погонами лейтенанта медицинской службы
он был вовсе не грозным помощником коменданта города, надменно-официальным,
каким его знали военнослужащие, а просто Игорем, излишне самолюбивым и
обидчивым, но симпатичным, а главное, интересным и - в последнее время -
желанным парнем. Так, во всяком случае, она его понимала и так говорила, не
зная, впрочем, о нем, пожалуй, самого существенного, того сокровенного, что
он тщательно на войне от всех скрывал.
Еще позавчера при последней встрече они договорились, что он придет
сегодня к восьми часам, и больше она ничего не сказала. Но от ее ближайшей
подруги - строго по секрету - он узнал, что у Леночки ныне день рождения и
будет небольшое торжественное застолье - кроме него, приглашены еще две
подружки, а также начальник ее отделения, молодой красавец грузин, как
говорили, талантливый хирург, к тому же игравший на гитаре и вызывавший у
помощника коменданта острую неуемную ревность.
В его жизни это было не первое сильное увлечение.
Перед войной он влюбился в одну будущую актрису, студентку театрального
института, и других девушек не замечал. Однако осенью сорок первого, когда
он уже находился на фронте, связь между ними внезапно прервалась - она
уехала в эвакуацию и как в воду канула. Болезненно переживая, он многие
месяцы пытался ее разыскать, увы, безуспешно, она же, очевидно, и не
пыталась: знала его московский адрес, однако среди писем, пересылаемых
матерью, от нее ничего не было.
Позже, под Сталинградом, он увлекся по-настоящему переводчицей из штаба
дивизии, приехавшей на пару часов в полк опросить немцев, захваченных его
ротой. За ужином они разговорились; она оказалась москвичкой и более того -
училась в соседнем с его домом институте.
Спустя неделю он отправил ей с оказией шутливую несмелую записку, не
рассчитывая получить ответ, но она ответила хорошим, теплым письмом.
Переписка продолжилась, они обменивались дружескими посланиями каждую неделю
и к моменту окружения немецкой группировки уже перешли на "ты".
В середине декабря была еще одна чудесная встреча, когда его вызвали в
штаб дивизии и затем он гулял с ней морозной ночью несколько часов. Мела,
крутила свирепая поземка, в отдалении размеренно била корпусная артиллерия,
из темноты время от времени слышались окрики часовых. Трижды заснеженную
степь вокруг ярко освещали САБы*, сбрасываемые немецкими самолетами, и он
видел рядом ее пунцовое от мороза, прекрасное лицо. Она была в валенках и в
полушубке поверх ватного костюма, а он, являвшийся перед тем к начальству, -
в шинели и в сапогах. Чтобы не замерзнуть, они непрерывно ходили и даже
грелись пробежками, и все же он продрог до костей, но был счастлив как
никогда. В конце этого сказочного, так запомнившегося ему свидания она
предложила, если позволят обстоятельства, встретить Новый год вместе.
Эта идея захватила его. По счастью, полк вывели во второй эшелон, и все
складывалось как нельзя благоприятно. Он понимал: ей легче отлучиться, чем
ему оставить на ночь роту. Вместе с ординарцем он вылизал земляночку и
выпросил на эти сутки у других ротных лучшую в полку табуретку и вполне
приличный несамодельный стул. Как раз в это время один из офицеров, ездивший
с машиной в дальнюю, за сотни километров командировку, привез заодно с
севера три елки. По приказанию командира полка их роздали по веточке во все
землянки и блиндажи, и ему досталась небольшая, короткая, но густая пахучая
лапа. Поставленная на крохотном самодельном столике под журнальным портретом
Верховного Главнокомандующего, она стала главным и редкостным украшением - в
безлесной степи, вблизи от передовой о елке можно было только мечтать.
----------------------------------------
* САБ - светящая авиационная бомба, предназначенная для освещения
местности.
---------------------------------------------------------------
31 декабря с сержантом из его роты, ехавшим по делу в штаб дивизии, он
отправил переводчице только что врученную ему посылочку - подарок от
тружеников тыла: флакон духов, шерстяные варежки и пачку печенья. Внутрь
вложил торжественно-шутливое приглашение, написанное "высоким штилем". В
самом конце предложил: если она пожелает, его "верный оруженосец" (имелся в
виду сержант) будет ее сопровождать.
День минул, и, томясь ожиданием, он то и дело выходил из землянки и
всматривался в темноту в том направлении, откуда они должны были появиться.
Он ни разу не звонил ей в дивизию, зная, что разговоры могут слушать и от
нечего делать слушают телефонисты, и никак не желая делать сокровенное,
дорогое достоянием чужих ушей. В одиннадцатом часу, однако, не выдержав, он
соединился через полк с дивизионным коммутатором и, не зная номера, назвал
фамилию майора, ее начальника, к которому он с самого начала без каких-либо
к тому оснований ее ревновал. Ответил чей-то юношеский тенор, но там, в
штабном блиндаже, было весело, возможно, уже выпивали, звучали оживленные
голоса, в том числе и женские. Он попросил майора, но когда тот подошел,
сразу положил трубку: ему явственно показалось, что среди других он
расслышал и ее радостный голос, - от обиды и огорчения он чуть не закричал.
Это было настолько чудовищно неожиданным, что немного погодя, утешая
себя, он подумал, что от штаба дивизии до его землянки каких-нибудь пять
километров и за полтора с лишним часа она еще вполне может успеть, особенно
в сопровождении сержанта.
Успокоение, однако, оказалось недолгим. В двенадцатом часу, вызвав
ординарца, он хватил с ним по стакану неразбавленного спирта и в полном
молчании принялся есть с таким ожесточением, будто главным теперь было
уничтожить все припасенное и добытое не без труда на этот праздничный ужин.
Они усиленно работали челюстями, когда вернулся наконец сержант, ввалился в
землянку усталый, озябший и, прикрыв за собой дверь, молча и виновато достал
из вещмешка посланную с ним посылочку.
В первое мгновение капитан (он тогда был еще старшим лейтенантом), уже
охмелевший, буквально задохнулся в приступе ревности, обиды и оскорбления,
окончательно поняв, что она действительно предпочла ему другого или просто
другое общество. Схватив перевязанный красной ленточкой сверток, он вбросил
его в раскаленную железную печурку и в душе проклял ее.
Он подумал, предположил плохое, а случилось самое худшее: прошлой ночью
ее убило в соседнем полку, разметало на кусочки прямым попаданием снаряда в
штабной блиндаж. Какое-то время он ходил совершенно потерянный.
Влюбился он, стало быть, не впервые, но такого, как теперь, с ним еще
не случалось.
Верно, только из-за Леночки смирился он на время со столь постылой ему
комендантской должностью, решив потерпеть еще месяц-другой и лишь тогда
добиваться переосвидетельствования и снятия ограничения, в чем ему уже
дважды отказывали. Он был непоколебимо убежден, что во время войны мужчины
должны воевать, а находиться в тылу, имея руки и ноги, постыдно. Поэтому-то
он и отказывался категорически от оформления брони и демобилизации, чего
добивались настойчиво в Москве его именитые педагоги.
Отношения с Леночкой развивались так, что вот-вот ему следовало
высказаться, объясниться, соперничество грузина по-настоящему беспокоило, и
сегодняшний вечер имел потому особое значение.
Узнав про день рождения, он помчался наутро к портному, который шил ему
парадную форму, и просил все ускорить и сделать на сутки раньше. Чтобы
стимулировать срочность, пообещал сверх условленной платы еще консервы из
своего доппайка и сахар.
С этим костюмом вообще было немало хлопот. Отрезы он получил еще в
полку до ранения, потом обменял их с придачей на лучшие - довоенной
выработки сукно - у старика интенданта, который польстился на его трофейный
"вальтер" в генеральской кобуре и пристал как с ножом к горлу. Потом
недоставало бортовки для кителя и достойных золотых пуговиц, не было и
хорошего надежного мастера. И лишь неделю назад все наконец устроилось.
Сегодня рано утром по дороге в комендатуру он заскочил к портному еще
раз напомнить, что к вечеру - кровь из носа! - костюм должен быть готов. К
его удивлению и радости, пошитый китель, сверкая пуговицами и погонами, уже
красовался на манекене, а брюки отглаживались тяжелым утюгом.
Этого лохматого старикашку с его невероятным местечковым акцентом и
вечной каплей на кончике носа, угодливо-старательного, как и все
ремесленники здесь, в Западной Белоруссии, знакомые офицеры рекомендовали
как хорошего мастера. Сшитый им костюм превзошел, однако, все ожидания. И
брюки, и китель сидели на капитане без единой складки или морщинки, как
вточенные, на удивление эффектно облегая его отличную фигуру. Это было
произведение настоящего искусства, работа, вполне достойная не
провинциального портного, а столичного, генеральского, если даже не
маршальского.
Единственно, что оставалось - проколоть и заштуковать дырочки для
орденов, о чем он и сказал.
- Пять минут! - с готовностью воскликнул старик.
Но сделать это следовало аккуратно, с предварительной прикидкой и
разметкой на груди кителя. И капитан попросил старика через час прийти в
комендатуру, где в сейфе он хранил свои награды: как и оружие, держать их на
частной квартире не рекомендовалось.
К боевым орденам и медалям у капитана было самое пиететное отношение.
Он считал, что надевать их надо только по большим праздникам, три-четыре
раза в год, чтобы не принижать, не опрощать повседневной ноской. Для будней
же были учреждены орденские планки, до фронта они, правда, еще не добрались,
но в Москве их доставали, и капитан в письмах домой настойчиво просил
раздобыть.
Навестивший его незадолго перед тем отец - начальник политотдела
гвардейского танкового корпуса на соседнем фронте - привез ему в подарок
отменные хромовые сапоги и форменную офицерскую фуражку, так что экипирован
он теперь был на славу.
Чтобы "обжить" китель и брюки и чувствовать себя в них к вечеру
привычно и непринужденно, капитан не стал их снимать, а старое
обмундирование завернул в газеты и занес к себе на квартиру. Из-за этого он
опоздал на какие-то минуты и, когда появился в кабинете коменданта, где уже
были собраны офицеры, получил замечание от майора, а далее все пошло совсем
наперекосяк.
Выяснилось, что особистами - так он про себя называл контрразведчиков -
проводится какое-то ответственное мероприятие, или "операция", и офицеры
комендатуры до специального распоряжения поступают в полное подчинение
контрразведки. По окончании совещания всем надлежало ехать к месту сбора -
на аэродром.
Второй день происходило нечто необычное. Еще вчера утром в комендатуру
приехал гарнизонный особист и строго конфиденциально сообщил офицерам, что
разыскивается группа неизвестных, представляющих особую опасность, и, вынув
листок бумаги, описал ориентировочно внешность двоих, вернее фигуры, рост и
возраст, сказал, что один из них предположительно говорит с украинским
акцентом.
Майор, хронический язвенник, отиравшийся в комендатурах четвертый год,
все знавший и понимавший, заметил отсутствие особых индивидуальных примет и
приблизительность описаний внешности. И особист сказал, что, к сожалению,
"пока не удалось дыбыть" точные словесные портреты, и это, безусловно,
усложняет розыск.
Затем, еще раз предупредив о неразглашении, он ознакомил офицеров с
последней очередной, совершенно секретной мерой по защите воинских
документов от подделок немцами - показал им точку вместо запятой посреди
фразы в одной из граф командировочного предписания.
Бланки с этой специальной типографской опечаткой были задействованы
вечером 31 июля, следовательно, все военнослужащие с документами, выданными
в августе и не имеющими этого условного знака, подлежали немедленному
задержанию.
Показанное им для наглядности предписание офицеры рассматривали молча;
каждый из них за дежурство проверял и регистрировал десятки и сотни таких
документов, но никто не обратил внимания на эту точку.
Во время беседы особист дважды сказал о личной ответственности
присутствовавших и о необходимости предельно усилить бдительность.
Следствием его визита, инструктажа и призывов к бдительности стало то,
что только до полуночи в городе было задержано восемь человек, имевших
некоторое сходство с описанными им лицами; всех их после проверки,
проводившейся самим особистом, - он прочно занял один из кабинетов -
пришлось отпустить.
Об этом сегодня на совещании майор сказал как о недоработках в
деятельности вверенной ему комендатуры. Потребовав в заключение от
подчиненных самой высокой бдительности, он поднялся и сообщил:
- Через десять минут выезжаем. Всем иметь при себе личное оружие и
удостоверение на право проверки документов. Машина во дворе.
Капитан спросил, когда, хотя бы предположительно, закончится "операция"
и как скоро они освободятся, но майор этого не знал.
Вместе с другими помощник коменданта вышел из кабинета. Офицеры хвалили
костюм, щупали материал и со смехом интересовались: куда это он с утра так
вырядился?.. уж не на "операцию" ли?.. Он отвечал рассеянно, думая о своем,
- даже слушая майора, он усиленно соображал, как теперь лучше все устроить.
Старик портной с обтерханным портфельчиком в руке, держа засаленную
шляпу и растерянно озираясь, уже ждал в дежурной комнате. Пригласив его в
свой кабинет, капитан торопливо открыл сейф и, вынув сложенный втрое кусок
сукна, развернул его на столе.
- О-о! - увидев ордена и медали, воскликнул старик и утер каплю с
кончика носа.
А капитан уже звонил в госпиталь, чтобы поздравить новорожденную и
предупредить ее о возникших у него обстоятельствах.
Девушка была занята в операционной, к телефону подошла ее подруга -
одна из приглашенных на вечер, - и капитан сказал ей, что должен срочно
отлучиться по делам службы, но сделает все, чтобы вернуться вовремя, и
просил передать виновнице торжества его предварительные поздравления.
Старик между тем достал из портфельчика плоскую коробочку, открыл ее и,
вдев нитку в иголку, в полной готовности ожидал.
- К сожалению, сейчас не получится, - положив трубку, сказал капитан. -
Я должен немедленно уехать. Срочное дело, - пояснил он, так как портной
смотрел на него, не понимая. - Я зайду к вам в семь часов вечера. Вы будете
дома в семь часов?.. Отлично!.. И еще у меня к вам большая просьба...
Возможно, у меня будет туго со временем. А сегодня день рождения... одной
девушки. Я договорился насчет букета... понимаете, цветы. Это рядом с вами.
Вы не могли бы часов в пять сходить за ними и принести к себе?.. Я вас
отблагодарю!
Как только старик ответил согласием, капитан вынул сероватую
сторублевку и положил на портфельчик. Старик взял бумажку, прежде чем
спрятать во внутренний карман пиджачка, оглядел и с улыбкой заметил: капитан
такой красивый, женщины, наверно, и так умирают - зачем же тратиться на
цветы?
За окном энергично сигналила машина. Помощник коменданта писал адрес на
клочке бумаги, а старик, припомнив, невесело сказал, что он тоже однажды
покупал цветы.
- Только один раз? - удивился капитан.
- Так, - подтвердил старик.
Он пояснил, что было это сорок лет тому назад, в девятьсот четвертом
году, цветы он покупал своей будущей жене и, вздохнув, сообщил, что ее убили
немцы здесь, в Лиде, и детей его убили, и внука тоже.. Зачем он уцелел?
Капитану стало жалко этого старого обездоленного человека, только раз в
своей жизни покупавшего цветы, - сам он перед войной тратил на букетики и
букеты для будущей актрисы значительную часть стипендии. И, вспомнив свое
обещание, он поспешно достал из нижнего отделения сейфа консервы и сахар.
Старик из вежливости отказывался, а капитан засовывал банки в его
портфельчик, когда дверь распахнулась и на пороге вырос майор. Он взглянул
на своего помощника, и лицо его перекосилось.
- Вам что, требуется отдельное приглашение?.. Вы не слышите - вас ждут!
- Товарищ майор, я должен заскочить переодеться. Я немного задержусь. Я
не знал...
- Никаких переодеваний! - возмущенно закричал майор. - Немедленно в
машину! - приказал он и захлопнул дверь.
Подумав секунды, капитан засунул в портфельчик сверток с орденами и
медалями, предупредив:
- Только не потеряйте!
Затем схватил листок бумаги и быстро набросал несколько строк. Сложил
пополам, сунул в конверт и написал наверху адрес.
- Если я задержусь и до восьми часов меня не будет, убедительно прошу -
отнесите цветы вместе с письмом вот по этому адресу. Это от вас недалеко. Я
вам заплачу. И дам еще продуктов. Только, ради бога, побрейтесь и немного
приоденьтесь! Там сегодня праздник - понимаете?.. Идемте!.. - Помощник
коменданта на ходу засунул конверт старику в карман.
А на аэродроме, куда мчались как по тревоге, пришлось проторчать без
дела около трех часов. Им указали место невдалеке от отдела контрразведки,
рядом по обе стороны также спали, лежали на траве, сидели и курили группы
офицеров из частей по охране тылов фронта.
Все складывалось до обидного нелепо. За время этого вынужденного
безделья можно было не раз успеть переодеться, закончить с кителем и даже
самому отобрать цветы для букета - но как отлучиться?.. Когда начнется
"операция", никто толком не знал и не мог сказать; неизвестно было даже, для
чего конкретно всех здесь собрали.
Майор, комендант города, прихваченный, как оказалось, еще с ночи
сильнейшим приступом своей болезни и оттого такой раздражительный и злой, с
посеревшим, страдальческим лицом лежал отдельно, завернувшись в шинель, и,
придерживая руками живот, тихонько кряхтел. Капитан - боясь запачкать,
зазеленить костюм, он, не присев и на минуту, все время прохаживался возле
своей группы, - наконец не выдержав, подошел к нему и, наклонясь, спросил,
не может ли чем-либо ему помочь.
- Оставьте меня в покое! - наморщась, не своим, плаксивым голосом
проговорил майор.
Без четверти двенадцать всем было приказано построиться, и тут же из
светлого здания отдела контрразведки появилась группа офицеров.
Возглавлявший ее маленький лобастый подполковник в длинной мешковатой
гимнастерке, став перед строем, сделал последние, очевидно, наставления.
Он говорил картаво, негромко, и слушали его в полной тишине. Речь его
была толковой, деловито-немногословной, но упоминаниями о чрезвычайной
важности мероприятия, о том, как коварен враг, о необходимости особой
бдительности и личной ответственности каждого, повторяла вчерашние
высказывания гарнизонного особиста и сегодняшние - коменданта города.
Капитану, убежденному, что в армии все должно пониматься и выполняться с
полуслова, без каких-либо повторений и рассусоливания, это, естественно, не
понравилось.
Поучений капитан не любил, как не любил и самого слова "бдительность".
К тому же, как и большинство людей, он был совершенно убежден, что встреться
ему в жизни шпион или диверсант - он тотчас распознал бы его.
Подполковник не только внешне не был военной косточкой: он почти не
употреблял повелительной формы, говорил то и дело "прошу", "пожалуйста", что
также обличало в нем штатского, интеллигентного по природе человека.
Особо он подчеркнул, что указания офицеров контрразведки все
привлекаемые должны выполнять точно и без какого-либо промедления, и в
заключение сказал:
- Довожу до вашего сведения, что каждый, кто своими действиями прямо
или косвенно поможет поимке разыскиваемых, будет сейчас же представлен к
правительственной награде.
Это капитана даже несколько покоробило. Он участвовал во многих тяжелых
боях со значительно превосходящими силами противника и знал настоящую цену
наградам. А тут попахивало принижением и профанацией, принижением высокого,
священного: ловят трех или четырех человек, для чего собрали сотни людей, и
при этом заранее обещают боевые ордена.
Затем офицеров комендатуры отделили, и другой подполковник, из
контрразведки, вполне строевого вида, вместе с по-прежнему страдавшим
майором стал их распределять.
Когда была названа фамилия помощника коменданта, подполковник,
посмотрев в список, сказал:
- Группа капитана Алехина.
Но никто к помощнику коменданта не подошел, и никто не отозвался, и
тогда подполковник сказал одному из стоявших рядом с ним офицеров:
- Тут должен быть лейтенант из группы Алехина. Найдите его быстренько!
Этот офицер подвел капитана к зданию отдела контрразведки, велел ждать,
а сам отправился на поиски. Минут пять спустя из-за угла выскочил
молоденький лейтенантик с красным, вспотевшим лицом, козырнул и, все еще
прожевывая, заикаясь, проговорил:
- Т-товарищ к-капитан, в-вы из к-комендатуры?.. Идемте с-со м-мной...
На нижней губе у него в уголке рта прилип кусочек капусты, и капитан,
не терпевший неряшливости даже в боевых условиях, еле удержался, чтобы не
сделать ему замечание.
Как и другие, они направились к площадке, где стояло десятка два
автомобилей - в основном "виллисы" и "доджи", вымытые и надраенные, как на
парад, что даже бросалось в глаза. У некоторых на лобовых стеклах виднелись
пропуска "Проезд всюду!", положенные только высшему генералитету и
оперативным машинам контрразведки.
Миновав эти нарядные, вымытые машины, лейтенант подошел к старой,
замызганной полуторке с облупившейся и стертой краской на бортах кузова,
став на подножку, сунул голову в кабину и что-то зашептал шоферу. В ответ
послышалось крепкое ругательство.
Помощник коменданта не мог не оскорбиться: от него, капитана,
занимавшего к тому же ответственную должность, секретили то, что доверялось
сержанту-водителю. Скрепя сердце он залез в кузов и, подстелив носовой
платок, поместился на ящике, но лейтенант тут же предложил сесть ниже,
вскочил сам, машина рванула с места и помчала как на пожар.
Поглядывая на часы, помощник коменданта не без волнения, которое, как и
другие чувства, при желании умел скрывать, старался представить и
сообразить, сколько времени займет то, что называлось "операцией", - к
половине восьмого в любом случае надо бы вернуться в город.
Мысли о встрече с Леночкой, о вечернем торжестве более всего занимали
капитана, и настроение у него портилось с каждым часом. В такой день -
нарочно не придумаешь! - он вынужден то лететь сломя голову, то болтаться
без дела, выслушивать нескончаемые поучения и призывы к бдительности,
трясясь в грязном кузове, ехать неизвестно куда в распоряжение какого-то
капитана Алехина и - пожалуй, самое оскорбительное! - быть совершенной
пешкой, находиться все время в полном неведении относительно своих
дальнейших действий и назначения. Даже шоферу сообщали и доверяли больше,
чем ему!
Эта одуряющая тряска в мчавшей по булыжнику полуторке бок о бок с
бочонком бензина и желторотым лейтенантом, которого тоже приходилось
слушаться, и вовсе капитана раздражила. "Попался бы ты мне в городе, я бы
тебя привел в христианский вид!" - не без злости думал он, краешком глаза
оглядывая обшарпанные, должно быть, и не нюхавшие щетки кирзовые сапоги
Блинова; покосившуюся звездочку на пилотке, расстегнутый воротничок и
неразглаженную гимнастерку он успел заметить еще раньше, когда лейтенант
только подошел к нему.
Особистов капитан не любил, считая их привилегированными бездельниками
и людьми с излишним самомнением. "Кантуются по тылам, - был уверен он, - да
еще героями себя чувствуют!"
Примерно то же самое, только простодушно и без всякого раздражения,
думал о капитане и вообще о работниках комендатур Андрей Блинов.
69. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
Егорову
"Срочно!
Сержант Гусев умер от полученных ранений и возникшего общего заражения
крови сегодня, в 6ч. 25 мин. При проверке в батальоне его товарищи, шофера
Агафонов, Туманян и Белодед, подтвердили сходство предъявленного им для
опознания портсигара с тем, что имелся у Гусева, однако добыть
доказательства полной идентичности не представляется возможным.
Как выяснилось, портсигар Гусева в числе многих подобных был изготовлен
в начале этого года старшиной по прозвищу
"Коляныч" (предположительно - от имени Николай), механиком 294-го
Отдельного Ремонтно-Восстановительного батальона, который прошлой зимой
дислоцировался под Гомелем по соседству с частью, где служил Гусев. Как нами
установлено, в настоящее время 294-й ОРВБ находится в районе Сувалок, куда
тем же самолетом и отправлен опознаваемый портсигар для предъявления его
старшине по прозвищу "Коляныч".
Логинов".
ШИФРОТЕЛЕГРАММА
"Весьма срочно!
Платонову
Задержанных Вами без документов неизвестных, двое из которых по
признакам словесного портрета имеют сходство с фигурантами чрезвычайного
розыска, для установления личности необходимо срочно доставить в Лиду.
Немедленно перевезите всех троих под надежной охраной на Молодечненский
аэродром, где в ближайшие полчаса совершит посадку высланный нами "Дуглас"
(бортовой - 207).
Поляков".
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
"Весьма срочно!
Егорову
Сообщаю для сведения приказание Нач. Генштаба Красной Армии No..... от
19.08.44 г.
"При подготовке и проведении специальных мероприятий в тылах 1-го
Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов имели место следующие
недопустимые факты:
1. Из-за нераспорядительности и халатности интендантских служб 91-й
армии подразделения войск НКВД 1-го Белорусского фронта по прибытии к месту
назначения после трехсоткилометрового пути в течение четырех часов не могли
получить горячего котлового питания.
2. При движении автоколонны 18-го Краснознаменного погранполка в
результате поломки вышла из строя одна из машин. Командир 376-й гвардейской
танковой бригады гвардии подполковник Фильченков, несмотря на мою директиву
No...... от 18.08.44 г., с которой он был ознакомлен, и требование
представителя контрразведки выделить транспортную машину взамен сломавшейся
категорически отказался.
3. Нач. Отдельного фронтового склада ГСМ* No 1354 капитан Сухаревский
отказался отпустить бензин автоколонне маневренной группы войск НКВД 1-го
Белорусского фронта, мотивируя свои действия отсутствием у старшего группы
форменных требований НКО на горючее. Заправка автомашин была произведена с
опозданием, лишь после вмешательства вышестоящего командования.
Эти факты могли иметь место только вследствие недопонимания отдельными
офицерами всей важности проводимых специальных мероприятий и
безответственного отношения к директиве Генштаба No..... от 18.08.44 г.
Приказываю:
1. Заместителя командующего 91-й армией по материально-тыловому
обеспечению полковника Аверьянова за нераспорядительность подчиненных ему
служб от занимаемой должности отстранить и откомандировать в распоряжение
Управления кадров тыла Красной Армии для назначения с понижением.
2. Командира 376-й гвардейской танковой бригады гвардии подполковника
Фильченкова за невыполнение директивы Генштаба No..... от 18 августа 1944
года, в результате чего взвод 18-го Краснознаменного погранполка вынужден
был добираться на попутных и прибыл к месту назначения позже, чем следовало,
от занимаемой должности отстранить и откомандировать в распоряжение
командующего БТ и MB** фронта для назначения с понижением.
3. Нач. Отдельного фронтового склада ГСМ No 1354 капитана Сухаревского,
в результате самоуправства которого подразделения войск НКВД 1-го
Белорусского фронта задержались в пути и прибыли к месту назначения с
опозданием на 1 ч. 20 мин., от занимаемой должности отстранить, понизить в
звании до лейтенанта и назначить командиром взвода в одну из частей фронта.
Считаю необходимым еще раз обратить внимание всех командиров соединений
и частей 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов на то, что в связи
с проводимыми в тылах этих фронтов специальными мероприятиями все указания и
требования представителей военной контрразведки должны выполняться
беспрекословно и без малейшего промедления. Любые задержки и проволочки
будут расцениваться как невыполнение боевого приказа со всеми вытекающими
отсюда последствиями.
Антонов".
С настоящим приказанием ознакомьте начальников органов контрразведки
фронта. О всех случаях промедления с выделением людей и техники, а также о
недостатках в материально-тыловом обеспечении проводимых мероприятий
докладывайте немедленно.
Колыбанов".
----------------------------------------
* ГСМ - горючее и смазочные материалы.
** БТ и MB - бронетанковые и механизированные войска.
---------------------------------------------------------------
70. БУДЕМ ДЕЙСТВОВАТЬ ВМЕСТЕ
За Шиловичами после поворота влево Андрей приказал Хижняку сбавить ход
и стал высматривать ориентиры, сообщенные Алехиным. Большую старую стодолу
он увидел издалека, а немного погодя и два сросшихся дуба; от них следовало,
двигаясь строго по перпендикуляру, подойти незаметно к тому месту на опушке,
где углублялась в лес заросшая дорога.
Как только они поравнялись с этими деревьями, Андрей застучал в заднее
стекло кабины.
- С-сходим! - сказал он и, не дожидаясь, когда полуторка остановится,
соскочил на обочину.
Помощник коменданта поднялся и не торопясь выпрыгнул из машины; за всю
дорогу он и слова не вымолвил.
Сунув голову в кабину, Андрей, согласно указаниям Алехина, велел
Хижняку проехать вперед в Каменку и быть там до шестнадцати тридцати, а к
семнадцати часам вернуться и ждать с машиной где-нибудь здесь, но к старой,
заброшенной стодоле, которую они только что миновали, ни в коем случае не
приближаться - об этом особо предупредил Алехин.
Пока Андрей наставлял Хижняка, помощник коменданта, разминая отсиженные
ноги, отошел на десяток шагов назад, осмотрел свой костюм, поправил складки
на шароварах и заложил руки за спину.
- Идемте, - сказал ему Андрей. - Т-только с-совер-шенно н-незаметно...
- То есть как незаметно? Может, лечь и ползти по-пластунски? - вдруг
сильным мелодичным голосом язвительно спросил капитан.
- Если п-потребуется... - покраснев, проговорил Андрей и почувствовал в
эту минуту, что вполне разделяет отношение Таманцева к прикомандированным.
Они двинулись кустарником к лесу, и помощник коменданта беспокоился,
как бы не зазеленить или не разодрать о какой-нибудь сучок свой
замечательный новенький костюм, а Блинов, не менее озабоченный совсем иным,
то и дело останавливался и, подав ему знак - приложив палец к губам, -
напряженно прислушивался.
На пути оказалась большая поляна, и, чтобы не выходить на открытое
место, пришлось сделать немалый крюк. Затем кустарник вовсе кончился, они
находились метрах в пятидесяти от указанного Алехиным места, но от леса их
отделяла полоса мелкорослого, ниже пояса чапыжника, обойти ее было
невозможно: она тянулась в обе стороны насколько хватал взгляд, и Андрей
старался сообразить, как же преодолеть ее незаметно.
- П-придется п-ползти... - после некоторого раздумья огорченно сказал
он и в то же мгновение увидел, как на опушке в просвете уходившей в чащу
дороги неожиданно, словно из земли выросши, появился Алехин. Не выходя на
открытое место, он подзывал их энергичными жестами - мол, быстрее сюда!
Когда, миновав чапыжник, они очутились возле него, под прикрытием
деревьев, он, оглядывая помощника коменданта, приветливо представился:
- Капитан Алехин... Вы из комендатуры?
- Помощник коменданта города! - с достоинством уточнил капитан.
- Очень рад... Будем действовать вместе. Андрей начал объяснять, почему
они опоздали, но Алехин остановил его. Помощник коменданта в это время
достал из кармана коробку самого настоящего "Казбека", какого Андрей не
видел, наверное, с начала войны, взял папиросу и, разминая ее пальцами,
небрежным жестом протянул коробку Алехину.
- Благодарю! - отказался Алехин.
Андрей почему-то подумал, что помощник коменданта и ему предложит
папиросу, однако этого не случилось. Капитан опустил коробку в карман,
постучал мундштуком папиросы о розовый полированный ноготь большого пальца
и, обнаружив затем, что зажигалка осталась в старом обмундировании,
вопросительно посмотрел на Алехина, и тот понял его взгляд.
- Костя, - оборачиваясь, сказал он, - спички. Из кустов орешника со
стороны опушки вылетел брошенный чьей-то сильной рукой коробок спичек и упал
около офицеров. Кто такой Костя, Андрей не знал, но сообразил, что тот,
очевидно, ведет наблюдение: просматривает подступы от шоссе к лесу.
Подняв коробок, Алехин зажег спичку и протянул ее помощнику коменданта.
Затем, предупредив, что разговаривать в лесу можно только шепотом, стал
объяснять, что им конкретно предстояло.
- Как вам известно, - сказал он вполголоса капитану, - разыскивается
группа, представляющая значительную опасность для Действующей армии... По
имеющимся предположениям, они могут сегодня во второй половине дня появиться
здесь, в лесу. На путях их вероятного движения внутри массива будут устроены
засады - в одной из них мы и будем с вами участвовать... Наша задача:
проверка под видом комендантского патруля, в определенной обстановке, -
подчеркнул Алехин, - всех проходящих мимо нас по той дороге...
- Что означает - "в определенной обстановке"? - спросил помощник
коменданта.
- Засада с подстраховкой. На месте вы все поймете... Последовательность
проверки: сначала основные документы - удостоверения личности и
командировочные предписания. Затем второстепенные: расчетные и вещевые
книжки, продовольственный аттестат, быть может, наградные удостоверения и
другие документы... После этого необходимо ознакомиться с содержимым вещевых
мешков проверяемых или другого багажа...
- То есть как "ознакомиться"?.. Вы хотите сказать - обыскать? -
переспросил помощник коменданта.
- Нет. Так сказать я не хочу, а делать тем более. Этого надо
постараться избежать. Мы попросим их самих предъявить свои вещи для осмотра.
- Выходит, обыск на добровольных началах... А в смысле закона?.. Это
положено?
- Да, разрешено... Это необходимость... Я имею официальные указания, -
осторожно заметил Алехин.
"А я таких указаний не имею", - хотелось заявить капитану, но он этого
не сказал, а спросил:
- Какова моя роль? Что лично я должен делать?
- Что делать?.. Представитесь официально - назовете свою должность и
фамилию - и попросите предъявить документы для проверки. Вы приглашены,
чтобы мы действительно выглядели комендантским патрулем. - Алехин улыбнулся.
- Если они знают вас в лицо - а такая возможность не исключена: они были в
Лиде, - чтобы все выглядело как можно правдоподобнее. В момент проверки они
должны быть убеждены, что имеют дело с комендантским патрулем и что нас
всего двое.
- Правдоподобно... - Капитан чуть усмехнулся, одними губами. - Но
офицерские наряды посылаются только в черте города.
- Об этом знают немногие. А потом, бывают исключения: выезды на чепэ,
целевые проверки и тому подобное. Так что это несущественно... - Алехин
посмотрел на капитана и продолжал: - Значит, проверяем основные документы,
потом - второстепенные, а затем и вещи...
- Это тоже моя обязанность?
- Нет. Вы как старший наряда предложите им предъявить для осмотра
вещмешки или чемоданы - что у них будет - и показать содержимое. Остальное
делаю я. А вы должны страховать от возможного нападения, как это положено и
при комендантской проверке. На месте я вам покажу все в деталях...
- Вы сказали, что мы будем вдвоем, а лейтенант? - Помощник коменданта
указал взглядом на Блинова.
- Его с нами не будет. Он должен подстраховывать со стороны, из засады.
А мы будем вдвоем. Да, я обязан вас предупредить: во время проверки с первой
минуты и до самого конца требуется предельное внимание и осторожность...
- Знаю, - поморщился капитан. - Мне уже говорили.
- Возможно, я в чем-то и повторяюсь, но я должен вам пояснить... Цель
наших усилий: взять их с поличным или заставить проявить себя... Для того и
проверка с подстраховкой из засады... Зачем это делается?.. Понимаете, при
поимке врага случается и так - ни обыск, ни последующие допросы ничего не
дают...
- Насчет обысков и допросов, - усмехнулся помощник коменданта, - вам,
безусловно, виднее...
- Почему я вас предупреждаю о необходимости максимальной осторожности?
- продолжал Алехин, будто не замечая язвительной реплики капитана. - Мы с
вами будем своего рода живой приманкой... Понимаете, они видят перед собой
всего двоих, а о тех, кто в засаде, и не подозревают... Место там
безлюдное... Таким образом мы как бы провоцируем их, создаем им условия
проявить себя, показать свою истинную суть...
- И как... в чем же она может проявиться?
- Если это враг, скорее всего они попытаются нас убить.
- Да, перспективка не из приятных, - с улыбкой заметил помощник
коменданта. - Но она неоригинальна: на войне убивают - такова жизнь!..
Обязанности свои понял... Мне только немного неясно... Допустим, мимо вашей
засады кто-то проходит... И мы... вы их обыскиваете... А если они совсем не
те, кто вам нужен?.. Если это честные советские люди? Тогда что?
- Придется извиниться.
- И только?
- А что тут еще можно сделать?
- Не знаю...
