Владимир Богомолов. Момент истины (В августе сорок четвертого)
страница №6
...ете не только нам, но и сыну и всем полякам.- Не розумем.
От волнения она заговорила по-польски, слезы душили ее. Я принес
холодной воды; выпив весь стакан, она вытирала платком глаза и пыталась
справиться, взять себя в руки.
Она сидела передо мной сникшая, потускневшая, сразу утратившая всю свою
моложавость и кокетливость. Мать, терзаемая тревогой за жизнь и судьбу
единственного сына. Полька, мучимая мыслями о гибели соотечественников.
Так случается нередко. Сталкиваешься с чужой жизнью, с чужими
страданиями, хочется как-то утешить, подбодрить и - совесть требует -
оставить человека в покое. А ты вынужден тут же его потрошить, добывать
необходимую тебе информацию. Проклятое занятие - хуже не придумаешь.
Дав ей немного успокоиться, я перешел к делу, объяснил, что меня
интересуют эти двое офицеров. Поначалу она испугалась, что в ее доме
ночевали какие-то бандиты, и как бы в оправдание опять поспешно достала
талон комендатуры, разрешение на постой. Я сказал, что они не бандиты, но
заготавливать продукты в этом районе не имеют права, это не положено. И тут
она нашла для них определение "шпекулянты", и для нее все вроде стало на
свои места. Частная торговля, продажа и перепродажа продуктов на
освобожденной территории Литвы и Западной Белоруссии были весьма
распространены, и версия о какой-либо коммерции выглядела для нее весьма
убедительно.
Она охотно отвечала на все мои вопросы о Николаеве и Сенцове и,
безусловно, была со мною откровенна.
Имея разрешение на пять суток, они ночевали у нее четыре раза - одну
ночь где-то отсутствовали.
Уходили из дома рано, часов в шесть, возвращались с наступлением
сумерек, усталые, запыленные. Как она поняла, ездили по деревням на попутных
машинах. Чистили сапоги, умывались и, поужинав, сразу ложились спать.
В разговоры с ней не вступали, обращались только по какой-нибудь
надобности, и то в основном старший. Так, В первый вечер он интересовался
ценами на овец и свиней, на продукты, керосин и немецкое обмундирование, из
которого теперь многие, особенно крестьяне, предварительно перекрасив, шили
себе одежду. Как ей стало ясно, за несколько дней до этого они побывали на
базаре в Барановичах и сравнивали тамошние цены и здешние.
Были вежливы и приветливы, угощали ее сахаром, вареными яйцами,
привезенными якобы из деревни; в первый вечер дали ей полбуханки
солдатского, как она выразилась, "казенного", хлеба, а вчера - целый стакан
соли.
Все три года оккупации эти районы немцы солью не снабжали, она ценилась
буквально на вес золота, да и сейчас продавалась на базаре чайными ложечками
и стоила очень дорого.
Соль, щедро подаренная ей Николаевым, - я попросил показать - была
немецкая, мелкого помола, с крохотными черными вкраплениями - крупинками
перца, так он сам ей объяснил.
За месяц после освобождения города у нее на квартире останавливалось
более десяти офицеров, и почти все тоже делились с нею какими-нибудь
продуктами, но доброта последних постояльцев (полагаю, только теперь, после
моих вопросов) ее почему-то настораживала. Хотя ничего подозрительного в их
поведении вроде бы и не было.
Вчера они вернулись раньше обычного, перед грозой. Еще до их прихода
появился этот железнодорожник, спросил их, не называя фамилий, сел в кухне и
ждал.
Он поляк, но она его не знает, полагает, что приезжий, откуда-нибудь со
стороны Литвы: он говорил по-польски с мягким вильнюсским акцентом. Как она
полагает, он не рядовой железнодорожник, а какой-нибудь поездной
"обер-кондуктор" или другой небольшой начальник. Показался ей молчаливым и
замкнутым.
Он пробыл с офицерами свыше трех часов, вместе ужинали и распили
бутылку бимбера, привезенную, очевидно, этим поляком. О чем они говорили -
не знает, не прислушивалась.
Я поинтересовался, с кем еще они общались, кроме железнодорожника. Она
сказала, что дня три тому назад вечером встретила их у станции с двумя
какими-то офицерами, на внешность которых не обратила внимания, да в
полутьме и не разглядела бы, только заметила, что они "млоди". Это
определение ничего не говорило: женщине ее возраста и пятидесятилетние
мужчины могли показаться молодыми.
Выяснилось, что Николаев и Сенцов однажды уже уходили из дома через
соседний участок; они знали, что так ближе к центру города и дорога получше.
Вообще-то там вдоль края участка был раньше свободный проход, но неделю
назад соседка, поссорясь с Гролинской, закрыла калитку и забила ее досками.
Если бы они не наступили в темноте на грядку, то никакого скандала и не было
бы. Кстати, их уход не был для нее неожиданным - они заранее предупредили,
что вечером перейдут на другую квартиру, где есть сарай и куда прибудет
машина.
Разумеется, я спросил и о вещах: с чем эти офицеры появились в доме,
что и когда приносилось и уносилось. Впервые они пришли под вечер с двумя
плотно набитыми вещмешками; один исчез сразу, наутро, а второй дня два стоял
в их комнате под кроватью (она видела, когда убиралась), что в них было - не
представляет.
Затем я справился, в какое время Николаев и Сенцов вернулись в
воскресенье, 13 августа.
- В воскресенье...
Она подумала и сказала - после девяти, когда уже стемнело. Она
припомнила, что в тот вечер младший - "лейтнант" - еще мыл на кухне...
огурцы...
- А вас этими огурцами они не угощали?
- Не.
- А горьких огурцов у них в тот вечер не оказалось? Они не выбрасывали,
не помните?
- Не знаю... Не видела.
Все подозрительно лепилось одно к одному. Конечно, всякое бывает,
возможны самые невероятные совпадения и стечения обстоятельств. Однако не
многовато ли?
7 августа передатчик выходил в эфир из леса юго-восточнее Столбцов в
какой-нибудь сотне километров от Барановичей. На той же неделе Николаев и
Сенцов, по словам Гролинской, побывали в Барановичах на базаре.
Вещмешок (не исключено, что в нем находилась рация) унесли из дома рано
утром 13 августа - в день зафиксированного радиосеанса, часов за двенадцать
до него. По возвращении на квартиру Сенцов мыл для ужина огурцы... Огурцы
были найдены и на месте выхода передатчика - в тот вечер! - в эфир.
Позавчера Блинов видел Николаева и Сенцова на опушке Шиловичского леса
с вещмешком - спустя полтора часа они вышли к шоссе без вещмешка. Это
подкрепляло предположение, что в нем находилась рация, скрываемая где-нибудь
в лесу.
Объясняя Гролинской свое знание города, Николаев и Сенцов говорили, что
в июле уже были здесь, останавливались где-то на другой квартире, куда вчера
перед полуночью якобы и ушли. Однако среди военнослужащих, побывавших в Лиде
на постое с момента освобождения и до сего дня (по моей просьбе комендант
города проверил ночью все учеты как у себя, так и в обоих районах
расквартирования), офицеры Николаев Алексей Иванович и Сенцов Василий
Петрович регистрировались и значились лишь один раз - 12 августа, в день
появления у Гролинской.
Проще простого было связать воедино сведения о движении эшелонов в
перехваченной радиограмме и этого "гостя" - железнодорожника, его мягкий
вильнюсский акцент и выращиваемые только под Вильнюсом огурцы "траку",
обнаруженные на месте выхода рации в эфир.
И наконец, целлофановые обертки от сала, предназначенного у немцев для
парашютистов и морских десантников.
Без труда выстраивалась цельная, вполне достоверная картина... В группе
- четыре человека, и передачу с движения вели вчера двое других. Возможно,
те самые, кого Гролинская встретила с Николаевым и Сенцовым в темноте у
станции.
Железнодорожник, по всей вероятности, - связник или курьер-маршрутник.
Он прибыл, очевидно, из Прибалтики и после контакта с Николаевым и Сенцовым
уехал в сторону Гродно, в том направлении, где, судя по тексту перехвата,
как раз велось систематическое наблюдение за движением эшелонов.
А уходили они дважды через соседний участок из предосторожности: на
всякий случай, чтобы "сбросить хвост", если за ними попытаются следить.
Все легко и достоверно раскладывалось по полочкам, до того легко, что я
заставлял себя не делать до времени выводов и критически относиться даже к
самым очевидным фактам и совпадениям.
Имелись и небольшие противоречия, из них лишь одно обстоятельство
по-настоящему колебало все правдоподобное и весьма убедительное построение:
целлофановые обертки они оставили на виду, в пепельнице, а те, кого мы
разыскивали, люди бывалые, весьма осторожные, этого, надо полагать, никогда
бы не сделали. Впрочем, и на старуху бывает проруха, чем черт не шутит...
Более всего мне хотелось посоветоваться с Поляковым, но до следующего
утра, пока он не вернется в Управление, сделать это было, наверно,
невозможно.
Я подробно разъяснил пани Гролинской, что она должна предпринять, если
Николаев и Сенцов появятся у нее в доме или, может, встретятся ей на улице.
Затем распрощался, пожелав, чтобы Ежи вернулся живым и здоровым, и еще раз
попросил сохранить в тайне весь наш разговор. Она обещала.
С Николаевым и Сенцовым - подлинными или мнимыми - требовалось
немедленно определиться. Следовало срочно проверить их по словесным
портретам, составленным Таманцевым, и по приметам-... Срочно!
x x x
Минут десять спустя мы мчались к аэродрому. Блинов, когда я сообщил
ему, что этих двух офицеров в доме нет, что они ушли ночью через соседний
участок, заморгал своими пушистыми ресницами, как ребенок, у которого
отобрали игрушку или обманули. Затем, вздохнув, полез в кузов и тотчас
уснул. А я трясся в кабине, систематизируя и переписывая с клочков бумаги
каракули Таманцева - словесные портреты Николаева и Сенцова.
Из отдела контрразведки авиакорпуса я позвонил по "ВЧ" в Управление.
Поляков - он устроил бы все без меня - находился где-то в Гродно, и я
продиктовал текст запроса дежурному офицеру.
- Кто подписывает? - спросил он.
Этого я и сам еще не знал. Чтобы не беспокоить генерала, я попросил
соединить меня с его заместителем, полковником Ряшенцевым.
Тот выслушал меня и, чуть помедлив, сказал:
- Есть свежее разъяснение, что не следует злоупотреблять литерами
"Срочно!" и "Весьма срочно!". Применять их надлежит лишь в экстренных
случаях. У вас же оснований для экстренности я не вижу. Обыкновенная
проверка. Запрос я подпишу, но только обычный...
Я знал: на обычный запрос ответ может быть через трое или даже четверо
суток, что нас никак не устраивало. Мы не могли ждать, и я прямо сказал об
этом.
- Ничем не могу вам помочь. - Полковник положил трубку.
Тут я невольно позавидовал арапству Таманцева. Он в случае надобности
мог не моргнув глазом действовать от имени хоть маршала, хоть наркома,
нисколько не опасаясь последствий, а потом еще с обидой, если не с
возмущением уставиться на тебя: "Ну и что?! Я же не для себя, а для пользы
дела!"
Я опять соединился с Управлением; не хотелось, но, как ни крути,
приходилось обращаться к генералу.
- Он занят, - сообщил мне дежурный.
- Доложите: по срочном делу, - потребовал я. - Алехин от Полякова.
Прошло, наверно, около минуты, прежде чем в трубке раздался окающий,
грубоватый голос Егорова.
- Что там у вас? - вроде с недовольством спросил он и, хотя я рта не
успел открыть, предупредил: - Тише. Не так громко.
Я вспомнил, что у его аппарата сильная мембрана, и сообразил: в
кабинете кто-то посторонний и генерал не
желает, чтобы слышали, что я скажу. Тем лучше: если там кто-то сидит,
не будет вопросов и разговора по существу дела - пока нет результата, они
неприятны.
Я начал объяснять, успел произнести каких-нибудь три фразы и тут же
услышал, как по другому телефону он приказывает дежурному офицеру:
"Поставьте мою подпись под запросом, переданным Алехиным. Литер - "Весьма
срочно!". Ответ в Лиду. Передайте без промедления!"
Властности в его голосе вполне хватило бы на пятерых генералов.
Стальная категоричность и безапелляционность. Особенно впечатляюще
прозвучало "без промедления" и "весьма срочно". Указания же насчет этого
литера его будто и не касались, он даже не выслушал мои обоснования.
- У вас все? - спросил он меня затем.
- Да.
- Вы хорошо зацепились, надежно?
- Как сказать... - неопределенно проговорил я; у меня защемило под
ложечкой: полагаясь на Полякова, он, очевидно, не вникал в обстоятельства
дела и считал, что мы ведем разыскиваемых и возьмем их сегодня или завтра,
как только выявим их связи, а у нас практически ничего не было.
- Не теряйте время! Лишне вокруг да около не ходите. Вы меня поняли?
- Да, - с трудом вымолвил я.
- Я жду результат! - по своему обыкновению, вместо "до свиданья" сказал
он и тотчас отключился.
40. ОПЕРАТИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
"Егорову
В тексте перехвата по делу "Неман" от 13 августа Вильнюс обозначен как
"Вильно".
Матюшин".
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
"Срочно!
Лида, Алехину
Сравнительным исследованием фонограмм перехватов по делу "Неман" от 7,
13 и 16 августа установлено наличие в разыскиваемой Вами группе двух
квалифицированных радистов. Анализ индивидуальных особенностей передачи и
радиопочерков свидетельствует, что один из них (перехваты от 7 и 13 августа)
окончил радиоотделение Варшавской разведшколы в местечке Сулеювек, а второй
(перехват от 16 августа) обучался в Кенигсбергской школе абвера у старшего
инструктора Адольфа Клюге.
Учтите эти обстоятельства при проведении розыска.
Егоров".
ЗАПИСКА ПО "ВЧ"
"Егорову
Управлением контрразведки 2-го Белорусского фронта 11 и 14 августа с.
г. захвачены немецкие агенты-парашютисты Пужевич Василь, Каминский
Александр, Олешко Андрей и Мацук Иван и Артюшевский Петр, окончившие
разведывательно-диверсионную школу в местечке Дальвитц близ Инстербурга.
Обеим группам, в ночь на 1 августа переброшенным в тылы фронта под
видом военнослужащих Красной Армии с заданием оперативной разведки, было
приказано:
а) связаться с агентурой, оставленной противником, и активно
использовать ее в шпионских целях;
б) собирать и передавать шифром по радио сведения о передвижениях и
районах сосредоточения наших войск, для чего под маской находящихся в
командировке офицеров фланировать на важнейших железнодорожных и шоссейных
коммуникациях Белорусских фронтов, ведя постоянное визуальное наблюдение и
прислушиваясь к разговорам на станциях и в местах скопления военнослужащих;
в) добывать советские воинские и гражданские личные документы;
г) захватывать одиночных офицеров и сержантов Красной Армии для их
допроса с последующим уничтожением.
Согласно показаниям арестованных агентов-парашютистов, подтверждаемым
закордонным источником, в Дальвитцской разведшколе абвера создано
специальное отделение, где обучаются настроенные антисоветски лица
белорусской национальности, имеющие военный опыт и хорошее физическое
развитие.
В апреле - июле сего года на этом отделении прошли интенсивную
агентурную подготовку 48 человек, отобранные из новогрудского,
барановичского и Слонимского батальонов, сформированных немцами при
мобилизации в так называемую "белорусскую краевую оборону" в марте месяце
сего года. По
окончании обучения 27 агентов, наиболее скомпрометированных
пособничеством оккупантам, были направлены на закрытый аэродром абвера под
Кенигсбергом, где после экипировки в форму военнослужащих Красной Армии и
разбивки на группы по 3- 4 человека помещались в отдельном бараке в ожидании
переброски.
По имеющимся у нас данным, в первых числах августа с. г. среди других
через линию фронта должны были быть переброшены группы, возглавляемые бывшим
командиром новогрудского батальона БКО Борисом Рогулей и ярыми
антисоветчиками, националистами Степаном Радько и Олесем Витушкой.
Одной из этих групп дано указание связаться с находящимся в настоящее
время на нелегальном положении в районе города Лида известным белорусским
националистом, резидентом германской разведки Сиповичем Николаем 1902 г. р.,
урож. гор. Пинска (неточно), по профессии адвокатом.
Сведения, содержащиеся в перехвате по делу "Неман" от 13.08.44 г.,
соответствуют заданиям, полученным агентурой, прошедшей подготовку на
специальном белорусском отделении Дальвитцской разведшколы, причем среди
переброшенных так же, как и в разыскиваемой Вами группе, имеются радисты,
окончившие Варшавскую и Кенигсбергскую школы абвера.
Не исключено, что передатчик с позывными КАО используется одной из этих
групп, действующей в тылах Белорусских фронтов. Также не исключено, что
Сипович Николай и есть "нотариус", упоминаемый в тексте перехваченной
шифрограммы.
Ваши соображения по поводу этой версии сообщите.
Подготавливаемая нами ориентировка с указанием установочных данных,
кличек и словесных портретов значительной части лиц, прошедших подготовку на
белорусском отделении Дальвитцской разведшколы абвера, будет вам сообщена в
течение суток.
Колыбанов".
41. АЛЕХИН
Я возлагал немалые надежды на разговор с Окуличем. Со слов лейтенанта
из отдела госбезопасности я знал, что Окулич в период оккупации был связан с
партизанами, прошлой весной во время массовых карательных операций немцев,
рискуя жизнью, около месяца укрывал у себя тяжело раненного комиссара
бригады Мартынова, чем спас его. Теперь Мартынов работал одним из секретарей
обкома
партии и, приехав недавно в Лиду, специально навестил Окулича.
- Наш мужик, партизанский, - сказал мне лейтенант. - Тихий он,
молчаливый... они все здесь такие... - И, очевидно повторяя чьи-то слова,
строго добавил: - И пока, мы не очистим область от всей нечисти, они другими
и не будут.
Однако я не сомневался, что Окулич расскажет мне все, что ему известно
о Николаеве и Сенцове, и охотно передаст позавчерашний разговор с ними.
Блинова я оставил в Лиде, поручив ему поиски в городе: в случае встречи
с Николаевым и Сенцовым он должен был задержать их; для этого ему по моей
просьбе выделили двух автоматчиков из комендатуры, и я подробно
проинструктировал его.
С нетерпением я ждал разговора с Окуличем, полагая, что он многое мне
прояснит, и единственно опасаясь, что его, как и вчера, не окажется дома.
Нас трясло и бросало в кабине полуторки; Хижняк, с напряженным лицом
держа руль, гнал по булыжному покрытию на предельной, а я поторапливал его,
и время от времени он возмущенно бросал:
- Вам-то что!.. Вам на машину плевать!.. Рессоры новые вы достанете?!
Машины гробить вы все мастера!..
За Шиловичами мы свернули с шоссе на грунтовую заброшенную дорогу,
проехали тихонько кустарником, и я велел остановиться.
Хижняк, вытирая пот, вылез из кабины и начал осматривать машину, но я
приказал:
- Потом! Возьми автомат и за мной!
Оставив его в кустах возле хутора, я направился прямиком к хате.
Яростно лаяла и рвалась на цепи собака. В окне показалось женское лицо,
и тут же на крыльцо вышел мужчина, как я понял, сам хозяин, и, прикрикнув на
собаку, настороженно рассматривал меня. На нем были старенькие, но чистые
рубаха и штаны, ноги босые, лицо небритое, печальное, прямо иконописное.
- День добрый... Я из воинской части восемнадцать ноль сорок.
Чтобы у него не возникло каких-либо сомнений, я вынул и, раскрыв,
показал армейское офицерское удостоверение личности со своей фотографией. Он
взглянул мельком и молча, с какой-то удручающей покорностью посмотрел на
меня.
- Скажите, - приветливо начал я, утирая платком лицо
и лоб, будто перед этим долго шел по жаре, - если не ошибаюсь, вы
товарищ Окулич?
- Так... - растерянно произнес он.
- Очень приятно... Я здесь в командировке... У меня к вам небольшой
разговор... И хотелось бы умыться и малость передохнуть. Не возражаете?
- Можна.
Немного погодя я сидел у стола в бедной по обстановке, но чистенькой,
несмотря на земляной пол, хате.
Направляясь сюда, я, между прочим, подумал, что Окулич предложит мне
самогона - у него ведь имелся "аппарат", - и заранее решил не отказываться.
Я готов был отпробовать с ним любой гадости в надежде, что, выпив, он
разговорится. Однако не то что выпить, он даже сесть не предложил - это
сделала, выглянув из-за перегородки, его жена.
Приземистая, рябоватая, она возилась в кухоньке возле дверей, потом
принесла и поставила на стол крынку с молоком - молча и не налив в стакан -
и снова скрылась за дощатой перегородкой.
Я был уверен, что Окулич сам расскажет мне о Николаеве и Сенцове, надо
только его разговорить, и сразу доверительно сообщил, что часть моя стоит в
Лиде, мы занимаемся охраной тылов фронта, боремся с бандами и дезертирами.
Дело это нелегкое, и очень многое зависит от помощи населения.
Окулич сидел на лавке по ту сторону стола, подобрав под себя босые
ноги, и молча слушал, и словом не поддерживая разговор. Я сам налил в стакан
молока, сделал глоток и, похвалив, непринужденно продолжал:
- Вы, очевидно, нездешний? Откуда родом?
- Из Быхова, - сказал он; у него был негромкий глуховатый голос.
- Могилевский... А здесь давненько?
- Третий год.
- И при немцах здесь жили? - Я обвел взглядом хату.
- Тут.
- А не боязно? - улыбнулся я. - На отшибе-то, у леса?
Окулич неопределенно пожал плечами.
На божнице в переднем углу стояли иконы, католические, хотя Окулич был
родом из области, где эта религия среди белорусов не распространена. И что я
сразу себе отметил - ни одной фотографии на стенах, никаких украшений или
картинок.
Я рассказал ему о Могилеве, где после освобождения мне пришлось
побывать, о разрушениях в городе и перевел разговор на жизнь здесь - в Лиде
и в районе. Он слушал
молча, глядел скорбными, как у мученика, глазами, даже на самые простые
вопросы отвечал не сразу и односложно, беседа с ним явно не ладилась. Может,
он мне не доверял?.. Он не прочел, не рассмотрел толком мое удостоверение
личности, может, надо ему представиться еще раз?
- А это что - католические? - глядя на иконы, полюбопытствовал я.
- Няхай...
При этом он сделал вялый жест рукой: мол, не все ли равно?
- В Лиде мне сказали, что вы были связаны с партизанами. Надеюсь, что и
нам вы поможете... Прочтите, пожалуйста...
Из кармана гимнастерки я достал и, развернув, положил перед ним на стол
другое, подробное удостоверение. Он нерешительно взял и принялся читать.
В документе говорилось, что я являюсь офицером войск по охране тылов
фронта, и предлагалось всем органам власти и учреждениям, воинским частям и
комендатурам, а также отдельным гражданам оказывать мне всяческое содействие
в выполнении порученных заданий. На листке удостоверения имелись моя
фотография, две четкие гербовые печати и подписи двух генералов: начальника
штаба фронта и начальника войск по охране тыла фронта.
Медленно все прочитав, Окулич возвратил документ и удрученно посмотрел
на меня.
- Скажите, пожалуйста, - пряча удостоверение, сказал я. - Вы здесь на
этих днях... сегодня, вчера или позавчера, посторонних кого не видели?
Гражданских или военных? Никто к вам не заходил?
- Не, - помедлив, сказал Окулич, к моему немалому удивлению.
- Может, встречали здесь кого?
- Не.
- Припомните получше, это очень важно. Может, видели здесь в последние
дни, - подчеркнул я, - посторонних или заходил кто-нибудь?
- Не, - повторил Окулич.
"Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!"
Ошибиться я не мог. Хутор этот был первым по дороге из Шиловичей на
Каменку, причем описание Блиновым хаты, надворных строеньиц - все в точности
соответствовало тому, что я увидел, подходя сюда. И собака соответствовала,
и ее будка, и сам Окулич по внешности соответствовал. Более того, я без
труда даже определил место в кустах и дуб, откуда Блинов наблюдал Окулича и
тех двоих офицеров.
Однако Окулич утверждал, что в последние дни к нему никто не заходил.
И до встречи он представлялся мне тихим, неразговорчивым, но рисовался
иным. Он произвел на меня странное, малоприятное впечатление какой-то своей
бессловесной покорностью; я не мог не почувствовать его внутренней
напряженности - беспокойства или страха. А собственно, чего ему меня
бояться?
И жена его, тихонько возившаяся в кухоньке, такая же молчаливая и
неулыбчивая, мне тоже не понравилась, возможно, своим недобрым хитроватым
лицом и частым настороженным выглядыванием из-за перегородки. Я отчетливо
ощущал, что им обоим тягостен мой визит.
Впрочем, это еще ни о чем не говорило. И мои антипатии, как и симпатии,
никого не интересовали - нужны были факты. А фактом было, что двое
подозреваемых нами лиц заходили позавчера к Окуличу, находились у него
некоторое время, и у Окулича имелись основания скрывать это посещение.
Я с огорчением сознавал, что разговор с ним мне больше ничего не даст.
Наступила минута, которая нередко случается в нашей работе: ты располагаешь
какими-то, подчас противоречивыми, сведениями о человеке, ты видел его и
побеседовал с ним, и тебе предстоит что-то для себя решить, сделать
определенный вывод.
Католические иконы наверняка стояли на случай возможного прихода
аковцев; они могли в любой момент наведаться сюда, и принадлежность хозяев
хаты к одной с ними вере должна была, очевидно, как-то расположить, смягчить
их. Да и немцы к католикам относились все же лучше, чем к православным.
Отсутствие семейных фотографий наводило на мысли о родственниках
Окуличей, о их связях и довоенной жизни. Я еще подумал - получают ли они
письма и от кого?
Меня занимал и ряд второстепенных вопросов, но главными сейчас были:
что за отношения между Окуличем и Николаевым и Сенцовым, зачем они приходили
и почему он скрыл от меня их позавчерашний визит, если они действительно
советские офицеры? Почему?.. С какой целью?..
И еще: что было в вещмешке, который видел Блинов, и куда он делся, где
его спрятали или оставили, когда спустя час они выходили к шоссе?
Жданный мною как манны небесной разговор с Окуличем ничего не дал и
ничего не прояснил, а обстоятельства требовали немедленных решительных
действий. Я шагнул
к раскрытому окну, сложил ладони рупором и крикнул - позвал Хижняка.
Спустя секунды, выскочив с автоматом в руке из кустов, он бежал к хате.
Собака, бешено лая, прыгала и рвалась на привязи.
Я посмотрел на Окулича - он встал и, оцепенев от страха, глядел в
окно...
42. ПОДПОЛКОВНИК ПОЛЯКОВ
Он начал в Гродно с "доджа" и заканчивал день "доджем".
Старший лейтенант вернулся из Заболотья вечером. Судя по его усталому
виду, по измятому, перепачканному обмундированию, он старался на совесть,
однако никаких следов или улик в рощице, где была найдена машина, обнаружить
не удалось. Опрос местных жителей тоже ничего не дал - ни появления машины,
ни приехавших на ней никто не видел.
Отпечатки протектора угнанного "доджа" сфотографировали с опозданием, и
пакет со снимками Поляков получил, когда уже смеркалось. В полутьме он не
стал их рассматривать, решив сделать это на продпункте после обеда, который
по времени оказывался поздним ужином.
День был насыщенный, и с чувством удовлетворения он отметил, что успел
почти все. Снятие копии с медицинского заключения о смерти шофера (чтобы
уяснить, чем его убили и как) можно было поручить и кому-либо из
подчиненных.
Под вечер он разговаривал по "ВЧ" с начальником Управления генералом
Егоровым - тот просил "по возможности не задерживаться". Егоров вообще не
любил, когда начальник розыскного отдела отлучался более чем на сутки, но
Поляков сказал, что должен заехать в Лиду и сможет вернуться только завтра,
очевидно, к вечеру. Генерал, недовольный, положил трубку.
Рано утром Поляков так торопился, что не мог уделить Алехину и
нескольких минут, отчего ощущал себя перед ним словно бы в долгу.
Теперь, когда все самое важное в этой поездке было уже сделано, на
первое место в его мыслях выдвинулось дело "Неман".
Вчера сразу же после получения текста дешифровки он запросил через
ВОСО* данные о движении эшелонов в период с 9 по 13 августа по шести
железнодорожным узлам в оперативных тылах фронта. Сведения уже подготовили,
надо было сесть спокойно и, отстранясь от всего, проанализировать их.
Поляков решил сделать это в Лиде, обсудив все с Алехиным и уделив делу
"Неман" часть ночи, а если понадобится, и всю первую половину дня. После
разговора с генералом он соединился со своим заместителем и приказал немедля
отправить в Лиду, в отдел контрразведки авиакорпуса, сведения, полученные из
ВОСО.
----------------------------------------
* ВОСО (военные сообщения) - органы тыла, занимающиеся перевозками
войск, военной техники и грузов.
---------------------------------------------------------------
Было ровно девять часов вечера, когда, покончив с делами в Гродно, он
приехал на станцию. В продпункте, получив по талону две мокрые алюминиевые
миски с лапшой и кашей, сдобренной тушенкой - это называлось "гуляш", - он
уселся за длинным пустым столом в зале для рядового и сержантского состава -
там было светлее.
Он не ел ничего с утра, но прежде, чем начать, полез в планшет за
газетой. Дурную привычку непременно читать за столом он приобрел еще в
довоенную журналистскую пору. С годами это стало потребностью: за едой
обязательно получать новую информацию и осмысливать ее.
В газете - он мельком просмотрел ее днем - был напечатан большой очерк
Кости Струнникова, в прошлом ученика и сослуживца подполковника. Костя
пришел со студенческой скамьи, работал у Полякова в отраслевой газете
литературным сотрудником, подавал надежды, но не больше. В войну же, став
фронтовым корреспондентом, как-то сразу вырос, писал все лучше, и Поляков
радовался каждой его публикации.
Доставая из планшета газету, Поляков увидел пакет со снимками, вынул,
разложил фотографии рядом с мисками и сразу же полез за контрольной.
Память его не подвела, он не ошибся: отпечатки протектора угнанного
"доджа" были идентичны со следами шин, обнаруженными группой Алехина в лесу
под Столбцами.
Словно все еще не веря, он некоторое время рассматривал фотографии,
затем убрал и, раскрыв газету, принялся за еду, однако сосредоточиться на
очерке не мог.
Торопливо съев "гуляш", он поехал в госпиталь.
x x x
В толстой папке с медицинскими заключениями о смерти-к каждому был
приложен акт патологоанатома - документов Гусева Николая Кузьмича не
оказалось: Поляков по листику просмотрел все дважды.
Госпитальное начальство и писаря с книгой регистрации поступлений
находились на станции: там принимали раненых из двух санитарных эшелонов.
Поляков обратился к дежурному врачу.
- Сержант Гусев, шофер?.. Это мой больной, - сказала она и, не скрывая
недоумения, заметила: - Какие могут быть документы о смерти, если он жив...
Минуты две спустя они шли по широкому коридору мимо стоящих по обеим
сторонам коек с ранеными. Полякову тоже пришлось надеть белый халат, который
оказался ему велик, на ходу он подворачивал рукава. Остро пахло йодоформом и
карболкой - враждебный, проклятый запах, напомнивший ему первый год войны и
госпиталя в Москве и в Горьком, где после тяжелого ранения он провалялся
около пяти месяцев.
- Его оглушили сильнейшим ударом сзади по голове, - рассказывала
женщина-врач, - у него перелом основания черепа и сотрясение мозга. Затем
ему нанесли две ножевые раны сзади в область сердца, по счастью, неточно.
Им навстречу на каталке с носилками санитарка, девчушка лет пятнадцати,
везла раненого.
- Но сейчас его жизнь вне опасности? - посторонясь, справился Поляков.
- В таких случаях трудно утверждать что-либо определенно. И разговор с
ним безусловно нежелателен. Коль это необходимо, я вынуждена разрешить, но
вообще-то... Вы его не утомляйте, - вдруг совсем неофициально попросила она,
улыбнулась, и Поляков отметил, что она еще молода и хороша собой. - До войны
он возил какого-то профессора и сейчас просит об одном: чтобы его
обязательно показали профессору... Сюда...
В маленькой, на четверых, палате для тяжелораненых она указала на койку
у окна и тотчас ушла. Под одеялом лежал мужчина с худым измученным лицом,
перебинтованными головой и грудью. Безжизненным, отрешенным взглядом он
смотрел перед собой.
- Добрый вечер, Николай Кузьмич, - поздоровался подполковник. - Как вы
себя чувствуете?
Гусев, словно не понимая, где он и что с ним, молча глядел на Полякова.
- Николай Кузьмич, я спрашиваю, как ваше самочувствие?.. Вы меня
слышите?
- Да, - шепотом, не сразу ответил Гусев и осведомился: - Вы профессор?
- Нет, я не профессор. Я офицер контрразведки... Мы должны найти тех,
кто напал на вас. Как это все произошло?.. Вы можете рассказать?..
Постарайтесь - это очень важно.
Гусев молчал.
- Давайте по порядку, - присаживаясь на край кровати, сказал Поляков. -
Неделю тому назад вы выехали на своей машине из Гродно в Вильнюс... Они что,
остановили вас на дороге?
Он смотрел на Гусева, но тот молчал.
- Где вы с ними встретились?
Гусев молчал.
- Николай Кузьмич, - громко и подчеркнуто внятно сказал Поляков. - Как
они попали к вам в машину?
- На контрольном пункте, - прошептал Гусев.
- Они сели на контрольном пункте, - с живостью подхватил Поляков. - При
выезде из Гродно?
- Да...
- Их было трое? - Поляков показал на пальцах. - Или двое?
- Двое...
43. АЛЕХИН
Прежде всего я потребовал от Окулича предъявить все имеющиеся у него
документы.
Став нетвердыми ногами на лавку, он достал с божницы из-за иконы и
протянул мне два запыленных паспорта - свой и жены, - выданные в 1940 году
Быховским районным отделением милиции.
- А другие документы?! Фотографии?.. Ваша партизанская медаль?
Он посмотрел на меня, как кролик на удава, потом, вяло переставляя
ноги, проследовал в сенцы. Там он снял старое деревянное корыто и какие-то
доски с темного полусгнившего Ящика, до краев наполненного золой, не без
усилия сунул в середку руку и вытащил с низа большую жестяную коробку.
В хате я открыл ее и разложил содержимое на столе. В коробке оказались:
медаль "Партизану Отечественной войны" второй степени и удостоверение к
ней, полученные Окуличем неделю назад, о чем я знал;
немецкие оккупационные марки - пачка, перевязанная тесемкой;
десяток довоенных квитанций на сдачу молока, мяса и шерсти;
стопка фотографий Окулича, его жены и их родственников, в том числе
двух его младших братьев в красноармейской форме;
четыре медицинские справки;
несколько облигаций государственных займов;
тоненькая пачка польских денег, ассигнации по сто злотых каждая;
две почетные грамоты, полученные Окуличем до войны за хорошую работу в
Быховском райпромкомбинате.
Под грамотами на дне коробки я увидел знакомый мне листок плотной
желтоватой бумаги, так называемый аусвайс, немецкое удостоверение личности,
выданное Окуличу в октябре 1942 года начальником лидской городской полиции
Бруттом.
- Зачем вы это храните? - указывая на пачку оккупационных марок и
аусвайс, строго спросил я. - Думаете, немцы вернутся?
- Не.
- А тогда зачем?.. Я не потерплю от вас и слова неправды! Если соврете
мне хоть в мелочи - пеняйте на себя!.. Прежде всего расскажите о тех двух
офицерах, что позавчера заходили к вам. Кто они? Откуда вы их знаете?
Он посмотрел на меня с мученической покорностью и начал говорить.
Эти офицеры впервые появились у него позавчера, сказали, что выменивают
продукты для своей части. Интересовали их овцы, копченое сало,
мука-крупчатка и, в меньшей степени, свиньи. В обмен они предложили керосин,
соль и новое немецкое обмундирование.
Окулич маялся с освещением все годы оккупации, пробавлялся различными
коптилками и потому, поговорив с офицерами, решил запастись керосином.
Сегодня рано утром они приехали на машине, сбросили бочонок у стодолы и,
взяв его, Окулича, отправились в Шиловичи, где в одном из дворов содержалась
вся его животина. Там он вывел им овцу, яловую, постарше, но капитан не
согласился и, пристыдив его, взял молоденькую, самую крупную.
В закрытом тентом кузове машины, когда туда грузили ярку, он видел на
сене несколько связанных овец и годовалого большого кабана, там же у самой
кабины стоял еще десяток точно таких бочонков, какой сбросили ему, а под
скамейками вдоль бортов лежало несколько мешков, что в них было, не знает,
не разглядывал.
Офицеры торопились и, забрав ярку, сразу уехали. Номер машины он не
помнил, просто не обратил внимания.
Я спросил: такого рода обмен эти офицеры произвели только с ним или с
кем-нибудь еще? Он помялся и назвал двух соседей-хуторян - Колчицкого и
Тарасовича.
Без наводящих вопросов он сам мне сообщил, что Николаев и Сенцов
позавчера оставили у него в погребе на
холоду плотно набитый вещмешок, в котором был, как они сказали,
копченый окорок, очевидно, разрезанный на части. Чтобы ветчину не попортили
крысы, они положили вещмешок в пустую кадушку и придавили сверху крышку
тяжелым камнем. Все это проделал собственноручно младший из офицеров, он же
сегодня утром достал оттуда вещмешок - Окулич и в руках его не держал.
Я спустился в погреб и внимательно осмотрел эту кадушку, но никаких
следов нахождения там вещмешка с окороком, как и следовало ожидать, не
обнаружил и запаха ветчины при всем старании не уловил. По моей просьбе в
погреб спустили кошку; она обошла кадушку, втягивая ноздрями воздух, потом
прыгнула внутрь и принялась обнюхивать дно и боковые клепки. И я подумал,
что в вещмешке, очевидно, действительно был окорок или что-нибудь съестное.
В углу стодолы лежал немецкий металлический бочонок емкостью в
пятьдесят литров. Свинтив пробку, я опустил в отверстие палку, вынув,
обнюхал ее и по запаху убедился, что это керосин, причем немецкий
синтетический. Возле стодолы на земле виднелись свежие следы протектора
"студебеккера", а перед воротцами - вмятина от ребра бочонка на том месте,
где его сбросили из кузова.
Рассказ Окулича подтверждался фактами и представлялся мне
правдоподобным. Теперь стал понятен и его страх, и почему он попытался
скрыть от меня свои отношения с Николаевым и Сенцовым.
Он сознавал незаконность совершенного обмена и не без оснований
страшился ответственности. Рассуждал он, наверно, так: овцу увезли, а
теперь, если узнают, и керосин отберут, и самого его посадят за участие в
расхищении государственного армейского имущества - по законам военного
времени это пахло трибуналом. И потому во избежание неприятностей сделку с
Николаевым и Сенцовым, по его разумению, безусловно, следовало утаивать.
Он не сообразил, не учел только того обстоятельства, что керосин был
трофейный. В последние полтора месяца немцы при отступлении бросали сотни
складов и эшелонов с различным военным имуществом и горючим. Все это
полагалось приходовать, однако на использование некоторого количества
трофеев для нужд личного состава частей Действующей армии смотрели сквозь
пальцы.
Жизнь на хуторах вынуждала людей всячески приспосабливаться, и Окулич
не представлял собою исключения, просто он был трусливее и осторожнее многих
других.
Немцев отогнали за Вислу, но он продолжал хранить оккупационные марки и
аусвайс - а вдруг они еще вернутся?.. Было несомненным фактом, что около
месяца, рискуя жизнью, он укрывал у себя комиссара бригады, однако делал он
это, думается, опять же из инстинкта самосохранения: немцы могли и не
пронюхать, а если бы не захотел, не стал укрывать, ему бы не поздоровилось
от партизан. И я был убежден, что, как это ни парадоксально, но спас он
комиссара в основном из страха, заботясь прежде всего о своей шкуре.
Относительно Окулича для меня все вроде бы прояснилось, и, уходя с ним
от хутора к машине, я сказал его жене:
- Он вернется до вечера. Не беспокойтесь, и никаких разговоров с
соседями. Поняли?
Она утвердительно кивнула головой.
В Шиловичах старик и старуха Божовские подтвердили, что действительно
сегодня утром приезжала большая крытая машина и Окулич помог погрузить в нее
ярку из числа тех семи его овец, что содержатся у них. Они в деталях
повторили то, что он мне говорил, и довольно точно обрисовали внешность
Николаева и Сенцова.
Выехав за деревню, я отпустил Окулича, строго предупредив, чтобы о
нашем разговоре не сболтнул ни слова. Когда спустя минуту я обернулся, он
быстро шел, почти бежал к своей хате.
В невеселом раздумье я возвращался в Лиду. Хижняк, успевший обнаружить
в одной из рессор лопнувший лист, тоже был молчалив и мрачен.
В поведении Николаева и Сенцова было немало весьма подозрительного и
для нас пока совершенно необъяснимого, не говоря уже о целлофановых обертках
для стограммовых порций сала - специальной расфасовке, предназначенной у
немцев для десантников и агентов-парашютистов.
Но после разговора с Окуличем, со стариками Божовскими и хуторянином
Колчицким (Тарасовича не оказалось дома) у меня появились серьезные сомнения
относительно версии с Николаевым и Сенцовым.
Я не мог утверждать что-либо определенно, но почувствовал, выражаясь
словами Таманцева, - пустышку тянем...
44. ТАМАНЦЕВ
Фомченко разбудил меня, как я приказал, точненько, минута в минуту, и
старательно доложил свои наблюдения - ничего существенного.
Исполнительные они оба, особенно Фомченко. Старше
меня по званию, а скажешь слово - и бросается, как мальчик, на
полусогнутых.
Хорошие они ребята, только ведь это не профессия. А толку от них в
случае чего будет на грош - это уж как пить дать! Умения у них нет, да и
возраст... После тридцати мышцы теряют быстроту и реакция не та...
Юлия уже на моих глазах трижды ходила к лесу и притаскивала оттуда
валежник, очевидно про запас, на зиму. Каждый раз, чтобы не терять ее из
виду, я перебирался к другому чердачному окну и наблюдал оттуда. Но у леса
она не задерживалась, в чащу ни разу не углублялась, она торопилась назад, к
малышке, и цель ее ходок, несомненно, была одна - топливо.
Волокла здоровенные валежины и толстые сучья - еле-еле перла, - их бы
надо пилить, а она принялась затем тюкать ржавым колуном.
У Свирида наверняка имелись топор с пилой, была у него и лошадь, и дров
навалом - две большущие поленницы березового швырка, - и не хворый бы
по-родственному подбросить ей хоть воз.
Юлия возилась на виду около хаты, а я тем временем подзанялся с
Фомченко и Лужновым.
Все эти оперативники из частей для поимки агентов-парашютистов
практически непригодны. Тут нужны розыскники-профессионалы, поймистые, с
мертвой хваткой. А эти, объектовые, что они умеют, чем занимаются?.. В
авиации - противодиверсионным обеспечением техники и аэродрома, ну и еще
предотвращением возможного перелета. И я сразу сказал себе: коль их
прислали, ничего не поделаешь, но надейся только на себя.
Однако я хорошо знал, что от такого вот геморройного занятия, от
долгого безрезультатного сидения скисают и более опытные и крепкие мужики. А
неизвестно, сколько нам еще придется здесь проторчать.
Сколько бы ни пришлось, мы должны - как пружина в капкане - каждое
мгновение быть готовы к действию. И потому моя обязанность поддерживать этих
двух морально и физически плюс поднатаскать их, сообщить им хоть какие-то
азы, и прежде всего применительно к нашему заданию.
Все это я обдумал еще ночью и решил, чтобы не терять время попусту,
ежедневно два-три часа заниматься с ними.
Начал я от Адама и Евы: рассказал о своей первой встрече с
агентами-парашютистами; я ее помнил так, будто это было не три с лишним года
назад, а вчера или даже сегодня.
Вижу как сейчас: шоссе под Оршей - вторая неделя войны. Беженцы,
подводы с барахлишком, инвалидами и
стариками, обозы с ранеными. Воронки от бомб, трупы на обочинах. Гонят
скот, вывозят машины, станки, и бредут, бредут навьюченные даже дети,
тащатся из последних сил - только бы уйти от немца. Плач, рев,
растерянность, неразбериха, самые невероятные слухи, десанты и диверсанты. А
немецкие самолеты ходят по головам, что хотят, то и делают.
В задачи и обязанности нашего погранполка, державшего в тот момент
контрольно-пропускной и заградительный режимы на отходах от Орши, только
официально - по приказу - входило:
наведение и поддержание в тылах фронта должного порядка;
проверка документов, а в случае необходимости - при возникновении
подозрений - и личных вещей как у гражданских, так и у военнослужащих
независимо от занимаемых должностей и званий; проверка всего проходящего
гужевого и автотранспорта;
охрана важнейших объектов и обеспечение бесперебойной работы связи;
задержание и доставка на сборные пункты самовольно уходящих в тыл
красноармейцев, командиров; вылавливание и арест дезертиров;
регулирование движения на дорогах и эвакуации; предельная загрузка
всего транспорта, двигающегося на восток; очищение в случае необходимости
дорог от беженцев;
ну и, разумеется, в первую очередь - поимка и уничтожение немецких
шпионов и диверсантов, борьба с вражескими десантами.
Все это входило в наши задачи и обязанности официально, по приказу, а
чем мы только тогда не занимались - не перечислишь! - даже роды приходилось
принимать.
Так вот, под вечер останавливаем на шоссе для проверки "эмку". Рядом с
водителем - майор госбезопасности:
сиреневая коверкотовая гимнастерочка, на петлицах - по ромбу, два
ордена, потемнелый нагрудный знак "Почетный чекист". На заднем сиденье - его
жена, миловидная блондинка с мальчиком лет трех-четырех, и еще один,
спортивного вида, со значком ворошиловского стрелка и двумя кубарями -
сержант госбезопасности*. Майор Фомин с женой и ребенком следует в город
Москву, в распоряжение НКВД СССР. Кроме личных вещей, в машине два
толстенных пакета, опечатанные гербовыми сургучными печатями
НКВД-Белоруссии, - совершенно секретные документы, что оговорено в
предписании. И шофер там указан и сержант - для охраны.
----------------------------------------
* Сержант госбезопасности и майор госбезопасности - специальные звания
начальствующего состава органов НКВД того времени.
---------------------------------------------------------------
Все чин чином, все продумано и правдоподобно. Документы безупречные; на
удостоверении у майора хорошо нам уже знакомая подпись - черной тушью -
Наркома внутренних дел Белоруссии, а на удостоверении к нагрудному знаку,
выданному еще в 1930 году, личная роспись Менжинского. И у жены,
вольнонаемной сотрудницы органов НКВД, и у военного шофера, и у сержанта -
тоже абсолютно безупречные документы. Номер у "эмки" минский, паспорт и
путевой лист подлинные, соответствующие; на висящем в машине
маузере-раскладке серебряная пластинка с гравировкой: "Тов. Фомину
(инициалы) от ОГПУ СССР".
Ни единой задоринки - ни в бумагах, ни в экипировке, ни в поведении.
Имелись даже сходные признаки в словесных портретах ребенка и родителей -
белявый, с голубыми глазами, как и мама, и скуластый, с широким прямым лбом,
как отец. Все чин чином плюс отличное знание оперативной обстановки. Майор
промежду прочим негромко, доверительно сказал:
- Вы от Бориса Ивановича? От Кондрашина?..
Капитан Кондрашин Борис Иванович третьи сутки исполнял обязанности
командира нашего погранполка - даже это они знали.
И все-таки мы их взяли.
Рассказывая Фомченко и Лужнову действительный случай, я для пользы дела
по воспитательным соображениям кое-что приукрасил.
Взяли мы в основном трупы, а блондинку, тоже начавшую стрелять, тяжело
ранили.
Как оказалось, мальчик был сынишка советского командира, подобранный
немцами где-то у границы в первые сутки войны. Его натаскивали несколько
дней, приучали называть "майора" папой, а блондинку - мамой, и приучили. Но
так как он иногда сбивался и говорил ей "тетя" (или ему "дядя", уже не
помню), ребенка заставляли молчать, когда его держали за руку. С этой же
целью - чтобы в нужные минуты он не говорил - ему засовывали в рот леденцы.
При проверке документов, сжимая маленькую ладошку, "мама" - она
оказалась радисткой - от напряжения, видно, сделала ему больно, и он
поморщился.
Кстати, потом, обхватив ее, окровавленную, полуживую, обеими руками, он
вцепился намертво и дико кричал;
в этой страшной для него передряге она наверняка казалась ему самым
близким человеком.
Был я тогда молодым и сопливым, хотя два года уже прослужил на границе.
И заметил, что она сдавливает мальчику ладошку и он морщится и что рот у
него занят леденцами, не я, а лейтенант Хрусталев, мой начальник заставы,
проверявший документы.
Он и подал нам условный знак, а сам, взяв у бойца-пограничника
винтовку, не говоря ни слова, с силой ткнул штыком несколько раз в
засургученные пакеты - звук был металлический (там оказались рации в
специальных дюралевых футлярах).
- Что вы делаете?! - возмущенно закричал майор.
Это был сигнал, потому что мгновенно все четверо выхватили пистолеты.
Я страховал с левой стороны машины, стоял у задней дверцы и по расчету
"держал" в первую очередь "сержанта" и шофера. Как только они обнажили свои
пушки, я без промедления вогнал "сержанту" две пули между глаз, а третью
всадил в висок шоферу.
"Майора" заколол Хрусталев, он же обезвредил и блондинку, успевшую,
однако, смертельно ранить бойца-пограничника.
Толковый мужик был Хрусталев, находчивый, умелый и решительный. Он не
только что у майора, он и у комиссара госбезопасности или генерала в случае
необходимости проверил бы штыком и любые секретные пакеты, и какой угодно
б...
