Николай Николаевич Шпанов. Ученик чародея
страница №15
... - а когда Винд вернулся, сказал, будто допил стакан.Скоро Мартын почувствовал, что ему не по себе: кружилась голова, и
невозможно было совладать с желанием тут же, не раздеваясь, лечь в
постель. Мартын не помнит, что было дальше, - наверно, он упал на
койку и заснул...
Он проснулся от ощущения, будто кто-то поднимает ему голову с
подушки. А голова была тяжелая, словно камень - как от угара. Мартын с
трудом разлепил веки. Он клялся следователю, что видел тень Винда,
метнувшегося прочь от его койки. Страх овладел Мартыном, и он уже не
мог заснуть до утра. А когда рассвело, увидел, что Винд, как и он сам,
спит одетый, хотя с вечера вовсе не высказывал такого непреодолимого
желания уснуть, Из-под подушки Винда свисал конец веревки - тонкой,
крепкой веревки, какой Мартын прежде не видел в его хозяйстве. И это
тоже возбудило подозрение Залиня: зачем Винду ночью понадобилась
веревка?
Утром, не глядя на Мартына, Винд проворчал:
- Эк, мы вчера хватили... Прозевали поезд.
Мартын вышел из комнаты, а когда вернулся, из-под подушки Винда
уже не торчало никакой веревки. Винд попробовал уговорить Мартына
выпить вместо чая по стакану водки, "чтобы опохмелиться", но Мартын
отказался: он понял, что Винд что-то замышляет.
Перед уходом Винд исподтишка вглядывался в Мартына. "Уж завтра-то
утром тебе нужно уехать", - сказал он и велел не высовывать носа из
дома, чтобы не мозолить глаз милиции. На этот раз он не только замкнул
дверь, но затворил даже ставни на окнах. Если бы не эти ставни,
Мартын, может быть, и дождался бы прихода Винда. Он знал, что один на
один Винд с ним ничего не сделает. Но затворенные ставни заставили
Мартына насторожиться: он решил, что Винд вернется не один, и тогда
неизвестно, что будет. Мартын принялся за поиски веревки, которую
видел под подушкой Винда. Он нашел ее под матрацем: на ней была
приготовлена мертвая петля вроде удавки. Тут Мартыну вспомнилось, как
его голову приподнимали с подушки... Запертые ставни и петля решили
дело. Мартына охватил панический страх. Он не мог понять, зачем Винду
нужно его удушить, но не сомневался в том, что именно это замышлял
Винд. Мартын бежал, забыв о драгоценных часах, тоже найденных под
матрацем Винда, но зато захватил веревку, которую и представил
следователю.
Следователь полагал, что ночные видения Залиня - не что иное, как
следствие злоупотребления алкоголем, - мания преследования. Практика
знает случаи, когда преступники готовы искать спасения от
действительной или воображаемой опасности в стенах тюрьмы. За право
укрыться в них Залинь и заплатил тем, что дал откровенные показания по
своему делу, не известные властям, и выложил на стол "запасный"
паспорт, по которому жил в Цесисе. Однако причастность к убийству
Круминьша он по-прежнему упрямо отрицал.
Идя с намерением поскорее упаковать чемодан и успеть на
Таллинский поезд, Кручинин размышлял над обстоятельством, привлекшим
его внимание: узел на веревке, принесенной Залинем, был вывязан в
точности так же, как оба узла, уже имеющихся в деле Круминьша.
63. ОБЕД У МАТУШКИ АЛЬБИНЫ
Удивительно ли, что во главе стола восседал отец Петерис Шуман,
раз праздник происходил у матушки Альбины. Весь С. хорошо знал
отношение старушки к своему духовному отцу - ни один ее семейный
праздник не обходился без Шумана. Никто не видел в этом ничего
дурного: поколение Альбины - отпетые люди. "Что там разыгрывать
комсомольцев, ежели не сегодня-завтра придется стучаться в ворота
святого Петра!" Попробуйте убедить их в том, что протекция священника
им мало поможет. Правда, на этот раз матушка Альбина могла бы обойтись
и без священника: как-никак ее внучатная племянница Ирма - не
последний человек в комсомоле, а не день ли рождения Ирмы является
поводом для нынешнего праздника? Но, как сказано, трудно ломать
стариков. Молодежь сделала им уступку и попросту не обращала внимания
на тот конец стола, где вокруг Шумана группировались старики. Ирма
тоже считала, что можно сделать уступку двоюродной бабушке. В
сущности, ведь старушка была ее единственным родным человеком. Да и
вообще, нужно заметить, характер Ирмы заметно изменился со времени
смерти Круминьша. Пока среди рабочих держалась версия о самоубийстве
Эджина, Ирме пришлось немало передумать. Совесть не давала ей покоя,
словно ее насмешки над бывшим "перемещенным" имели значение в
случившемся. Ведь она одна знала, что эти насмешки были только, может
быть и вовсе неправильным, она согласна, но неудержимым выражением ее
ревности. Она же ведь никому не говорила, как ее бесят нежные взгляды,
которые Луиза бросала на Эджина. Не признаваться же было Ирме в своих
чувствах! Чтобы Луиза все разболтала? Нет, Ирма была слишком
самолюбива! Ироническое отношение к окружающим было ее защитным
рефлексом. Психологи знают этот вид застенчивости, приводящий человека
к тому, что окружающие начинают считать его гордецом.
Нынешний праздник по случаю дня рождения Ирмы, устроенный
матушкой Альбиной, был, пожалуй, первым, когда девушка согласилась
собрать в домике бабушки своих друзей. Их было немного, и первой среди
них должна была быть Луиза. Та самая Луиза, чье вмешательство спасло
Круминьша от руки обезумевшего Залиня и отдалило на несколько дней
смерть Эджина. И именно сегодня, в этот "день Ирмы", Луиза почему-то
изменила старой дружбе - ее не было среди гостей.
Словно по уговору, никто из молодежи не упоминал имени Силса.
После его бегства из С. он как бы перестал существовать для молодежи.
Только если кто-нибудь попрекал комсомольцев в недостатке чуткости и
влияния на бывшего "перемещенного", возникал горячий опор вокруг
фигуры Силса и вокруг всего вопроса о возможности перевоспитания
таких, как он. Наиболее суровыми ортодоксами выступали молодые. Их
непримиримость противостояла жизненному опыту стариков, подчас
получавшему у комсомольцев не в меру суровое наименование гнилого
примиренчества. Когда со "стариковского" конца стола раз, другой до
молодежи донеслось имя Силса, Ирма первая демонстративно поднялась и
ушла в свою комнату: она ничего не хотела слышать об этом дважды
изменнике. За Ирмой последовала вся молодежь. Тогда старшие принялись
свободно обсуждать исчезновение Силса.
С новой силой вспыхнул спор о судьбе Круминьша. Взоры стариков
обратились к отцу Шуману. Разве он не был несколько раз у следователя?
И без того красное, налитое кровью лицо священника запылало огнем.
Была ли тому виной вишневка или охватившая Шумана неловкость, сказать
трудно.
- Официальные власти, - важно проговорил он и поднял палец так,
словно хотел предостеречь слушателей от возражений, - официально
высказали официальную версию данного происшествия. Мне как лицу тоже
официальному нельзя высказать точку зрения, несогласную с официальной.
Этого было достаточно, чтобы присутствующие поняли: у отца
Петериса есть свой взгляд на вещи. Но, возбудив общее любопытство, он
сделал вид, будто увлечен пирогом Альбины. Это дало возможность самой
Альбине завладеть вниманием. Страсть посплетничать взяла верх над
данным следователю обещанием молчать. Она не скрывала, что с молодых
лет славилась любовью собирать слухи и распространять их. Ее голос,
похожий на карканье старой вороны, покрыл все голоса:
- Если бы не я - ни за что бы следователю не докопаться до
правды!.. - Несколько мгновений она молча наслаждалась удивлением
гостей. - Будь он сто раз следователь, ему бы не усомниться в том, что
Круминын был действительно арестован, ежели есть фотография, где это
показано. - При этих словах Шуман отставил в сторону рюмку вишневой, и
приготовленный для закуски большой кусок лососины застыл на вилке по
пути к широко открытому рту. А Альбина, подавшись вперед, чтобы все
могли ее слышать, продолжала: - Да, да, настоящая фотография: шагает
Круминьш, царство ему небесное, и по сторонам двое - милицейский и в
цивильном. Ты бы усомнился? - обратилась она к сидевшему напротив нее
племяннику - фотографу из артели "Художественное фото". - Хоть ты и
столичная штучка и у вас в Риге умник на умнике сидит, а ты мне скажи:
фотография - это документ?
- Документ, тетушка Альбина, - согласился фотограф, - но...
- Не перебивай, когда старшие говорят! - Альбина махнула на него
рукой. - Ответил и ладно. - Она оглядела слушателей и остановила
взгляд на Шумане. - Что вы думаете, отец Петерис?
Шуман не отвечал, глядя перед собою помутневшими глазами.
- И следователь тоже так думал: документ - не дождавшись ответа,
продолжала Альбина. - Он мне так и сказал, - не стесняясь, выдумывала
она: - "Ежели бы, говорит, я нашел бы этих людей, то их бы повесили,
потому что арест советского человека с неизвестными нам тайными целями
- это государственная измена". Так и сказал: "Не правда ли, тетушка
Альбина: измена?" Ну, что ж, - тут она подбоченилась и важно
протянула: - Так и записали: из-ме-на!..
- Позвольте, - попытался вставить слово племянник-фотограф, -
ведь на этой фотографии...
- Разве я уже все сказала? - строго уставилась на него Альбина. -
Что значит твое "позвольте", где тебя учили манерам?
- Позвольте... - в волнении поднявшись с места, настаивал
фотограф.
- Когда я закончу, ты и скажешь, что думаешь. Разумеется, когда
речь идет о фотографии, - тебе и карты в руки.
- Конечно, тогда и послушаем, - сказал кто-то. - И отец Петерис
скажет свое мнение.
Шуман сидел, выпрямившись, как большой черный истукан. Лицо его
стало сине-багровым, и казалось, на тугой крахмал воротничка вот-вот
прольются розовые складки надувшейся шеи. Но он все молчал, только
громче делалось его сопение и взгляд его медленно переходил с одного
гостя на другого. Охотнее всего Шуман встал бы из-за стола и ушел
подальше от глупых и неделикатных вопросов. Но он не вставал и не
уходил. Он боялся этих людей. Очень часто тот, кто виноват, видит
возможность подозрений там, где о них никто и не думает. Таково
свойство нечистой совести. Много людей с чистой и нечистой совестью
прошло перед отцом Петерисом в исповедальне, и он лучше многих знал
это свойство человеческой души. Разговоры прихожан выбили у него из
головы все, кроме этой проклятой господом богом фотографии, которую
Шуман своими руками подсунул следователю. Теперь Шуман боялся прервать
старую болтунью Альбину, как непременно сделал бы, ежели бы его
совесть была чиста. Пожалуй, даже ему следовало послушать, что еще
знает Альбина.
- И вот, дорогие вы мои, - оживленно продолжала та, - гляжу я на
фотографию и думаю: да ведь я же видела эту компанию! Они-то меня,
конечно, не могли видеть, потому что я была за деревьями, а я их
видела. Вот как вас всех сейчас вижу... И вот гляжу я на эту
фотографию...
- Матушка Альбина, - заметил кто-то из гостей, - не тяните вы из
нас жилы: говорите, что вы видели!
Но Альбина сделала хорошо рассчитанную паузу и таинственно
прошипела:
- Гляжу я, думаю: а ведь лица-то у этих вот, что увели Круминьша,
- не те.
- То есть, как это не те? - не выдержал Шуман.
- Именно не те.
- Не может быть! - хрипло проговорил Шуман, напрасно пытаясь
отодвинуть тяжелое кресло от, стола, чтобы освободить свой живот и
встать.
- Как перед богом, - оживилась Альбина, - личности не те. - При
этих словах краска начала отливать от багровых щек священника. А
старушка с увлечением продолжала: - А когда мне показали утопленника,
того, что выловили в камышах у острова, он оказался в другом платье. Я
так и сказала следователю: "Выловили в милицейском, а я его видела в
цивильном... Как бог свят".
Шуман прекратил свои попытки отодвинуть кресло и погрузился в
него глубже, чем прежде. Его руки были вытянуты вдоль стола. В одном
кулаке был зажат нож, в другом вилка. Они торчали вверх, словно
воткнутые в стол железные ручки, за которые отец Петерис ухватился,
чтобы не уйти в кресло с головой.
Наконец Альбина умолкла, и ничто не мешало фотографу из Риги
высказаться:
- Позвольте, позвольте! - крикнул он. - Я хочу спросить: на этой
фотографии был изображен храм? Здешний ваш костел?
- А как же, - ответила Альбина. - Конечно, был. Все трое так и
шагают возле костела...
Если бы не настойчивость племянника-фотографа, не давшего на этот
раз перебить себя, Альбина, наверно, повторила бы свой рассказ. Но тут
он рассказал о том, как, проверяя однажды работы в фотографиях своей
артели, - он ведь член правления артели, все это, вероятно, знают?! -
он увидел на столе молодого лаборанта именно такую фотографию. Он
готов дать голову на отсечение: то была фотография, о которой
рассказывала тетушка Альбина.
- Так, значит, теперь эта фотография находится у следователя? -
воскликнул он в удивлении.
- Суетный интерес, - послышалось вдруг с конца стола, где, все
еще держась за нож и вилку, восседал Шуман. Он говорил, как всегда,
увесисто: - Пустое любопытство!.. Что вам за дело до фотографии?
Фотограф смешался на мгновение, но не сдался:
- Позвольте!.. - повторил он было, но тут в столовую с криками и
смехом ворвалась группа молодых гостей Ирмы. Они бурей пронеслись
через комнату, разбросав пустые стулья. Впереди всех неслась Ирма. Она
первая добежала до калитки и распахнула ее перед Луизой. Та шагала,
держа под руку Мартына Залиня. Даже при его большом росте и широких
плечах, букет, который он нес, казался огромным. Мартын пытался
спрятать за ним смущенное лицо, и Луизе пришлось подтолкнуть его,
чтобы заставить войти в калитку.
- Вот из-за кого я опоздала, - сказала она, обнимая Ирму. - Лицо
ее сияло радостью, какой на нем давно никто не видел. Всякий мог
догадаться, что оно сияет не столько от встречи со стоящей перед нею
Ирмой, сколько потому, что за ее спиной - Мартын.
64. ЕЩЕ РАЗ ПЕТЕРИС ШУМАН
Если бы матушка Альбина знала о последствиях, какие имел ее
семейный обед, она, вероятно, сильно возгордилась бы и получила бы
пищу для болтовни на весь остаток своих дней. Вернувшись от нее,
Шуман, несмотря на изрядное количество выпитой вишневки, не лег спать.
Он беспокойно ходил по маленькому кабинету. Думы одолевали его. Стало
душно в доме, вышел в сад. Чистый воздух сада показался прекрасным.
Почудилось, что окружающая природа вместе с ним радовалась
отдохновению, сошедшему на землю: ведь почти все лето прошло для
Шумана в сомнениях и страхах.
Да, Шуман не отрицал того, что принимал когда-то участие в
собраниях земников и даже записался в Тевияс Саргс, так как духовный
сан не позволял ему быть членом "Перконкруста". Но пусть-ка ему
покажут такого священника в Латвии, не только католического, но даже
протестантского, который был бы тогда за революцию и коммунистов!..
Да, он священник, он даже католический священник - служитель
ортодоксальнейшей церкви на земле. Его, конечно, можно спросить:
почему же ты, Петерис Шуман, скрыл то, что был земником, что при
Ульманисе агитировал против коммунистов и в сороковом году стращал
крестьян колхозами, как исчадием сатаны? Ну что же, так оно и было,
господи боже мой. Перед тобою мне нечего таиться...
Шуман посмотрел на сияющее звездами небо и, протянув руку,
дотронулся до светящейся даже в ночи махровой шапки влажного от росы
георгина. Он повернул ухо в сторону кущи лип и прислушался:
разбуженные его шагами, возились пичужки. Порывом ветерка принесло из
сада запах сена второго укоса. Шуман впитывал звуки и запахи родной
латышской осени, и мир снисходил в его душу, недавно еще испуганную и
метущуюся. Но тут же ему снова стало не по себе, когда по сходству
обстановки на память пришло, как однажды ночью, хоронясь от людей, к
нему постучался неизвестный. Неожиданный гость стал один за другим
называть пункты анкеты Петериса Шумана, где была написана неправда, и,
закончив перечисление, сказал: "А под анкетою напечатано: "Знаю, что
за ложь отвечаю по закону". Он посмотрел на Шумана при свете ночника:
"А теперь, Петерис Шуман, решай: твоя ложь завтра станет известна.
Стоит сказать слово - и ты перестанешь быть настоятелем храма. Тебя
выгонят из этого дома. Тебя отправят в лагерь копать землю, рубить
лес. Через год твои кости будут стучать, словно их ссыпали в пустой
мешок. А через два ты умрешь от истощения. Но все это пустое, если ты
умный человек. Нам нужна от тебя совсем маленькая услуга, и притом
одна-единственная. Слышишь, одна-единственная!"
- Кому это "нам"? - спросил Шуман.
- Тем, кто стоял рядом с тобою в Тевияс Саргс, тем, кто вместе с
тобою боролся против колхозов. Как Петр отступник, ты совершил
предательство раньше, чем трижды пропел петел. Но всемогущий бог
ведает, что ты слаб, как всякий человек, и он простит тебе
отступничество, если ты поможешь нам теперь: нам нужна совсем
маленькая услуга. Одна-единственная.
- Какая услуга? - спросил Шуман.
- Пустяк, сущий пустяк, - сказал незнакомец. - Мы дадим тебе
фотографию, ты снесешь ее следователю, ведущему дело Эджина Круминьша.
- Говорят, что это не самоубийство, а... - начал было Шуман.
- Верь тому, что бог покарал его, и все тут, - мрачно проговорил
ночной гость и стукнул кулаком по столу так, что подскочила неубранная
с вечера плошка из-под простокваши и ложка выскочила из нее и со
звоном покатилась на пол. - Каждый, кто был земником, всякий, кто,
вступая в наш союз, начертал крест собственной кровью, убил бы этого
пса!
- Господь бог повелел: не убий! - неуверенно возразил Шуман.
- Это ты оставь для проповеди, - презрительно ответил незнакомец.
- Если мы прикажем тебе убить оставшегося в живых Силса, ты убьешь и
его. - И увидев, как священник отпрянул от него, незнакомец
рассмеялся. - Но мы знаем, что ты трус, Петерис Шуман. Поэтому не
бойся: мы сами убьем Силса. - От дальней кирхи донесся бой часов.
Гость отмечал их кивками головы и, когда прозвучал последний,
расставил локти и, положив голову на руки, стал вглядываться в
хозяина, словно хотел навсегда запомнить его черты. А сам Шуман в
слабом свете ночника с трудом мог его рассмотреть. Он только помнит
теперь, что лицо ночного гостя было широкое и на нем белели усы и
борода. Был ли он сед или так соломенно светел, Шуман не понял. Шуман
сидел напротив гостя в ночной сорочке и наспех запахнутом купальном
халате; его начинало знобить. Чувствовал, как стынут ноги, обутые в
старые шлепанцы, но не смел пошевелиться под тяжким взглядом бородача.
- Вот что, - грубо проговорил тот, после долгого молчания, -
выбирать тебе, Петерис, не из чего... Скажи мне "нет" и через день
узнаешь, что ты больше не настоятель храма. Если же завтра сам пойдешь
и скажешь властям все, что прежде скрывал, то послезавтра глаза твои и
вовсе не увидят утренней зари и другой поп проводит твой гробишко на
кладбище. - Незнакомец усмехнулся: - Нет не проводит. Ведь церковь
отказывает в погребении самоубийце, хотя бы и трижды священнику! - И
он снова перегнулся через стол и бросил Шуману в лицо: - Ты
повесишься!.. Понимаешь, тебя вынут из петли и найдут твое письмо...
Так как с Круминьшем. Понимаешь?..
Незнакомец встал, медленно обошел стол и наклонился над Шуманом.
Тот не отстранился, только все его грузное тело задрожало
мелкой-мелкой дрожью в боязливом ожидании, как оттаявший студень.
Незнакомец рванул рукав его халата так, что треснула гнилая ткань:
- Смотри, - хрипло сказал он, брызнув слюной в ухо Шуману.
Но Шуман не стал смотреть. Он и так знал, что на его плече до сих
пор сохранился след свастики, выжженной когда-то во время церемонии
принятия в "Ударники Цельминша".
- Чего вы хотите? - осипшим голосом спросил Шуман.
- Ты по почте получишь фотографию с изображением ареста Эджина
Круминьша советской милицией и отдашь этот снимок следователю. Вот и
все. После этого, отныне и во веки веков, - ты чист и свободен.
- Уйдите, - с мольбой прошептал Шуман. Он был теперь совсем не
похож на того сурового, исполненного достоинства и сознающего силу
стоящей за ним церкви Петериса Шумана, которого так хорошо знали
прихожане. Еще более жалко прозвучала вторичная мольба:
- Уйдите.
- Да, время к утру, - развязно согласился гость, словно они уже
договорились. - Помни, Петерис: если ты не снесешь фотографию
следователю... - гость рассмеялся и жестом изобразил, как вешают
человека.
Через два дня Шуман получил фотографию. Целую ночь он ходил возле
стола, где она лежала. Брал в руки и тотчас отбрасывал ее, словно она
была отпечатана на куске раскаленного металла. Да, падая на стол, она
и звенела, как железо. Честное слово!
Шуману помнится, что и тогда в комнате было невыносимо душно, и
он тоже вышел в сад. И тогда над его головой простиралось такое же
холодное небо, и стояли вокруг кусты облетевшей сирени, и, может быть,
даже так же шуршали в ветвях старой липы птицы. Может быть. Но если
все это не было другим, если Шуман видел все это и прежде и видел во
всем этом то же, что видит теперь, то как он мог?.. Как мог?..
Шуман медленно перешел дорогу и постучал в окошко маленького
домика, где жил причетник. Пришлось повторить стук, прежде чем к
стеклу приникло заспанное лицо причетника:
- Что?.. Что такое?..
- Дайте ключ от храма, Волдис, - негромко проговорил Шуман.
- Сейчас, сейчас, отец Петерис, - засуетился причетник, и бледное
лицо с растрепанными седыми космами исчезло в темноте за окном. Через
минуту он появился на крыльце, стуча незашнурованными башмаками.
Запахивая пальто поверх белья, стал было спускаться с крылечка, но
Шуман остановил:
- Не нужно... Спите со господом... Только дайте ключ!..
- Господи, боже мой, что случилось? - обеспокоено спросил
причетник, нащупывая в темноте ступени. - Сейчас я вам отворю...
- Ничего не случилось, дорогой мой Волдис, идите спать, -
несколько раздраженно повторил Шуман и взял ключ из рук озабоченного
причетника.
Несколько мгновений причетник смотрел вслед священнику,
удалявшемуся по направлению к церкви. Его силуэт виднелся на фоне
песчаного пригорка в промежутках деревьев рощи, которую следовало
миновать Шуману.
В роще было еще темнее, чем на улице, и Шуман несколько раз
споткнулся о корни сосен. С правой ноги слетела ночная туфля, и он
долго искал ее в потемках. Когда дошел до церкви, туфли были полны
мелкого песка, неприятно коловшего босые ноги. Наконец, Шуман отпер
главную и единственную дверь храма и вошел. После темноты, царившей на
дворе, ему показалось тут почти светло благодаря крошечной
электрической лампочке, заменявшей лампаду у напрестольного креста.
Впрочем, Шуман и без того знал здесь каждую щель в каждой доске и
уверенно приблизился к алтарю. Он так порывисто опустился на колени,
что стук был ясно слышен в пустой церкви. Долго лежал, распростершись,
на полу с руками, стиснутыми в молитвенном порыве.
О чем молил он бога? Об избавлении его от мести тех, кто угрожал
ему устами ночного гостя в случае неповиновения или от кары советских
властей, ежели он выполнит этот приказ? Все смешалось в его молении -
страх и вера, преданность порядку и боязнь утратить положение. Он был
простым настоятелем крошечной церквушки. Прихожане верили ему потому,
что верили в его бога. Чуждыми и невозвратимыми казались Шуману
времена, когда он противопоставлял себя простым людям во имя
соблюдения интересов богатых и власть имущих. Те, на кого он когда-то
работал, обманули его надежды: они не сделали его богачом и не
наделили властью. Он остался беден и безгласен, как простые люди, и
простые люди стали его братьями. Иногда ему даже казалось, что если
кому и следует теперь себя противопоставить, то только князьям церкви,
противопоставить для защиты своих маленьких братьев-христиан, интересы
которых стали его интересами. Быть может, это поймет не всякий, но
отцу Петерису казалось, что никогда его латвийская католическая
церковь не была такою национальной, как именно теперь. Многолетний
перерыв в связях с Римом ослабил то антинациональное влияние, какое
римская иерархия всегда оказывала на свой клир и на верующих
космополитическими идеями всемирно-апостолической миссии Ватикана.
Появление посланца оттуда, именем Рима и освященных им властей
возвещавшего волю прежних хозяев, больше не вызывало в Шумане ни
верноподданнического восторга, ни былого трепета послушания. Он им не
верил. Они его обманули и продолжали обманывать. В его сознании возник
сонм вопросов, переросший в смятение. Страх смешался с привычкой
послушания, сознание долга перед своим народом и его властью
столкнулись со смутными реминисценциями слепого преклонения перед
властью, ставшей чуждой народу и почти забытой им самим, отцом
Петерисом Шуманом, - властью иноземного наместника
апостола-иностранца. Как же он должен был поступить - он, гражданин и
латыш; сын католической церкви, но латыш; священник, но латыш? Как?!
Для старого священнослужителя Шумана уже не было тайн ни в сути
религии, ни в ее обрядах. Он давно уже очень просто, подчас цинически
просто смотрел на вещи. Мистицизм уступил место материализму во всем,
что касалось не только дел земных, но и многого из области духа. Губы
только в силу привычки бормотали молитвы во время праскомидии.
Таинство евхаристии больше не было таинством, а просто приготовлением
для причастников чего-то вроде гомеопатического лекарства.
Одним из наиболее удобных положений отец Шуман считал то, что по
евангелию "блаженни нищие духом, ибо их есть царствие небесное", и в
меру сил своих продолжал сопротивляться распространению светских
знаний среди прихожан. Он не очень-то любил и встречи с духовным
начальством и был рад тому, что рижский епископат почти забыл о
маленькой деревянной церквушке с двумя десятками прихожан. Но то, что
он сегодня услышал на празднике у Альбины, во весь рост поставило
значение давешнего ночного визита. Шуману теперь казалось, будто
принимая тогда от ночного посетителя поручение, он не понимал, что его
задачей было ввести в заблуждение следствие при раскрытии акта,
направленного против его страны, его народа, а значит... да, значит, и
против его церкви - латышской католической церкви!..
Стало ли это ему ясно теперь благодаря словам фотографа -
племянника Альбины?.. Шуман уверял себя, что именно так. И он метался
в страхе, не зная, что делать теперь, когда узнал правду... Рассвет
застал Шумана расхаживающим по маленькому садику. Обычно румяные щеки
священника пожелтели, и голубые глаза были обведены темно-синими
мешками век. С первыми лучами солнца Шуман поднялся на крыльцо своего
дома и послал служанку за Альбиной.
- Прошу вас, - сказал он Альбине, - выгладите мне выходную
сорочку с крахмальным воротничком и манжетами. Выгладите так, как если
бы я шел с пасхальным визитом к самому епископу.
Он не ответил на любопытные вопросы Альбины и молча принялся за
бритье. Когда он надел сорочку, приготовленную Альбиной, воротничок
блестел так, словно был сделан из белого, как снег, фарфора. Шуман
надел самый новый сюртук, в котором не стыдно было бы представиться и
самому господу богу.
Шуман два часа просидел в Риге, на бульваре Райниса, куда приехал
за час до открытия советских учреждений. В прохладном утреннем воздухе
над ним пели птицы, перед глазами простирался широкий газон. Цветы
были такие розовые, что даже розовый отсвет утреннего солнца ничего не
мог прибавить к их розовости. Над головою Шумана было едва голубевшее,
совсем, совсем бледное небо. Но и птицы на деревьях, и цветы на
клумбе, и бледное небо - все это было очень родное. И вон те детишки,
что появились на дорожке, и та женщина, что спешила с кошелкой перейти
площадку, разве все это не было латышским, таким латышским, что уже
больше и быть не могло. Может быть, и птицы тут поют не так громко, и
цветы не так ярки, и небо бледней, чем в садах папы римского, - но
ведь все же это его, родное, латышское, знакомое с детства, милое в
зрелости и безнадежно дорогое перед расставанием навеки!.. Так как же
он мог, как мог!.. Шуман взглянул на часы, тщательно оправил полы
длинного пиджака. Даже если после того, что будет сейчас, он
перестанет быть настоятелем храма и снова явится к нему ночной гость и
скажет: "Петерис Шуман, мы тебя предупреждали...", завтра другой
священник проводит его гроб на кладбище, - и тогда он сделает сейчас
то, что должен сделать, скажет то, что должен сказать! Он пошел по
дорожке, крепко постукивая тростью. При каждом движении руки из-под
рукава его сюртука высовывалась крепкая, как фарфор, крахмальная
манжета и звонко постукивала по руке. Словно отсчитывала шаги,
отделявшие его от ворот прокуратуры...
То, что Шуман сказал Грачику, не могло помочь поимке Квэпа.
Следствие и без того открыло фальсификацию фотографии. До священника у
Грачика побывал уже фотограф - племянник матушки Альбины. Фотограф
привел юношу - лаборанта, рассказавшего, как он, ничего не подозревая,
изготовил для заказчика монтаж фотографии с изображением церкви и
троих прогуливающихся перед нею друзей. И все же признание Шумана
имело практический смысл. Оно подтверждало преднамеренность убийства
Круминьша и указывало, куда ведут нити преступления. Кроме того,
появление Шумана ликвидировало одну из линий связи преступников, клало
конец ошибочной уверенности Грачика в соучастии Шумана и тем самым
освобождало следствие от необходимости вести работу в этом
направлении.
- Ваше признание, - сказал Грачик, - имеет существенное значение
и для церкви: с ее служителя снимается подозрение в непатриотичности.
- Вы правы, - глухим голосом согласился Шуман. - Мне страшно и
стыдно, когда мысль моя возвращается к этому делу.
Грачик как можно отчетливее спросил:
- Ведь вы открыли нам решительно все, что знали?
Шуман молча склонил голову.
65. "ЛУЧ" ГОТОВ ПЛЫТЬ К ИНГЕ
В школах шпионажа Силса обучали стрелять, прыгать с парашютом,
лазать через заборы, заряженные током, плавать, ездить верхом, ходить
на лыжах, грести, управлять парусом, буером и бобслеем; драться,
взламывать замки, беззвучно выдавливать оконные стекла; делать
родинки, красить волосы, завязывать галстуки по-американски,
по-немецки и по-русски, одеваться под денди, священника, босяка и
циркового актера, под советского служащего, под колхозника и под
студента, играть в теннис, в гольф, в бейсбол, в футбол, в городки, в
баккара, в бридж и в очко; его тренировали в умении дышать под водой,
ходить задом наперед, сохранять силы для длительной голодовки;
натаскивали в умении врать на допросах; он наизусть знал свои
календарные позывные и позывные секретных станций Риас, которые мог
вызывать портативным передатчиком. Инструкторы не забыли подготовить
Силса к возможному провалу и убеждали воспользоваться последним
средством уйти от допроса и советской контрразведки - ядом, заделанным
в искусственный ноготь на его большом пальце. Запасные ампулы были
заделаны - одна в папиросу, одна в кусок мыла и одна в пуговицу на
рубашке. Казалось, не было забыто ничто. Но те, кто подготавливал
Силса к диверсии и к смерти, забыли отнять у него сердце. Оно осталось
у него, и он не мог не слышать его голоса. А сердце твердило ему с
настойчивостью, толкающей людей на величайшие подвиги и на
беспримерные подлости, на создание и уничтожение, на торжество и на
смерть: Инга... Инга... Инга!..
Он вставал на заре, и первое, что входило в сознание, было -
"Инга"; он шкурил днища яхт, и в шуршании шершавой бумаги слышался
шепот: "шшш-Инга-шшш"; сидя на корточках перед костром, подогревал вар
для конопатки швов, и котелок доверительно болтал "буль-буль...
Инга... Инга... буль-буль"; он точил на камне затупившееся долото, и
карборунд пронзительно взвизгивал: "З-з-з-з... Инга... з-з-з-з".
Силс работал в таллинском яхтклубе. Это место привлекло его тем,
что давало возможность быть на берегу, где водное пространство,
отделяющее Советский Союз от зарубежья, уже всего; оно давало
возможность быть возле судов и не спеша подготовить к плаванию
собственное судно - складную байдарку, полученную от Грачьяна для
плавания по Лиелупе и увезенную сюда, когда Силс бежал из С.; наконец,
это место было далеко от Риги, где сосредоточено следствие по делу
Круминьша, - другая республика, другие власти.
Силс скрывался от обеих сторон: от советских властей и от тайной
агентуры "Перконкруста". Те и другие помешали бы ему бежать туда, где
была Инга. А он должен был быть там. Он не задумывался над тем, что
будет дальше. Он даже не думал о том, как доберется до Инги,
очутившись в чужой стране. Он твердо знал: быть с нею! И вот он
шкурил, лакировал, конопатил суда таллинского яхтклуба и тренировался
в гребле одним веслом на байдарке.
Каждый день Силс приносил на работу что-нибудь, необходимое для
дальнего плавания, и складывал в тайник, устроенный в дальнем углу
эллинга. План бегства казался ему столь же надежным, сколь он был
прост: с хорошим ветром на яхтклубском шверботе он выскакивает за бон
и уходит на северо-запад. При любой исправности документов, какие ему
удастся добыть на выход в море, пограничники не выпустят его из поля
зрения, в особенности, когда начнет темнеть. Но он выберет время самых
темных ночей, и не так-то просто будет уследить за ним при волне. На
борту швербота будет байдарка. В море он ее соберет и, развернув
швербот курсом к берегу, чтобы успокоить пограничников, закрепит парус
так, чтобы швербот подольше шел без рулевого. А сам пересядет в
байдарку. Самым зорким глазам пограничников не будет видна на волне
низкобортная лодочка. Их внимание будет сосредоточено на шверботе.
Вероятно, катер подойдет к шверботу, и только тогда пограничники
убедятся, что на борту никого нет. Предположат ли они, что Силс упал в
воду? Может быть и предположат. А если догадаются, что он сделал
попытку бежать, то подумают, что он воспользовался надувной резиновой
лодкой - неповоротливой посудиной, лишенной всякого хода и годной
только на то, чтобы продержаться на воде, пока не подойдет на рандеву
судно с того берега. Вот пограничники и будут ждать подхода этого
судна с севера. А никакого судна не будет. Потому что никто там не
ждет прихода Силса. Некому подобрать его.
Силс трудился настойчиво, терпеливо. Знал, что не может позволить
себе ни малейшей ошибки; знал, что должен скрывать свои намерения от
всех, кого видит, с кем говорит, с кем работает, отдыхает, ест, спит.
В каждом вопросе он видел подвох и взвешивал всякое свое слово; всякий
взгляд казался ему подозрительным, и он должен был обдумывать каждый
свой жест, каждое движение, каждый шаг. Он был один среди десятков,
сотен, тысяч людей, которым нечего было скрывать, но от которых он
скрывал свои намерения, свои мысли. Приближалось время, избранное для
переправы. Осталось добыть документы на выход в море. И тут Силс
приходил все в большее уныние: дело оказывалось самым трудным из всего
задуманного. Въедливость пограничников приводила его в бешенство,
которое он должен был маскировать показным добродушием. Это было не в
его нраве, и ему приходилось так напрягать волю и внимание, что к
концу дня он чувствовал себя разбитым.
Наконец, клюнуло: ему дали разрешение на выход. Пожалуй, это был
первый день с приезда в Таллин и даже с самого отъезда из Риги, когда
Силс почувствовал себя, наконец, уверенным в успехе: Инга!.. Инга!
66. О БДИТЕЛЬНОСТИ И ПРОЧЕМ
Еще со ступеньки останавливающегося вагона Кручинин крикнул:
- Здорово, сердцевед! Небось не приготовил мне пятиалтынного за
проигранное пари!
В голосе Нила Платоновича звучало столько ободрения и
беззаботности, что Грачик забыл свои недуги и даже не задал
приготовленного было вопроса: "Ну, как находите?" А Кручинин и вида не
подал, как его огорчило изуродованное лицо друга. Грачик едва успевал
отвечать на вопросы Кручинина. А когда Кручинин, уже сидя в гостинице,
рассказал Грачику о явке Залиня и веревке с удавкой, найденной в
Цесисе, все, кроме дела, было забыто.
Надо сказать, что Кручинин давно уже свыкся с делом Круминьша
так, словно оно было поручено ему самому. Он считал не только долгом
дружбы, но и своей гражданской совести, чтобы Сурен Грачьян справился
с делом так, как мог бы справиться он сам - Нил Кручинин. Только за
обедом, когда они сидели лицом к лицу в "Глории" и нельзя было не
глядеть в лицо молодому другу, Кручинин до конца понял, во что
обошлось Грачику желание врагов отделаться от напавшего на их след
искателя истины. И тут у Кручинина невольно сорвалось:
- Кажется, встреть я сейчас кого-нибудь из этих... - Он показал
подбородком куда-то в пространство, но Грачик понял, о ком идет речь,
и рассмеялся.
- Собственными руками?.. Вот-вот: вы и... "собственные руки!"...
- А что я - божья коровка, что ли?
Только раз в жизни Грачик застал друга за тем, что тот пытался
"собственными руками" наказать вороватого кота Антона, да и то
отступил, когда Антон, изогнув спину, стал тереться о ноги хозяина.
Если бы Нил Платонович сказал, что намерен потратить все свои силы на
отыскание тех, кто так изуродовал Грачика и повести их в суд, - вот
тут Грачик поверил бы. Да Кручинин и сам понимал: в его устах подобная
угроза звучала фальшиво - он глядел на Грачика улыбающимися глазами и
смущенно почесывал бородку.
Когда Кручинин, обойдя вопрос об Эрне Клинт, рассказал Грачику о
приключениях в Германии, тот спросил:
- А где же Инга Селга? Нельзя ли сейчас же привезти се сюда?
- Чтобы сделать приманкой для Силса? - Поздно!
- Вы думаете он удрал?
- Почему бы и нет?
- Вы не представляете себе, что такое погранзона!
- А ты был у пограничников?
- Они говорят: ничего подозрительного в их районе не произошло.
- "Не было и не будет?" - иронически спросил Кручинин. - Имея
право на законную гордость тем, что сделали и делаем, мы, к сожалению,
бываем подчас склонны к самовосхвалению. Я вовсе не считаю
доброжелателями тех, кто под лозунгом преданности советовал закрывать
глаза на наши грехи и ошибки. Это же вода на мельницу тех, кто спит и
видит нас погрязшими в самолюбовании, не способными к самокритике. Для
Грачика не было новостью в Кручинине это критическое отношение ко всем
и ко всему. Когда это на него находило, он уже действительно "не
взирал на лица". - Да, да, не смотри на меня испуганными глазами! -
продолжал Кручинин. - Именно так: убеждаем сами себя в том, что дело
обстоит именно так, как нам хочется. А ведь со стороны-то видно, что
это не всегда так. И получается смешно и обидно... Очень здорово:
"Нарушений границы не было". Недостает еще добавления: "и не будет".
Наше счастье, что люди там золотые и нарушений действительно мало.
Почти нет. Но следует запомнить это коварное "почти" и сами за себя
даже такие золотые ребята, как пограничники, не должны отвечать "не
было". Понимаешь? В том-то и дело: если они знают о нарушении - это
уже не нарушение. А вот когда не знают?.. Разве мы решимся сегодня
кому-нибудь сказать, что вот на деле Круминьша непременно будет
написано "раскрыто"?
- Это - уже неверие в свои силы, - усмехнулся Грачик.
- Лучше, братец, недоверие, чем переверие. Время-то теперь какое,
Грач! Глядеть надо в оба! Строгость к себе! Прежде всего строгость!
Надо еще разок побывать у пограничников с материалом, какой у тебя
есть. Ну-ка подбрось мне все, что знаешь нового о Силсе!
Грачик шаг за шагом описал свои поиски Силса, начиная с
предпосылки, что искать следует в Таллине. Он сознался, что уперся в
тупик: след потерялся именно там, где, казалось, должен был быть его
конец.
Слушая Грачика, Кручинин рассматривал карту Эстонии и Балтийского
моря.
- Итак, признаешь, что Силс обвел тебя вокруг пальца и твоя "вера
в человека" окончательно разрушена?
- Именно этого я и не намерен признать! - Грачик энергично
замотал головой и воскликнул со всем убеждением, какое мог вложить в
свой голос: - Я не верю тому, что Силс вернулся в лагерь врагов и...
- Ну, ну, - подтолкнул его Кручинин, - что там за этим "и"?
- И вообще...
- То-то и оно, что "вообще", - передразнил Кручинин. - А
конкретно-то что? Ясно: концы ведут туда... А где они эти концы,
ухватил ты их?
Грачик, сердито прищурившись, поглядел на Кручинина: вот это
мило! Разве не он сам утверждал, что именно туда, за рубеж, тянутся
нити дела? Что убийство Круминьша - дело рук эмигрантов? И вот
пожалуйте: теперь его же, кажется, обвиняют в том, что он, Грачик,
этого не понимает!
- Единственное, что я теперь знаю... - он раздельно повторил,
сдерживая раздражение: - Не предполагаю, а знаю: оттуда пришло и туда
уходит... Впрочем, я всегда утверждал, что это диверсия зарубежного
происхождения.
- Какие основания у тебя были "всегда" это утверждать? - Кручинин
подошел к Грачику и взял его за лацканы пиджака. Он делал это, когда
хотел втолковать что-нибудь так, чтобы Грачик хорошенько запомнил:
"всегда"!.. Нет, брат, никогда не становись на путь огульного
приклеивания делу ярлыка диверсии из-за рубежа. Начни муссировать
такие версии, и - они перерастут в панику. Врагу это бывает выгодно.
Он сам готов приложить руку к тому, чтобы культивировать такой психоз.
Тогда это само превращается в опасную диверсию. Мировая история, если
в ней хорошо покопаться, дает достаточно примеров тому, как
царедворцы, стремившиеся к власти, заражали шпиономанией своих
державных повелителей в интересах тех, кому они, эти лукавые
интриганы, продались. Мы должны уметь анализировать все, чему учит
история и чужих, враждебных нам режимов. Эти уроки должны нас
вооружать.
- Хотел бы я знать, чему же учит история применительно к данному
случаю?
- Умению видеть врага, Грач! Находить и разоблачать! Это
называется бдительностью, детка! Доброкачественный материал,
обличающий врага, мы должны уметь отличать от того, что нашептывает
злонамеренный или просто трусливый человечишко.
- Там, где царит доверие друг к другу, шептуны ничего не
добьются, - небрежно отмахнувшись, ответил Грачик.
- Вот как?! - Кручинин поглядел на Грачика так, что тот поежился:
- Меня уже не раз упрекали в том, что я вожусь с прекраснодушным
младенцем, - это о тебе. Ты действительно не понимаешь или только для
того, чтобы позлить меня, строишь из себя недалекую красную девицу? Не
знаешь, как из-за шептунов рассыпались содружества, разбивалась
дружба, какой вред эта мразь наносила партиям?.. Ведь для них:
поссорить друзей - уже половина дела сделана!
- В конце концов, Нил Платонович, - сказал Грачик с обиженным
видом, - я думаю, что не хуже вас знаю хотя бы историю французской
революции.
- Зачем так далеко ходить? - иронически сощурился Кручинин.
- При случае поговорим и о делах поближе, а на сегодня достаточно
Робеспьера, - решив не сдаваться, заявил Грачик. - Если бы нашелся
талант, способный создать вдохновенную драму или роман о таком эпизоде
революции, - урока хватило бы надолго.
- Как было бы хорошо, если бы люди почаще вспоминали об опасности
интриг! - задумчиво проговорил Кручинин. - Что такое насаждение
интриганства как не один из самых опасных видов диверсии? Очень жаль,
что интрига сама по себе не предусматривается кодексом как
преступление. Только доведенная до логического конца, принесшая
реальный вред, интрига становится объектом нашей деятельности, когда
подчас уже ничего нельзя ни предохранить, ни поправить, остается
только наказывать. Да, мы вынуждены наказывать. И заказывать строго.
Подчас очень строго. Тут мы не имеем права на снисходительность. Этого
нам не позволяет великая гуманность конечной цели. Не приходится
полагаться на слова Гюго: "Почти все преступления - отцеубийцы. Рано
или поздно они оборачиваются против тех, кто их совершил, и наносят
смертельный удар преступнику".
Грачик всегда легко заражался хорошими афоризмами. Услыхав
что-либо в этом роде, он приходил в возбуждение и готов был
философствовать с темпераментом, присущим всему, что шло у него от
души.
- Верно! Очень верно! - воскликнул он в восторге, услышав эту
цитату. Но Кручинин, зная его слабость, поспешил перебить:
- Верно само по себе, но не исчерпывает вопроса. Мы не имеем
права полагаться на то, что рано или поздно преступление, будучи
совершено, пожрет само себя. Мы обязаны его предупреждать, главным
образом предупреждать, больше, чем карать. Это - единственный путь для
избавления нашего общества от язвы преступности.
- А на этом пути торчат три сосны... - начал было Грачик, но
Кручинин снова перебил:
- И в этих трех соснах - неприкосновенность личности, святость
жилища и порядок - мы еще путаемся, шарахаемся от сосны к сосне.
- Такова уж натура человеческая, - с неожиданной
глубокомысленностью заявил Грачик, - обжегшись на молоке, - дуть на
воду. Что поделаешь!
- Ты прав, ты прав! Пример этой путанице положили с преступностью
малолетних... Три роковые сосны, которые непременно оказываются темным
бором, как только к ним прибавляется четвертый кустик - бич всех
путников по дебрям бюрократии - формализм!
- Э, учитель джан! - Со смехом крикнул Грачик. - Вот это уже не
кустик - это и есть джунгли! Самый темный, самый страшный бор, в
котором может заблудиться волк, а не только Красная шапочка!
- Хорошо, что мы с тобой не законодатели, а маленькие колесики
практического механизма...
- Да, кажется, мы с вами не давали маху, - с легкомысленным
самодовольством молодости сказал Грачик. - Вспомните наши дела с
электростанцией, с Оле Ансеном и лжепастором, дело Гордеева.
При упоминании имени Гордеева тень пробежала по лицу Кручинина.
Он тотчас справился с собой, но Грачик успел заметить, что нечаянно
задел то, что не следовало вспоминать. Это было не только их общим
делом, а и областью личной жизни Кручинина, куда он не любил пускать
других. Даже близкая дружба не сделала Грачика участником интимных
мыслей и чувств старшего друга.
67. ЧТО ДЕЛАТЬ С ВЕРОЙ В ЧЕЛОВЕКА?
- Мы удалились от темы, - недовольно сказал Кручинин, не скрывая
того, что хочет переменить тему. - О чем, бишь, шла речь?
- О пограничниках... Но сначала я должен поделиться с вами
новостью, которой вы не знаете: явилась с заявлением, точнее с
самооговором, Линда Твардовская, мамаша отравленной Ванды.
Пальцы Кручинина потянулись к бородке. Сейчас он начнет ее
крутить и прищурится на Грачика, словно ничему не верит, а на самом
деле станет запоминать каждое слово так, что сможет с точностью все
пересказать - разбуди его ночью. Грачик последовательно, не пропуская
деталей беседы с Твардовской, останавливаясь на собственных
впечатлениях от ее поведения, рассказал о свидании.
- И что же ты по этому поводу думаешь? - не переставая щуриться,
спросил Кручинин.
- Говорить откровенно?.. А вы не станете издеваться?..
Прищур Кручинина всегда выводил Грачика из равновесия. После
некоторого колебания он сказал, что, по его мнению, эта особа
наговаривает на себя то, чего не было. Друзья решили еще раз - в
который раз! - разобраться по пунктам: в чем "за" то, что Линда
говорит правду, и в чем "против". Кручинин кропотливо проанализировал
каждое положение, отыскивая слабые места. Первым была ложь насчет
имени мужа, которого Линда называла Павлом Лиелмеж. Она не
подозревала, что следствие знает его настоящее имя - Арвид Квэп.
Второе; справка из Ленинграда гласила, что друзья Ванды не посылали
Линде Твардовской письма с описанием смерти ее дочери. Заявление о
смерти дочери возбуждало подозрение: она была в курсе покушения на
жизнь дочери, коль скоро считала ее мертвой. Слушая Грачика, Кручинин
изредка кивком головы выражал одобрение или поджатыми губами давал
понять, что мысль кажется ему неверной.
- Зачем же ей понадобилось это опасное нагромождение лжи? -
спросил Кручинин.
- Совершенно очевидно, - живо откликнулся Грачик, - для спасения
Квэпа, затянуть дело, дать ему возможность скрыться. - И, припоминая
практику старых дел, с уверенностью продолжал: - В конечном счете она
рассчитывает на то, что мы обнаружим ее ложь. Тогда она с рыданием
признается, что Круминьша не убивала, о смерти дочери ничего не знала
и так дальше... Обычная история! - Он со смехом добавил: - Эти
симулянты питают завидное доверие к нашим способностям!
- Но случай, в который Твардовская пытается вплести эту историю,
- не совсем обычный, - ворчливо возразил Кручинин. - Нельзя ли
откинуть ее вранье и повернуть дело в сторону отравления Ванды.
- По-вашему у нее тут рыльце в пушку?
- А ты сам не чувствуешь?.. - и, закинув голову, Кручинин потянул
носом воздух.
- Сразу почуял, - сознался Грачик. - Только боялся сказать.
Думаете так приятно, когда вы издеваетесь над моим "чутьем"?
А Кручикин, не обращая внимания на реплики Грачика, продолжал
таким тоном, словно говорил для себя одного:
- Она понимает: раз попала к нам с этим делом - мы его
расковыряем. Ей не миновать ответственности по делу Ванды. И все-таки
пришла. Вот в чем загадка? А у тебя есть сомнение в том, что она тут
не ангел?
- Мрачноватый ангел, джан, - усмехнулся Грачик. - С нею за одним
столом сидеть и то противно.
- Чистоплюй ты, вот кто... - начал было Кручинин, но тут же
перебил сам себя: - Мотивы, мотивы! За каким лешим она явилась, ежели
понимала, что мы уличим ее во лжи по двум линиям - ее непричастности к
делу Круминьша и ее причастности к делу Ванды? Мотивы!
- Опять-таки спасение Квэпа, - решительно сказал Грачик. ...
