Николай Николаевич Шпанов. Ученик чародея
страница №18
... был намерен выпускать это дело изсвоих рук: взрыв должен быть занесен в анналы Ордена, как деяние Язепа
Ланцанса! Когда Пиззардо и Константини удалились, оставив Ланцанса
наедине с Тиссераном, кардинал знаком предложил гостю подсесть поближе
и, понизив голос, сказал:
- Прошу вас, фра Язеп, сделать все необходимые выводы из того,
что здесь говорилось о немощи кардинала - митрополита в Риге. Быть
может, вам неизвестно, что давно уже он испросил благословение его
святейшества на рукоположение двух епископов, один из коих мог бы
заступить его на метрополии в случае кончины... По-видимому, ее
недолго ждать... Я так думаю...
При этих словах Тиссеран устремил испытующий взгляд на Ланцанса,
пытаясь уловить в его чертах впечатление, произведенное этим
сообщением. Но Ланцанс понял расчет кардинала: возбудить его
неудовольствие тем, что в Риге уже рукоположены два новых епископа -
очевидные конкуренты Ланцанса на митрополичий престол. Он не выдал
своих чувств. Он знал, что в случае, если когда-нибудь удастся
вернуться в Ригу, никто из священников, лояльных в отношении Советской
власти, не усидит на месте. Он, Язеп Ланцанс, будет тогда первым из
первых; он - сохранивший в неприкосновенности ненависть своей паствы к
Советам; он - организовавший удар за ударом по коммунизму и его людям!
А если удастся новый план, то при въезде в Ригу кардинала Ланцанса -
главы Центрального совета и спасителя Латвии - он пройдет по алой
дорожке, протянутой от набережной до его архиепископского дворца! И
почему только архиепископского, а не дворца президента?.. Мало ли
государственных деятелей в сутанах и в кардинальских мантиях знала и
знает история? Президент - кардинал архиепископ Ланцанс! Это прозвучит
совсем неплохо! Он бросит к стопам римского первосвященника новую
дщерь католической церкви - Латвию. Этот подвиг сделает его первым
среди иезуитов, и Орден изберет его своим генералом, как только умрет
Жансенс...
Но здравствующий генерал Ордена - кардинал Жансенс и не думал
умирать. Когда епископ Ланцанс сделал ему подробный доклад о беседе в
Ватикане, Жансенс сказал:
- Поезжайте с миром, брат мой, и твердою рукой опустите меч кары
господней на нечестивцев... Как именуются те, кто осуществляет эту
прекрасную акцию в Риге?
- Конспиративное наименование группы "ДГ, 1", то есть первый
отряд "Десницы господней".
- Да пребудет с "ДГ. 1" благословение господне, - торжественно
проговорил Жансенс. - Исполнители этого святого дела заслуживают
высшей награды, брат Язеп, - выше которой уж ничего не может быть... -
с ударением повторил кардинал. И, недовольный непонятливостью
Ланцанса, пояснил: - Человек слаб, брат мой. Смогут ли понять сладость
страдания те, кого вы посылаете на это дело? Не проявят ли они
слабости, не начнет ли их греховный язык говорить то, что должно
остаться тайной? И не наша ли обязанность избавить их от греха измены
делу церкви.
Наконец-то Ланцанс понял, что имеет в виду генерал Ордена!..
Убить Ингу Селга?! До этой минуты ему казалось, что он свыкся с мыслью
об окончательном исчезновении Инги и даже как будто был рад тому, что
она далеко и никогда не вернется. Но теперь, когда ее исчезновение
навсегда ощутилось как реальность, - ему стало не по себе. Эти
сомнения мучили Ланцанса все время, что он сидел в самолете,
отвозившем его из Рима на север, в штаб-квартиру Центрального совета и
даже тогда, когда он ждал прихода Шилде, вызванного для того, чтобы
выслушать новый план рижской диверсии. И только тогда, когда все было
уже сказано, обсуждено и утверждено, Шилде сам задал епископу вопрос:
- А что, по-вашему, делать им всем - Квэпу, Селга и Силсу - после
операции?
Епископ, избегая встретиться глазами со взглядом Шилде и
судорожно шаря руками под нараменником, сказал:
- Не будут ли они достойны высшей награды, высшей из высших?
- Что можно им обещать лучшее, нежели возможность вернуться сюда?
Вечное блаженство!
- Вы правы, тысячу раз правы! - обрадовался Ланцанс такой
понятливости собеседника. - Где же больше подлинного богатства и где
есть блаженство сладчайшее, чем на небесах?!
- Жаль терять хороших агентов... Но... может быть, вы и правы...
- Шилде задумался. - Вы говорите: так будет покойней им и нам?..
- Во имя отца и сына, - негромко закончил Ланцанс.
Но через день, к негодованию епископа, Шилде сообщил, что у него
нет человека для выполнения такого дела.
- А ваш хваленый Силс? - спросил Ланцанс.
- Чтобы Квэп убрал Селга, Силс убрал Квэпа, а... кто уберет
Силса... Нет. Нет! Это наделало бы столько шума!..
- Что же вы предлагаете? - упавшим голосом спросил епископ.
- Ищите исполнителя.
После некоторого размышления Ланцанс сказал:
- Хорошо, Селга я беру на себя... А Квэп и Силс?
- Постараюсь что-нибудь сделать. Хотя должен сознаться: жаль
терять Силса, он мог бы пригодиться для большего.
- Воля господня!
79. КВЭП, ИНГА, СИЛС И ГРАЧИК
Оба взрывателя были уложены в коробку и по виду представляли
собою теперь то, что в парфюмерной торговле именуется "набором": духи,
пудра, крем. Но вместо пудры и крема в нарядных складках атласа
покоились тетриловые запалы. Они будут вложены в заряды, заряды - в
часы на опорах певческой трибуны новой эстрады в Межипарке. В нужное
время механизм в часах замкнет ток и приведет в действие взрыватели,
от них сработает взрывчатка. Взрыв произойдет ровно в шестнадцать
часов, когда шесть тысяч детей-певцов заполнят трибуну и двадцать две
тысячи юных зрителей рассядутся на скамьях просторного амфитеатра в
лесу. Инга следила за тем, как толстые пальцы Квэпа с обгрызенными
ногтями укладывали в атлас обе коробочки - картонную и фарфоровую,
перевязанные ленточками. Ленточки были красные, веселые. Бантики
топорщились так, что до них жалко было дотронуться, чтобы не помять.
Инга думала о таких же веселых красных ленточках на головах десяти
тысяч девочек на стадионе... Взрыв произойдет, когда будет играть
оркестр. Трубы веселого пионерского марша заглушат звук взрыва -
небольшого, но достаточного для падения певческой трибуны. Остальное
сделает паника. Пять лет Ингу учили тонкостям диверсий. Десять тысяч
задавленных - это должно было быть для нее праздником! Но сейчас,
когда она представила себе эти тысячи белокурых, рыжих и черных
косичек, подвязанных красными ленточками, когда она представила себе
десятки тысяч мальчишеских ног, спешащих по проходам... Она даже
мысленно страшилась досказать фразу. Это было святотатством. Ей стало
холоднее, нежели в самую суровую зимнюю стужу; хотелось закрыть лицо и
кричать от ужаса. Но напротив нее за тем же столом сидел Квэп. Сколько
бы он ни смотрел на Ингу, он не должен был заметить, что ее пальцы
дрожали, когда она пододвинула к себе коробку с "парфюмерным набором",
чтобы завернуть в бумагу с рекламой Главпарфюмера.
- Это тоже будет храниться у тебя, - сказал Квэп, кладя перед
Ингой две плитки шоколада. Инга небрежно сунула их в сумочку. Она
знала: до тех пор пока в зарядах не было взрывателей, они были
безопасны. Плоские заряды было легко положить к задней стенке корпуса
часов, вплотную к колонне устоя трибуны. Когда с "шоколада" будет
снята цветная обертка, металлическая фольга почти не будет заметна
внутри часов.
- Вы так и не передали мне явки на тот случай, если что-нибудь
произойдет, - сказала Инга, - со мной... или с вами.
- Ты в третий раз спрашиваешь меня об этом, - Квэп поднял на нее
тяжелый взгляд. Но Инга делала вид, будто озабочена состоянием своего
маникюра.
Через десять минут, элегантная и спокойная, она не спеша шла к
гостинице, где Комитет содействия возвращающимся на родину снял для
нее комнату. Под мышкой у Инги была зажата коробка Главпарфюмера.
Неподалеку от памятника Ленину она вдруг передумала и пошла обратно.
Миновала два квартала, свернула на Дзирнаву. Именно там, в маленькой
шляпной мастерской, ей понадобилось взять свой заказ. После того она
продолжала путь легкой походкой человека, испытывающего облегчение.
Инга была уверена в том, что ей хорошо, что вокруг все хорошо и всем
хорошо, что в общем жизнь хороша. В самом деле, разве Инга не приехала
сюда для того, чтобы наслаждаться жизнью, для того, чтобы стать
полноправной гражданкой своей страны, страны своих отцов? Так о чем же
ей печалиться? Над чем ломать голову? Она даже зайдет в кондитерский
магазин и купит себе немножко настоящего шоколада. Говорят, будто
курильщики не любят сладкого? Может быть. Но нет правил без
исключения. Инга Селга любит папиросы и любит шоколад. И еще она очень
любит Карлиса Силса. Карлис Силс тоже любит шоколад. Шоколад и Ингу
Селга.
Открытие, сделанное Силсом, заставило его метаться так, как он не
метался еще никогда. Голова разрывалась от мыслей, одна страшнее
другой. Если бы тут не была замешана Инга, он без колебаний поспешил
бы к Грачику со всей быстротой, на какую способен. Он сделал бы все,
чтобы ловушка захлопнулась над головою Квэпа. Но Инга, Инга!.. Как это
могло случиться?.. Неужели она приехала для встречи с Квэпом? Неужели
она продолжает работать на них?.. Бывали минуты, когда Силс даже
жалел, что проследил свидание Инги с Квэпом. Он жалел, что знает
теперь то, о чем страшно думать, из чего нет выхода!
Он решил ехать в Ригу искать Ингу. Раз он узнал место ее свидания
с Квэпом, то вполне вероятно, что увидит ее там еще раз. Если
понадобится, он просидит в Верманском парке целый день, два дня,
неделю, но дождется ее и увезет сюда. Ей нечего бояться, даже если те
держат ее в руках самыми страшными угрозами. Ведь угрожали же ему, а
он жив, здоров и работает как ни в чем не бывало!.. Да, да, он должен
немедленно увидеть Ингу! Как это он мог, увидев ее с Квэпом, не
проследить, куда тот пойдет, не схватить его на улице, не прибегнуть к
помощи милиции? Ах, как все отвратительно, как глупо! Растерялся!
Разве его не учили годами, как нужно вести себя в трудных положениях.
А тут не было даже ничего трудного, схватить Квэпа.
Куда же теперь идти? Неужели он действительно приехал в Ригу для
того, чтобы сидеть на скамейке Верманского парка? А если вместо Инги
придет Квэп? А если они не появятся вовсе? Или придут вместе? Ведь
тогда арест Квэпа будет и арестом Инги... При этой мысли Силс
остановился посреди мостовой и, если бы не гудок троллейбуса,
сворачивавшего с Бульвара Райниса к рынку, может быть, простоял бы
здесь вечно. Силс отскочил из-под самого носа вагона и зашагал вдоль
бульвара. Он шел, не замечая прохожих, машин, домов. На углу ул.
Ленина остановился и недоуменно огляделся. Словно не понимал, зачем он
здесь. Да, впрочем, он сюда и не шел - ноги сами несли его. Оставалось
теперь пересечь Бривибас, потом Волдемара и - он у цели... Цель?..
Значит, все-таки его цель - арест Инги? Ведь на место свидания она
может прийти только для того, чтобы встретить Квэпа. А раз так... Ноги
сами перенесли Силса через площадь. Путь пересекла длинная тень
колонны Свободы. Силс поглядел на ее гранитную иглу и перевел взгляд
на правую сторону бульвара. Там был хорошо знакомый дом прокуратуры.
Силс стоял и смотрел на него. Это продолжалось долго. Бесконечно
долго. Может быть, даже несколько минут. Не осталось сомнений: ему
необходимо видеть следователя!
Беседа не была длинной. Грачик понимал Силса с полуслова.
- Вы мне верите? - спросил он.
- Именно.
- Я сделаю все, чтобы Инга вернулась к вам.
Однако на Силса эти слова вовсе не подействовали успокаивающе.
Ему показалось, что уверенный тон Грачика свидетельствовал о том, что
тот точно знает, где Инга. Может быть... Инга арестована?!
- Где она? - умоляюще спросил Силс.
- Вы хотите знать больше, чем я могу сказать. Поезжайте домой и
ждите от меня известий, - решительно ответил Грачик.
Силс послушно поднялся я, забыв попрощаться, медленно, как очень
усталый человек, побрел прочь.
80. ШИНЕЛЬ ЛЕЙТЕНАНТА БУДРАЙТИСА
С момента, когда Квэп убедился в том, что Инга справится с
задачей и заложит заряды в часы, он забыл обо всем, кроме
необходимости бежать. Его не интересовало уже ничто, кроме
собственного спасения: ни приказ ликвидировать Ингу, ни необходимость
убедиться в результатах диверсии. Одна мысль заполнила мозг -
"бежать"! Воспоминание о том, как он пробирался болотом после
происшествия на железной дороге, еще и еще раз убеждало его в том, что
нельзя рассчитывать на чью бы то ни было помощь, остаются только свои
силы, собственная хитрость. О спокойном отступлении, как оно
рисовалось когда-то Шилде, не приходилось и говорить: Квэп остался без
помощников, которых мог бы подставить под удар вместо себя, "на
съедение" советским органам безопасности; не было явок; не было даже
денег: половину запаса он бросил в Цесисе, другая потеряна вместе с
явкой у Линды. Не было и Линды. Вот кто помог бы ему! Она нашла бы и
убежище, и деньги на дорогу, и все, что нужно для организации его
спасения. Не было Линды... Не было Линды!.. Удастся ли ей отвлечь от
него преследователей, пустить их на ложный след, пожертвовать собой?..
Прежде всего нужны были деньги. Хоть немного денег на дорогу.
Идиот бухгалтер в артели "Верное время" обставил дело так, что Квэпу
не удалось взять из кассы ни гроша. Сунуться в гостиницу к Инге -
значило рисковать попасть в засаду, если за девкой есть наблюдение.
Откуда же взять денег? Хоть немного денег!.. С такими мыслями Квэп
бродил по Рижскому рынку, казавшемуся ему единственным местом, где
можно смешаться с толпой, стать незаметным. Самое людное место в
городе казалось и самым безопасным. Конечно, не легко провести целый
день на ногах, толкаясь в проходах между ларьками, делать вид, будто в
тысячный раз рассматриваешь одни и те же пучки веревки, связки чулок,
разноцветные джемперы, сита и кастрюли. К тому же давал себя знать и
голод, а не было денег даже на то, чтобы купить кусок колбасы. Квэп
уже не помышлял о том, чтобы зайти в столовую или буфет. Аромат
лукового клопса заставлял мучительно сжиматься его пустой желудок.
Каждая затворяющаяся за его спиною дверь представлялась захлопнувшейся
ловушкой. Немного колбасы и побольше хлеба - вот вершина мечты!
Квэп стоял, опершись плечом на угол ларька, даже не посмотрев,
чем там торгуют: он уже не мог видеть товаров - его мутило от ярких
красок трусов и одеял. Он делал вид, будто читает газету. Газета -
извечный спаситель всякого, кто хочет наблюдать окружающее, оставаясь
незамеченным сам. Но, по-видимому, второй день такой волчьей жизни,
усталость и голод привели к тому, что внимание Квэпа ослабло,
профессиональная наблюдательность и осторожность изменили ему. Он не
заметил, как кто-то подошел к нему сзади и положил ему руку на плечо.
На жаргоне, который поставил бы в тупик менее искушенного слушателя,
чем Квэп, незнакомец предложил продать ему кожаную куртку, надетую на
Квэпе. Это было неожиданно, но представилось Квэпу таким простым и
удачным выходом, что, поторговавшись для вида, он мысленно уже
расстался с курткой. На минуту мелькнула было мысль: а как же сам он -
нельзя же бродить в октябре под холодным дождем в одном пиджаке? Но
тут же услужливая память подсказала, что в лесу, в тайнике, осталась
шинель лейтенанта милиции, разве форма милиции не откроет ему двери,
остававшиеся запертыми, когда он подходил к ним в простой кожаной
куртке?.. А даже тех грошей, что предлагает сейчас этот тип за кожаную
куртку, хватит на луковый клопс и на билет, чтобы уехать из Риги!
К вечеру того же дня Квэп был в лесу, на месте, где полгода назад
он сам и завербованный им в помощь амнистированный уголовник Крапива
застали молодого офицера милиции за починкой мотоцикла. Они присели
покурить, и Квэп узнал от милиционера, что тот нездешний, едет
издалека и намерен неожиданно нагрянуть к друзьям, не подозревающим о
его приезде. Тут же в изощренном мозгу Квэпа родилась мысль о том, что
случай дает возможность раздобыть необходимую ему форму милиции. Для
этого нужно только убить молодого офицера.
Расставшись с милиционером, Квэп и Крапива отошли на несколько
сотен шагов, и Квэп изложил Крапиве свой план. Они устроили засаду и,
когда лейтенант проезжал на починенном мотоцикле, сбили его. Квэп
задушил офицера накинутой на шею петлей. В награду Крапиве достались
деньги и часы лейтенанта. А самое важное: они овладели его формой. Но
так как дело было по весне, шинель показалась им ненужной, и ее зарыли
в лесу вместе с мотоциклом, отдельно от тела убитого. Теперь Квэп
вернулся на это место - ему до зарезу нужна была одежда. Мягкий песок
без сопротивления отдал Квэпу хорошо сохранившуюся шинель. Квэп
тщательно очистил ее от песка и долго разглаживал ладонями и
растягивал слежавшиеся складки, справедливо полагая, что в таком
измятом виде одежда привлечет внимание первого же встречного... О том,
чтобы попытаться раздобыть утюг, не могло быть и речи. Поэтому он тер,
жал, тянул до того, что жилы на его шее и лбу налились тугими жгутами.
Наконец, казалось, шинель приобрела более или менее приличный вид.
Подумав, Квэп срезал с нее погоны и закопал их обратно.
Очень велик был соблазн воспользоваться лежавшим тут же в яме
мотоциклом, но Квэп понимал, что ехать со старым номером - значит
самому лезть в ворота тюрьмы, а раздобыть новый номер было безнадежной
затеей. Каждая лопата песка, которая погребала такое хорошее средство
передвижения, заставляла Квэпа стискивать зубы от досады. Но ничего
нельзя было поделать. Шинель - и то хлеб! Хорошо, что она так
сохранилась. И без погон это будет хорошая маска на вокзалах и в
вагоне, который в течение нескольких дней будет его единственным
прибежищем: придется передвигаться с места на место столько времени,
на сколько хватит денег, чтобы покупать новые билеты.
По мере того как шло время и приближался час, назначенный для
выступления детского хора, план бегства Квэпа все сужался. Он давно
уже не задавался мыслью добраться до Дальнего Востока или в Одессу,
что прежде казалось таким простым и само собой разумеющимся. Лишь бы
выбраться из Латвии! Хоть куда-нибудь от близости к взрыву, который
заставит все взоры обратиться на Квэпа; заставит каждого встречного
вглядываться в его черты, приглядываться к его платью.
Хорошо было бы, конечно, иметь теперь и документы, подходящие к
этому костюму, но он сам сжег их в ту ночь, когда кончили с
Круминьшем, и он уступил милицейский мундир Крапиве, воображавшему,
будто это облегчит ему спасение от уголовного розыска. Усмешка
скривила губы Квэпа при воспоминании о том, с каким удовольствием его
сообщник наряжался в мундир милиционера и как мусолил и перемусоливал
деньги, полученные от Квэпа в награду за работу. "Болван" (теперь у
Квэпа не было для него другого имени) не подозревал о том, что ему
остается жить ровно столько времени, сколько нужно, чтобы дойти до
берега: рука Квэпа уже сжимала в кармане пистолет, приготовленный для
убийства опасного свидетеля.
Хорошо, что в ночь смерти Будрайтиса было тепло и Квэпу не
захотелось тащить за собою тяжелую шинель. Это - рука самого
провидения. Всевышний приберег шинель для него. Квэп застегнулся и
зашагал к опушке, от которой оставалось не больше трех километров до
станции. Увлажненный дождями песок был плотен. Он не оставлял пыли на
ногах, и по нему было легко идти.
Квэп машинально пошарил в карманах шинели в поисках папирос и
рассмеялся при мысли, что чувствует себя в ней, как в своей
собственной: ведь папиросы-то в пиджаке! Закурил и переложил пачку в
карман шинели.
Трудно сказать, как чувствовал бы себя Квэп, если бы знал, что в
этот вечер Уголовный розыск города Риги доставил Грачику кожаную
куртку, только днем проданную Квэпом. Купивший ее вор был взят на
месте преступления на рынке, когда срезал чью-то сумочку. Дело этого
вора пошло своим чередом, а куртку отправили Грачику потому, что
описание ее было разослано во все органы милиции с приказом доставить
такую куртку в случае обнаружения. Беда заключалась в том, что ее
прежний владелец Дайне не сумел указать сколько-нибудь характерной
детали, по которой ее можно было бы опознать. Поэтому ему уже вторично
пришлось явиться к Грачику, чтобы сказать, не его ли это куртка. И
какова же была радость Грачика, когда предколхоза заявил, что на этот
раз не боится ошибиться: куртка в прошлом принадлежала ему!
Когда Грачик рассказал об этом Кручинину, тот многозначительно
улыбнулся и, подняв палец, как на уроке, раздельно произнес:
- У Квэпа нет больше куртки - значит, он щеголяет в другой
одежде? - Грачик недовольно пожал плечами. Вопрос звучал немножко
издевательски: его смысл разумелся сам собою. Но Кручинин столь же
многозначительно продолжал: - Запомни: с этого момента твой Квэп
разгуливает в шинели милиционера.
Грачик не выдержал и рассмеялся:
- Уж не в шинели ли вашего Будрайтиса?
Кручинин ответил кивком головы: Грачик угадал.
- Для Квэпа настало время мобилизовать все возможности спасения.
А что может быть надежнее формы лейтенанта милиции?!
Кручинин многозначительно поджал губы, теребя бородку. Грачик не
решился произнести того, что подумал: "Бедный учитель, Будрайтис и его
шинель стали его навязчивой идеей".
81. НА СТАДИОНЕ И В КАФЕ
Пройти на территорию стадиона так, чтобы ни у кого не возникло
подозрения в добросовестности ее намерений; вложить в двое часов
плитки шоколада и укрепить к ним капсюли взрывателей; присоединить
усики этих взрывателей к замыкающему электрический ток приспособлению
в механизме часов; получить в конторе стадиона отметку о том, что
новые часы (подарок промысловой кооперации) ею проверены и находятся в
полной исправности; уйти со стадиона, уничтожить удостоверение артели
"Точный час" и пропуск на стадион, - чтобы перестать быть той, чье имя
стоит в этих документах, и вернуться в свою гостиницу Ингой Селга -
патриотически настроенной репатрианткой. Такова была простая на вид,
но довольно сложная задача, которую предстояло выполнить. Хотя Инга,
как уверял Квэп, приехала сюда, чтобы "пустить на ветер" двадцать
тысяч маленьких большевиков, мысли ее были сейчас прикованы к тем двум
десяткам латышек, что вместе с нею сидели в автобусе со своими
кошелками, набитыми овощами и связками цветов. Инга от души завидовала
этим женщинам, не знавшим ничего о том, чем до краев был переполнен ее
мозг. Они никогда не соприкасались с вероломством, в котором она
купалась, как они в своих домашних заботах; они не испытывали страха
провала операции, державшего ее за горло. Уверенность в безопасности
их самих, их мужей и детей спасала этих женщин от потрясения, какое
испытала бы каждая из них, если бы только краем уха слышала об
опасности, угрожающей ее детям на завтрашнем празднике. Но эти женщины
были уверены в том, что их оберегает советская служба безопасности, им
и дела не было ни до портфеля Инги, ни до завернутых в блестящую
фольгу плиток. Не все ли им равно: шоколад это или что-нибудь другое?
Раз Инга едет в Межипарк с портфелем - значит, так нужно. Если она
везет в этом портфеле шоколад - значит, так и должно быть... А Инга
глядела на них и думала, думала... Думала так сосредоточенно о своем,
что едва не пропустила остановку, где ей следовало сойти.
В Межипарке уже шли приготовления к завтрашнему торжеству. Дети
занимались украшением трибуны. В зале под трибуной началась спевка
хора пионеров. Едва ли кому-нибудь здесь было дело до мастера,
ковыряющегося в электрических часах. Дети, сами того не подозревая,
были союзниками Инги. Убедившись в том, что никто за нею не наблюдает,
Инга проворно сделала свое дело: обе плитки были на месте. Квэп вчера
сказал, что вместе с председателем артели "Точный час" приедет в
Межипарк, чтобы еще разок бегло взглянуть на плод стольких усилий. Он
еще со смехом добавил:
- И тогда я могу сказать: "Ныне отпущаеши!.."
О, Инга хорошо помнила этот смех!..
Епископ Язеп Ланцанс стал частым гостем в кафе "Старый король".
Право же, у того, кто готовил там шоколад, были золотые руки! Да еще
эта юная кельнерша с ямочками на щеках и с такими аппетитными
пальчиками! Глядя на нее, епископ с каждым разом все беспокойнее
вертелся на стуле. Руки его становились все холоднее, и все чаще
приходилось вытирать их исподтишка под столом, чтобы они не были
скользкими от пота. Сколько раз он, отправляясь в кафе, давал себе
слово предложить этой девушке прогулку вдвоем, и всякий раз, стоило
ему взглянуть на белые зубки, сверкавшие из-под накрашенных губ, - вся
его смелость пропадала. Он возвращался домой один, чтобы предаться
мечтам о юной кельнерше. Теперь лик богоматери в изголовии его постели
больше не был похож ни на Изабеллу Розер, ни на Ингу Селга - при
взгляде на святую деву, грудью кормящую пухлого младенца, неизбежно
вспоминалось лицо маленькой кельнерши из кафе "Старый король". В
сновидениях Ланцанса образ молоденькой кельнерши сменялся видением
дебелой особы с плафона на потолке кафе.
В тот день, когда Ланцанс ждал в кафе прихода Шилде, пустая
рюмочка уже стояла перед его прибором. Если бы Шилде не был аккуратен,
то, может быть, появилась бы и вторая рюмка. Нынешний день был
особенный. Ланцанс испытывал некоторое волнение, и его организм
требовал поддержки, которой не мог дать шоколад. Но Шилде не мог быть
неаккуратен в такой день: он встречался с Ланцансом, чтобы отметить
завершение многих усилий и затрат. Сложным путем подпольной связи, -
единственного ее хрупкого канала, какой еще сохранился, - было
получено известие от Квэпа: взрыв подготовлен и произойдет во время
слета юных пионеров. Ланцанс и Шилде сошлись в кафе в день, когда
должен был произойти этот взрыв в Риге. Усевшись напротив епископа,
Шилде выложил на стол часы.
- Собственно говоря, - весело сказал он, - сегодня угощение
должно идти за ваш счет. - И в ответ на удивленный взгляд Ланцанса: -
Да, да, мой дорогой епископ. Разве я не заслужил небольшого угощения?
Не я ли держу нити замечательной акции, о которой будет говорить весь
мир? Не мой ли человек этот Квэп. Не мой ли человек "Изабелла"? Она
оказалась отличным товаром. Вы продешевили. Да, да! Не смотрите на
меня так: право, вы могли взять с меня дороже за двадцать тысяч
маленьких коммунистов, которые сегодня придут к воротам апостола
Петра. Почтенному привратнику горних мест предстоит нелегкая задача,
а?
- Перестаньте богохульствовать, Шилде, - с укоризною негромко
проговорил Ланцанс.
Но Шилде только рассмеялся:
- В самом деле, представьте себя на его месте: двадцать тысяч
маленьких большевиков толкутся у ворот рая. С одной стороны, они еще
безгрешные души. Можно ли не отворить им? А с другой стороны -
большевики. Пусти их в рай, и красная зараза разольется по полям
вечного блаженства! Как же быть?
Шилде мимоходом, словно невзначай, сказал, что обстоятельства
вынудили его дать Квэпу разрешение после взрыва вернуться восвояси.
Конечно, кружным путем. Может быть, на юг, а может быть, даже через
дальневосточную границу. Это известие испугало Ланцанса:
- А ваше обещание?!
- Что делать!.. - Шилде пожал плечами. - Да вы не огорчайтесь, я
все же уверен, что вы отслужите по нему заупокойную мессу.
Ланцанс нахмурился: ему придется оправдываться перед генералом
Ордена, если Квэп попадет в руки советских властей и начнет болтать.
Хорошо еще, что удалось наладить дело с уничтожением Инги. Среди
семинаристов, собранных в Риге на учебную сессию, удалось завербовать
одного юного фанатика. Он не совсем в уме: небольшая обработка
отцов-иезуитов, и малый пойдет на что угодно. Но Ланцанс не собирался
открывать это Шилде. Тот не знал, что в минуту, когда он опрокидывает
очередную рюмку кюммеля, губы епископа беззвучно шепчут заупокойную
молитву по Инге Селга, проданной Шилде под кличкой Изабеллы.
82. К ВЯЩЕЙ СЛАВЕ ГОСПОДНЕЙ!
Как ни могущественен был Орден иезуитов и как ни свободно он
распоряжался силами неба, - даже он не мог дать брату Язепу
возможности видеть происходящее на другом конце Европы, в Риге, в те
самые часы, когда он беседовал с Шилде.
Настал тот переходный, пожалуй, самый тихий час, когда пустеют
улицы латвийской столицы. Деловая и торговая жизнь города давно
закончилась. Отдыхающие рижане - в театрах, в кафе, в гостях. До
разъезда из театров далеко. В центре, у входов в кино толпится народ,
а в тихой улице у изъеденной веками паперти костела нет даже обычных
дневных ее обитателей - голубей. Темно и тихо в храме. Слабенькая
лампочка одиноко светится над конторкой церковного старосты. Ее
мерцания не хватает на то, чтобы осветить исповедальню, спрятанную в
боковом притворе. Только слабый отзвук осторожного говора,
превращенного сводами храма в неразборчивое шипение, свидетельствует о
том, что там кто-то есть. Патер-иезуит и склонившийся у окошечка
исповедальни юноша говорят шепотом, хотя здесь и некому их подслушать.
Юноша - худой, высокий, с желтым лицом, обтянутым нездоровой
мертвенной кожей, и с огромными лихорадочно горящими глазами фанатика
или полупомешанного - порывисто потянулся к патеру:
- Отец! - в испуге прошептал он, - а заповедь господня "Не
убий"?!
Иезуит опустил руку на плечо юноши и силой заставил его
опуститься на колени. В тишине храма было слышно, как стукнули о край
окошечка четки, болтающиеся на запястье патера.
- Властью, данной мне...
- Мне обещано разрешение самого Рима! - в порыве плохо
скрываемого страха снова перебил его юноша.
Брови патера сошлись над большим хрящеватым носом, и он
настойчиво повторил злым шепотом:
- Властью, данной мне от господа нашего Иисуса Христа, и по
повелению святейшего отца нашего папы ты свободен от клятвы верности,
принесенной властям земным. Тою же апостольской властью разрешаю тебя
от заповеди господней и отпускаю грех пролития крови отступницы, ибо
то не есть грех. Святой отец сказал: "Убий коммуниста!"
- Но... Она католичка!.. - со страданием в голосе прошептал
юноша.
- Она отступница! - повторил патер, как приговор инквизиции. -
Иди и свершай! То будет подвиг во славу пречистой невесты христовой
истинной церкви римской, к радости матери нашей присноблаженной и
пренепорочной девы Марии.
Пальцы патера коснулись склоненной головы юноши, дрожавшей от
сдерживаемого рыдания. Юноша опустил руку в карман пальто и потом, как
бы в раздумье, протянул ее священнику: на ладони чернел "браунинг".
Патер поспешно накрыл своей рукой оружие:
- Благослови... - услышал он едва различимые слова юноши.
Рука юноши заметно дрожала. Патер сжал ее и, не выпуская из своих
цепких пальцев, наскоро пробормотал молитву. Осеняя крестом
потеплевшую сталь оружия, пробормотал:
- Во имя отца и сына... к вящей славе господней!
Он повернулся и, отрезая юноше возможность заговорить, исчез в
тени бокового притвора. Некоторое время в храме царила тишина. Потом
послышался тяжкий вздох, похожий на подавленное рыдание, и что-то
похожее на лязг судорожно сжатых зубов.
Юноша поднялся с колен. Его худая фигура в узком пальто
отбрасывала длинную колеблющуюся тень. Он стоял, глядя на распятие за
алтарем. Серебряное тело Христа призрачно светилось на черном дереве
креста. Юноша долго стоял и смотрел. Повернулся и медленно побрел,
уронив голову на грудь. Его тень удлинялась, ломалась, все более
причудливо одна за другою пересекала белые колонны, пока не слилась с
мраком, в который был погружен притвор.
Выйдя на паперть, юноша, прежде чем затворить за собою маленькую
дверцу во вратах храма, еще раз обернулся к алтарю. Едва мерцали вдали
огоньки настольных свечей, блуждала по стене тень креста за алтарем.
Рука юноши, поднявшаяся было для крестного знамения, так и повисла на
высоте плеча. Он, словно через силу, перешагнул порог и, нахлобучив на
самые уши шляпу с широкими плоскими полями, спустился по ступеням
паперти. Он двигался так, как ходят лунатики и приговоренные к смерти.
Неподалеку от бульвара над входом маленького буфета горел фонарь.
Он раскачивался под ударами осеннего ветра, и было слышно, как скрипит
железо петли и крючок. Иногда фонарь поворачивался так, что свет падал
на бульвар, и тогда каштаны загорались в нем ярким пламенем.
Вспыхивали в темноте и погасали медленно опадающие листья. На бульваре
было тихо. Изредка стукал о скамейку сбитый ветром каштан, вырывался
на волю всхлип одинокого аккордеона, когда отворялась дверь кафе.
Вот она распахнулась, и в рамке освещенного входа появился силуэт
мужчины. В длинном узком пальто и в плоской широкополой шляпе, он
показался Грачику зловеще старомодным, худым и высоким. Через
мгновение фигура исчезла, погрузившись в темноту, и вынырнула из нее
только около Грачика. Уже было совсем миновав его, человек остановился
и нагнулся к самому его лицу:
- Не найдется ли у вас спички?
Голос этого человека был молод, но очень глух и вздрагивал так,
словно его обладателя бил озноб. Грачик попытался зажечь спичку, но
ветер задувал их одну за другой. Испуганно пробормотав что-то, человек
поспешно исчез в темноте аллеи. Грачик сосчитал до пятидесяти и,
решив, что теперь этот человек не может его заметить, встал и пошел за
ним. Шел не спеша, забавляясь звонкою перекличкой, какую затеяли
подкованные каблуки незнакомца с гранитными брусками мостовой, и
стараясь шагать в такт его шагам, чтобы не нагнать его, но и не
потерять едва заметную тень. Шаги человека были хорошо слышны, иногда
причудливо множась в гулком пространстве тесно сошедшихся домов. Мысли
Грачика вертелись вокруг приятных вещей. Предстоящий арест этого
выслеженного вражеского посланца означал удачное завершение поисков
недостававшего Грачику материала для изобличения преступников, еще не
взятых, но которые будут взяты и, конечно, станут отрицать свою связь
с антисоветским эмигрантским зарубежьем и с Католическим действием.
Грачик был уверен, что, как они и сговорились, Кручинин ждет черного
посланца Рима на месте разоблаченной явки заговорщиков и, наверно,
зажег уже лампочку над крыльцом. Стертые ступени крыльца уже не раз
заставляли Грачика спотыкаться из-за их нелепой неодинаковости. Словно
в давние времена, когда рука каменотесов вырубала эти грубые камни,
людей мало заботил ритм собственных движений. В темноте совершенно
невозможно было на память приспособиться к грубым плитам, то низким и
широким, то узким и непомерно высоким.
Следуя за незнакомцем, Грачик свернул в кривой темный проулок, и
почти тотчас вдали вспыхнула одинокая лампочка там, где была явка и
где вместе с оперуполномоченными Кручинин ждал вражеского связника. В
свете лампы Грачик первый увидел высокую фигуру человека с бульвара.
Рука человека еще покоилась на ручке звонка, когда дверь отворилась и
появился Кручинин. Несмотря на небольшое расстояние, разделявшее
незнакомца и Грачика, Грачик не слышал, чтобы пришелец ответил на
вопрос Кручинина прежде, чем Нил Платонович отворил дверь. А может
быть, Кручинин вовсе и не произнес обычного "кто тут"? Так или иначе,
но не больше секунды Кручинин и незнакомец стояли друг против друга в
квадрате отворенной двери. Внезапно Кручинин, защищаясь, заслонил лицо
рукою и толкнул пришельца в плечо. Тут же сверкнула короткая вспышка
выстрела. Стрелявший отшатнулся, будто в смертельном ужасе, и побежал
прочь. По-видимому, он не ждал преследования. Ошеломленный появлением
Грачика, в растерянности приостановился было, судорожно метнулся из
стороны в сторону в тупике переулка, и тут же раздался еще один
выстрел. Когда Грачик добежал до преступника, тот лежал на мостовой.
Было отчетливо видно, как несколько раз, словно подмигивая, дернулось
его веко.
С неровных ступеней крыльца медленно спустился Кручинин. Держась
рукой за левое плечо, с гримасой боли на лице он подошел к самоубийце.
- Вы ранены? - с беспокойством спросил Грачик.
- Кто же мог думать, что он начнет с выстрела, - криво усмехаясь,
ответил Кручинин. - Это моя вина: террориста, пуля которого
предназначалась Инге Селга, я принял за связного... Вот и все.
Через час, сидя у постели Кручинина, Грачик в сомнении говорил:
- Быть может, вы и правы: пуля предназначалась Инге, но почему же
они решили убрать Ингу прежде, чем она выполнила их диверсионное
задание? Не вероятнее ли, что они хотели уничтожить в ней свидетеля
после диверсии?
- Вот, вот! Именно так и обстоит дело: логика исчезает из их
действий. Они начинают метаться и ломать свои собственные планы. Это
значит, что они хватаются уже за все, на что и сами мало надеются.
- Что вы имеете в виду?
- Исполнителей вроде этого жалкого семинариста! Где уверенность,
что, получив приказ убить Ингу после того, как она совершит свое
черное дело, он поспешит... эти сопливые "лжезлодеи" в подрясниках
вовсе не такие герои, какими кажутся Риму.
- Но этот субъект может оказаться не одинок! - обеспокоено
воскликнул Грачик. - Если ошибся или струсил один, то другой...
- Поживем - увидим, - неопределенно буркнул Кручинин. - Ты лицо
должностное, тебе и книги в руки: решай, как быть, что делать.
- Но вы же...
- Я?.. Я только твой старый советчик. Вот и все. К тому же
советчик, так часто ошибающийся, что, пожалуй, лучше тебе и не
обращать на меня внимания.
83. НЫНЕ ОТПУЩАЕШИ...
- Все будет обстоять, как должно, - не очень послушными губами
выговорил Шилде.
- С божьей помощью.
- Я больше надеюсь на своих молодцов, чем на вашего бога!
- Не болтайте гадостей! - с пышным жестом пьянеющего человека
запротестовал Ланцанс.
- Я ведь не называю болтовней те святые бредни, что вы вещаете с
амвона. Это невежливо, епископ! Но не беда, давайте опрокинем по
рюмашке в честь знаменательного дня?
Ланцанс молча взял одну из рюмок, принесенных для Шилде, и
медленно выцедил кюммель. При этом он сделал такую гримасу, словно
влил в себя отраву, и поспешно отхлебнул глоток шоколада.
- Видите ли, дорогой мой друг. - В голосе епископа звучало
откровенное желание установить мир, поэтому Шилде дружески шлепнул
своего визави по лежавшей на столе руке. - Мы не так богаты людьми,
чтобы разбрасывать агентуру на ветер. Это же наше достояние, вложенное
нам господом богом в десницу, как меч для борьбы с нечестивцами.
- Ей-же-ей: бог отпустил нам с вами такое количество этих самых
"мечей", что можно не экономить, - рассмеялся Шилде. - Деньги - вот
чего мало! А люди?! - он протяжно свистнул. - Право же, они не стоят
ваших святых забот.
- Слушаю вас, - умиленно произнес Ланцанс, покачивая головой и
щурясь на начатую рюмку, - и светлая радость проникает мне в душу.
Может быть, вы правы: не стоит тратить нервы на людей. Господь думает
о них лучше нас с вами. Он лучше знает, что есть благо.
- Чертовски много забот у господа бога... Но, разумеется, он-то
знает, - пробормотал Шилде, - старик знает!
- И я напрасно терзаю свое сердце мыслями о таких, как Изабелла,
- уныло ответил Ланцанс.
- Аппетитная девчонка... но что поделаешь, живой инвентарь,
сданный в аренду, всегда может околеть.
Под влиянием выпитого Ланцансу хотелось сказать, что он уже
разделался с Ингой. Ему хотелось прихвастнуть тем, что в Риге у него и
без Шилде есть кому выполнить задание. Слова висели у него на кончике
языка, но он одумался: даже тот, кому поручено выстрелить в Ингу,
покончит с собой. Орден знает: надежно молчат только трупы. Ланцанс
удовлетворился тем, что мысленно посмеялся над Шилде, и с чувством
превосходства, хотя и ласково, проговорил:
- Вы мошенник, Шилде, но не думайте, что вы умнее всех! Изабелла
не вернется оттуда, и вы должны заплатить мне ее полную стоимость.
- Вот еще! - фыркнул Шилде и предостерегающе поднял палец. -
Осталось несколько минут. - Шилде уставился на часы и стал постукивать
пальцем в такт конвульсиям секундной стрелки. Ланцанс тоже вынул свои
неуклюжие старые часы, с трудом поднял непослушную крышку.
- Кажется, ваши спешат на две минуты, - озабоченно сказал он.
- Идя сюда, я проверил их секунда в секунду. Осталось... да,
осталось ровно четыре с половиной минуты.
- Тогда я поставлю свои...
- Бросьте старую развалину, следите по моим, - трезвея от
нервного напряжения, сказал Шилде и подвинул часы так, чтобы стрелки
их были хорошо видны обоим.
- Помолимся же о душах тех, кто предстанет сейчас перед
престолом, - прошептал Ланцанс и поднял глаза к потолку. Там взгляд
его встретил плывущую по плафону пышнотелую особу, окруженную веселыми
амурами. Их пухлые тела были словно перевязаны ниточками, и все они
весело улыбались. Ланцанс с трудом оторвал взгляд от розовой нимфы и
опустил его на часы. Его тонкие губы едва заметно шевелились:
- "Ныне отпущаеши!"
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
84. ТРЕБУЕТСЯ УСЛУГА СТАРОГО КОЛЛЕГИ!
Вернувшись домой, Ян Петрович нашел на столе записку жены:
"Звонили из ЦК. Тебя вызывают к товарищу Лукс".
"Товарищ Лукс?.." Фамилия была незнакома. Но кто бы ни был этот
Лукс, - речь идет о ЦК.
Вчера вечером, как только закончилось собрание партгруппы съезда
промкооперации, Мутный сказал Беле Исааковне, что едет на дачу, чтобы
побыть одному и хорошенько подготовить выступление на предстоящем
наутро заседании съезда: нельзя ж ударить лицом в грязь, когда вас
избирают в Совет промкооперации! И дернул же его черт вместо дачи
отправиться невесть куда! Вообще нужно взять себя в руки, он
подраспустил вожжи. Его время еще придет!.. Повертел в руках записку
жены, поднял телефонную трубку и соединился с товарищем Лукс.
- Вышло так досадно: никак не мог думать, что понадоблюсь...
- Да, вам необходимо зайти... - довольно сухо ответил Лукс.
- Конечно, конечно, сейчас же, - заискивающе повторил Мутный. -
Вот только не знаю, как быть с заключительным заседанием съезда?
Пожалуй, будет неудобно, если я там не покажусь.
- Поезжайте на съезд, - после секунды размышления сказал Лукс. -
Это будет полезно. А оттуда прошу сюда. Пропуск заказан.
- Полезно?! Да, делегатам действительно полезно посмотреть на
своего будущего избранника Мутного. А кроме того, кому же не приятно
видеть собственный триумф?
Ян Петрович оглядел себя в зеркало; чуть-чуть выше, чем обычно,
поднял голову и не спеша, с заложенными за спину руками стал
спускаться с лестницы. Сегодня ему уже не предстояло любоваться
витриной ювелирторга и стоять перед надоевшими до тошноты книжными
новинками. Он едет совсем в другую сторону, чтобы раз и навсегда
забыть дорогу в Совет культов. Ян Петрович спускался, уверенно находя
ногой ступени темной лестницы. Скоро он прикажет провести сюда свет.
Небось в промкооперации найдется парочка монтеров и немножко провода,
чтобы осветить лестницу Яна Мутного!..
До низа оставался один марш, когда Ян Петрович вздрогнул от
неожиданности: от ниши к стене, где в прежнее время стоял диванчик (Ян
Петрович непременно прикажет поставить там диван - он тоже имеет право
на слабое сердце!), отделилась темная фигура, и голос, показавшийся
Яну Петровичу знакомым, тихонько произнес:
- Несколько слов...
Ян Петрович в испуге отпрянул: он узнал Строда. Что нужно этому
человеку? Мутный не хочет больше слышать намеков на свое прошлое.
- Убирайтесь! - строго сказал он. - Я обращусь в милицию.
Даже притопнул ногой и, повернувшись, сделал шаг к последнему
маршу, но тут же почувствовал на плече тяжелую цепкую руку:
- Нам нужно поговорить, - хрипло повторил Квэп.
Сильным движением он заставил Мутного повернуться к себе лицом. И
только тут Ян Петрович обратил внимание на его странный наряд: измятая
кепка и милицейская шинель со споротыми погонами придавали ему
неряшливый вид.
- Если вы не хотите, чтобы вас сегодня же выкинули со съезда,
советую меня выслушать, - грубо проговорил Квэп.
- Что еще? - стискивая зубы, чтобы удержать дрожание челюсти,
прошептал Мутный.
- Приюта на один день... Где хотите - хоть на чердаке! Но так,
чтобы ни одна душа не знала. Я завтра же уеду... Навсегда.
Ян Петрович почувствовал, что им овладевает состояние, похожее на
приступ морской болезни. Колени сразу так ослабли, что он вынужден был
прислониться к стене и даже уперся в нее растопыренными руками: его
качало из стороны в сторону, как на палубе корабля. Но только на один
короткий, как молния, миг в уме Мутного сверкнула мысль о том, что,
может быть, именно сейчас-то и следует обратиться к милиции. Всего на
один миг. В следующее мгновение он уже лихорадочно обдумывал, куда
спрятать проклятого выходца из прошлого. Опустив руку в карман пальто,
он сжал теплый металл лежащего там ключа.
- Лиелупе... проспект... - Можно было подумать, что он забыл
адрес своей дачи. Наконец он назвал его плохо слушающимся языком и
добавил: - Не раньше ночи, чтобы никто не видел... Дальше он уже не
мог говорить: закрыл глаза и слабо махнул рукой, умоляя оставить его.
Прошло несколько минут после того, как по ступеням прошуршали
шаги Строда-Квэпа. Ян Петрович с трудом разомкнул веки. Они были
тяжелы, как свинцовые крышки. Свинцовыми были руки, свинцом налились
ноги. Яну Петровичу стоило усилия отделиться от стены и преодолеть
последний марш лестницы.
К началу заседания съезда он опоздал. Но он знал, что сегодня в
повестке один-единственный вопрос: избрание руководящих органов
Совета. Поэтому он, не задавая вопросов, подсел к столу президиума. На
трибуне сменялись ораторы, предлагавшие голосовать за тех или других
кандидатов в Совет. Яна Петровича нисколько не беспокоило то, что его
имени никто не назвал. Было очевидно, что его выдвижение прошло
раньше. Ян Петрович вглядывался в лица делегатов: мужчины и женщины,
молодые и старые, квалифицированные специалисты и рядовые рабочие. От
нечего делать он пробовал определить профессию того или иного
делегата, отыскивая ее признаки в повадке, в чертах лица. Это ему
редко удавалось. Разве только судовых кочегаров да грузчиков угля он
по старой привычке мог сразу выделить из других профессий... Это
занятие ему наскучило. Он охотно пошел бы в буфет выпить черного пива,
но жаль было пропустить момент, когда председатель начнет зачитывать
список кандидатов. Хотелось услышать реакцию зала на свое имя.
Вот, наконец, председатель встал и прочел имена предложенных
кандидатов. Мутного среди них не было. Ян Петрович беспокойно заерзал
на стуле. Ноги снова стали такими же непослушными, как давеча на
лестнице, но он заставил себя подняться и осторожно подошел к
председателю. Тот почувствовал чье-то присутствие, услужливо
оглянулся, но, увидев Мутного, бросил: "Потом, потом". По его тону Ян
Петрович понял: что-то случилось. Он обвел взглядом лица сидевших в
президиуме. Этого было довольно, чтобы окончательно понять: сухость
председателя не была случайной. Ян Петрович поплелся за кулисы, чтобы
скрыться от взглядов, которые, впрочем, вовсе и не были на него
направлены. Ему напрасно казалось, будто он - в центре внимания. Его
лицо горело, а руки стали холодными-холодными. Ни с кем не
простившись, он вышел на улицу.
Широкая лестница, ведущая к дверям ЦК, высилась перед Мутным, как
непреодолимая крутизна Монблана. Два раза поднимал он ногу, чтобы
ступить на ее нижнюю ступень, и два раза опускал на асфальт тротуара.
И только из-за того, что наверху в подъезде показался кто-то, - Мутный
не мог даже разобрать, кто именно, - он заставил себя согнать с лица
выражение испуга и стал медленно-медленно, ступень за ступенью,
подниматься на этот гранитный Монблан.
85. НАХОДКА ЯНА ПЕТРОВИЧА
Когда Ян Петрович поднимался к себе (лестница была темной, и
теперь уж никто ее не осветит), сердце его стучало, как огромный
молот. Удары отдавались в висках, в затылке, казалось, даже кончики
пальцев вздрагивали от напора пульсирующей крови. Еще никогда в жизни
ему не было так страшно... Да, да, именно страшно!.. Он отер потные
руки о подкладку карманов и с трудом попал в узкую скважину замка.
Он не пытался бодриться. Покорно проглотил порошок, поданный ему
Белой Исааковной, и запил его целым стаканом воды. Как был, в костюме,
повалился поверх кружевного покрывала и надвинул подушку на голову,
чтобы избежать расспросов жены. Ему и в голову не приходило, что жена
знает все. Знает, что вчера, после того как съезду стали известны
кандидаты в Совет, предлагаемые партгруппой, в Центральный Комитет КПЛ
приехало несколько делегатов, представлявших на съезде портовых
рабочих лиепайского порта. Они спросили: известно ли руководящим
органам партии, что выдвигаемый в Совет промкооперации Ян Мутный во
времена ульманисовской диктатуры, являлся одним из активных
функционеров лиепайского отделения желтого Вселатвийского профсоюза,
состоявшего на откупе у судовладельцев и предпринимателей. Двое
делегатов нынешнего съезда лично знали Мутного в те времена. Они тут
же подписали официальное заявление в ЦК. Заявление должно было быть
расследовано. Прежде всего следовало услышать от самого Мутного,
почему он при поступлении в партию скрыл свою прежнюю деятельность?
Старший контролер Лукс весь вчерашний вечер напрасно ожидал
появления Мутного. Нужно было откладывать выборы или снять кандидатуру
Мутного. Экстренно собранная партгруппа съезда решила не рекомендовать
Мутного в Совет: заявление бывших грузчиков лиепайского порта звучало
убедительно. Дело Мутного должно было идти своим чередом в партийном
порядке.
Побывав в ЦК, Ян Петрович понял: придется сдать партийный билет.
Это было ясно. Но как только мысль доходила до этого пункта, все
начинало казаться невероятным: если бы не сокрытие те...
