Николай Николаевич Шпанов. Ученик чародея
страница №12
...а фартукомеще больше сморщившуюся маску мегеры.
Кручинин поймал себя на том, что стоило ему взяться за руль, как
заботы отлетели от него, словно он был простым туристом. Таково было
магическое действие перспективы путешествия. Передвижение! Скорость!
Свобода! На память пришли прекрасные слова Аксакова: "Дорога
удивительное дело! Ее могущество непреодолимо, успокоительно и
целительно. Отрывая человека от окружающей его среды, все равно,
любезной ему или неприятной, от постоянно развлекающей его множеством
предметов, постоянно текущей разнообразной действительности, - она
сосредоточивает его мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа,
устремляет его внимание сначала на самого себя, потом на воспоминания
прошедшего и, наконец, на мечты и надежды в будущем..." Старый,
побрякивающий стальными суставами "штейер", катился мимо громады
Национального музея. Кручинин мысленно послал этому сооружению привет
и соболезнование: слишком умный дом для царства мракобесия,
политических интриг, провокаций и лжи, в какое превратился этот
некогда славный город. Кручинин пересек реку и через пятнадцать минут
был за городской чертой. Он даже провел рукою по лбу и по щекам,
словно снимая с себя нити невидимой, но липкой паутины. Навстречу ему
прохладным потоком несся воздух со стороны синевших в утренней дымке
гор.
Не прошло и получаса, как Кручинин перестал следить за тем, есть
ли за ним слежка. Автомобили, обгонявшие неторопливый бег его машины,
вызывали в нем здоровую спортивную зависть. Через час он добрался до
поворота, где надлежало съехать с автострады на дорогу Э 318, ведущую
к озеру Тегерн. В Дирнбахе он решительно притормозил: его не
устраивало слишком приближаться к Висзее, а ведь следующим пунктом был
уже Гминд. Кручинин не хотел показываться там прежде, чем наведет
точные справки об интересующей его вилле Доротеенфройде. К сожалению,
оказалось не таким простым делом узнать что-либо у запуганных жителей.
В этом уютном краю, созданном самой природой для отдыха и беззаботных
развлечений, Кручинин обнаружил, что даже мрачные времена фашистской
полицейщины простые люди вспоминали с сожалением. Как только дело
доходило до слова "Доротеенфройде", языки жителей прилипали к гортани
и на Кручинина недоброжелательно косились. Принадлежность некоторых
пансионов темному миру тайной полиции и шпионских организаций была тут
секретом полишинеля, но говорить о ней страшились. Кручинин избрал
местом своего пребывания Кальтенбрунн, расположенный таким образом,
что в случае надобности можно было быстро покинуть берег озера, минуя
тупик, каким кончались дороги на его южном конце. Однако уже к
следующему утру стало ясно, что и эта близость к Висзее не доставит
Кручинину удовольствия. Тут не особенно стеснялись с туристами.
Смешение нацистской полицейской грубости с маккартистским
маккиавелизмом чувствовалась во всем. Позавтракав, Кручинин бежал из
Кальтенбрунна. Объехав озеро с севера, он перебрался в окрестности
городка Тегернзее на противоположном берегу озера. Хотя Кручинин и был
тут отделен от "Доротеенфройде" гладью огромного озера, но в бинокль
ему был виден весь курорт Висзее. Вооружившись терпением и
осторожностью, он мог рассмотреть даже самую виллу Доротеенфройде.
Кручинин арендовал маленькую моторную лодку и стал большую часть
времени проводить на воде, хотя меньше любого другого человека,
живущего на берегах Тегернзее, был расположен к развлечениям. С каждым
днем время казалось ему дороже и даже пастель, нашедшая, наконец,
применение, не доставляла ему радости. Наброски получались сухие, мало
схожие с нежной натурой, окружавшей художника. Их набрался уже почти
полный альбом, а двери "Доротеенфройде" все оставались закрытыми.
Наконец, однажды, когда Кручинин посреди озера занимался рисованием, к
нему подъехала маленькая лодочка, в ней сидел мальчик лет пятнадцати.
- У меня есть поручение от Эрны, - сказал он так, словно у него
не могло быть сомнений в том, что он обращается по адресу. И несмотря
на то, что Кручинин делал вид, будто не обращает на него внимания,
продолжал рисовать, мальчик быстро продолжал: - Эрна передает: ее
здесь нет и тут ничего не выйдет. Поезжайте в... - тут он умолк и,
исподлобья оглядевшись по сторонам, словно кто-нибудь мог его
подслушать даже тут, в километре от берега, назвал город. - В четверг
к закрытию Птичьего рынка приходите в часовню святой Урсулы, левая
сторона, третья скамья от алтаря, у статуи богоматери. - С этими
словами мальчик ударил веслами. Кручинин продолжал невозмутимо
рисовать, но хрупкие карандаши пастели стали крошиться под нажимом его
пальцев.
50. AC CADAVER!
(Да будут как труп (лат).)
Мать Маргарита была дамой, опытной во всех отношениях. Она не
стала мучить себя догадками о том, зачем его преосвященству епископу
Язепу Ланцансу понадобилось изображение обнаженной пансионерки Инги
Селга. Ясно, что не для подшивки в личное досье! Мать Маргарита имела
представление и о разврате, царившем среди членов Ордена Иисуса, и о
том, что, владея телом и душой Инги, Ланцанс может дать ей любое
применение, какого потребуют задачи Центрального совета или Ордена.
Кто его знает, может быть, девице предстоит работа актрисы варьете, а
может статься, епископ намерен сунуть ее в постель какому-нибудь
любителю молодого женского тела, если не в свою собственную. Пути
господни неисповедимы! Не ей, смиренной и покорной дочери святой
апостолической церкви Маргарите, контролировать предначертания
всевышнего! Гораздо неприятнее то, что Инга отказалась
фотографироваться, как того желал отец Язеп. Строптивица заявила, что
церковные каноны не обязывают ее к исполнению приказов начальников,
ведущих ко греху, а предстать перед своим духовным отцом в наряде
праматери Евы - грех. Не подействовало на Ингу и напоминание о том,
что в конституциях Лойолы сказано: "Проникнемся убеждением, что все
справедливо, что приказывает старший". Инга вступила в спор с
капелланом Доротеенфройде.
- Епископ Ланцанс давал обет целомудрия, и я вовсе не намерена
быть предметом его соблазна и нести на себе тяжесть смертного греха
из-за того, что мое изображение ввергнет его в грех. - Она говорила с
таким серьезным видом и выражение ее лица отражало столь искреннюю
скорбь, что капеллан принял это за чистую монету.
- Вы забыли, дитя мое, - ласково сказал он, - что господь в
великом милосердии своем научил церковь отпускать грехи. А уж если
грех совершен священнослужителем во славу господни, то тут, право, и
греха-то никакого нет.
- Я духовная дочь отца Язепа! - с возмущением воскликнула Инга.
- В поучениях святейших пап Юлия II и Льва X есть указание
"отпущение тому, кто плотски познал мать, сестру или другую кровную
родственницу или крестную мать; отпущение для того, кто растлил
девушку".
- Но ведь отец Ланцанс - монах!
- Да, да, у святейших отцов так и сказано: "будь то священник или
монах" - им надлежит всего лишь уплата штрафа за индульгенцию.
Инга брезгливо повела плечами.
- Эдак вы уговорите меня еще лечь в постель отца Язепа.
Капеллан скромно опустил глаза:
- Если того потребуют интересы святой церкви...
Инга выбежала из комнаты.
Мать Маргарита все же нашла выход. Правда, пришлось покривить
душой, но господь бог простит ей это небольшое прегрешение,
совершенное во имя послушания властям, от господа же бога
поставленным. Маргарита поручила фотографу сделать монтаж: ко взятому
из журнала изображению хорошо сложенной девицы приставить голову Инги.
Фотография получилась столь совершенной, что сердце Маргариты даже
засосало что-то вроде ревности: подумать только, эта дрянь Инга
предстанет взорам Ланцанса в столь соблазнительной красоте!
Но даже изощренная фантазия матери Маргариты оказалась бессильной
угадать, сколь высокое назначение получит изготовленная ею
фальсификация. Известно, что уже францисканцы придавали чрезмерное
значение культу мадонны, но и им не снились вершины, до каких дошли в
этом деле отцы-иезуиты. Члены Общества Иисуса объявили Марию приемной
дочерью бога; они прославили лоно девы как чистейшую обитель св.
Троицы, а ея грудь возвели в символ прекраснейших из всех красот.
Иезуиты учили, что если трудно снискать вечное блаженство через
требовательного сына господня, то куда легче получить спасение от его
покладистой матери. Святые отцы копались в самых интимных сторонах
человеческих отношений, не смущаясь аналогиями, и посвящали эти
сочинения деве Марии. Само тело Марии стало предметом поклонения. Если
на церковных статуях его накрывали одеждами, то изображаемое
художниками, в том числе монахами, оно блистало соблазнительной
наготой и подчас формами, очень далекими от девственной строгости.
Иезуитов не смущало выставление для публичного обозрения обнаженной
матери бога сына и дочери бога-отца. Они не видели ничего
предосудительного в том, чтобы не только стены трапезных и библиотек в
монастырях украшались изображениями полнотелых, соблазнительно
возлежащих мадонн, но вносили эти картины и в личные покои членов
Ордена. В сопоставлении с обетом безбрачия это не могло не вызывать
монахов на эксцессы, выходящие за рамки нормальной жизни. Постепенно
получила распространение манера изображать вместо лика мадонны лица
вполне земных привязанностей отцов-иезуитов. Никто не видел ничего
дурного в том, чтобы на стене келий висело изображение мадонны, как
две капли воды схожее с какою-нибудь дамой легкого поведения, с
которой тайно сожительствовал монах.
Ланцанс не боялся, что кто-либо осудит его за то, что над его
изголовьем вместо изображения мифической волоокой еврейки, осененная
нимбом святой, появится златокудрая Инга. Отцы-иезуиты не были врагами
земных радостей, делающих жизнь стоящей того, чтобы грешить. Не
согрешишь - не покаешься, не покаешься - не спасешься! Чем больше
грешников - тем больше кающихся, чем больше кающихся - тем больше силы
в руках духовников. Орден умел прощать. В этом была его сила. А уж
было бы глупее глупого, если, возведя искусство отпущения грехов в
одну из основ своего могущества, отцы-иезуиты не научились бы находить
прощение и самим себе. Если допотопный отец Бенци находил извинение
даже для прелюбодеяния с монахиней, то уж отцу Ланцансу и сам господь
бог повелел не смущаться лицезрением акварели, написанной по
фотографии, присланной матерью Маргаритой. Если рождавшиеся при этом у
епископа мысли и не были безгрешны, но зато уж всегда переносили его
на небеса, как он рисовал их себе в экстатическом созерцании
физического совершенства своей духовной дочери Инги Селга. Бывало, это
вызывало у Ланцанса прилив энергии, заставлявший его поспешно браться
за перо. Тогда проекты и программы, один другого смелее, одна другой
подробней, ложились на быстро сменявшие друг друга листы. Но чаще
возбуждение заканчивалось приливом апатии и даже отчаяния. Оно
заставляло отца Ланцанса обращаться мыслью к прошлому и искать в этом
прошлом фатальную ошибку, вследствие которой он стал тем, чем стал, и
был там, где был. В такие минуты ему становилось жаль своей жизни,
себя. Наедине, когда не для кого было декламировать заученные с
новициата громкие фразы, действительность властно надвигалась на него
своей опустошенностью. В нем, в этом космическом черном вакууме,
ничтожной былинке Язепу Ланцансу предстояло носиться вечно, в этой
жизни и в той, без разумной надежды на разумное пристанище. "Dies
irae"1 - этот апокалиптический призрак, с первых дней новициата
служивший жупелом для бдения во спасение души, заполнял теперь все. Не
было надежды на приход Спасителя для вторичного искупления грехов
человеческих и прежде всего грехов тех, кто объявил себя его прямыми
наследниками и исполнителями его верховной воли - братьев Общества
Иисуса. Давно, в дни метаний, будучи еще молодым профессом, Ланцанс
читал "Карамазовых". На всю жизнь запомнился ему Великий Инквизитор
брата Ивана. По мере того как Ланцансу-иезуиту открывались тайны
церкви, как он приобщался к тайнам Ордена, образ инквизитора казался
ему все более и более правдивым. Старик, некогда в ужасе повергавший
его на каменные плиты в келье коллегии профессов, ко времени обучения
в Грегорианском университете Ордена стал уже предметом холодного
раздумья. Теперь Ланцанс втайне считал, что Достоевским была
нарисована единственно правильная картина реальной действительности:
приди Иисус сегодня в мир, что осталось бы Ланцансу на месте
Инквизитора?.. Конечно, не разжечь костер публичного аутодафе2, о
нет!.. Вызвав палача вроде Квэпа, он приказал бы втихомолку удушить
спасителя! Увы, современная инквизиция не может себе позволить даже
газовых камер, изобретенных ублюдком Гитлером!.. И даже испанская
гаррота стала недоступна. Тайна одиночки и петля Квэпа!.. Да, все было
беспросветно темно и безнадежно. На людях волю Ланцанса держала в узде
железная формула "ac cadaver", но наедине с самим собою, когда не
оставалось иной узды, кроме собственной совести, он готов был вопить
от желания рвать путы орденской дисциплины. Однако кричать было
бесполезно и опасно. Соглядатаи и доносчики могли скрываться в любой
щели, подслушивать за стеною, подглядывать в окна. Нужно было искать
выход в тайном исполнении того, что можно взять от жизни, имея деньги
и штатское платье. Спасением была привилегия неподсудности иезуитов
светским властям, восходившая к папским буллам3 шестнадцатого
столетия. Она и вселяла уверенность в безнаказанности всего, что
способны простить свои собратья иезуиты. А опыт говорил, что
долготерпение Ордена в отношении своих членов отличается поистине
наихристианнейшей неиссякаемостью и мораль - гибкостью, какая не
снилась самым искусным софистам. Но не это было важно. Над всем
главенствовало незаглушимое желание. В молодости его удавалось гасить
в исповедальне, копаясь в чудовищных подробностях чужих "грехов".
Ланцанс хорошо помнит, как молодым священником он, бывало, выходил из
исповедальни со лбом, покрытым потом, с ногтями, впившимися в ладони и
с помутневшим взглядом. С годами исповедальня перестала доставлять
удовлетворение даже тогда, когда приходилось выслушивать самые
интимные подробности грехов от самых хорошеньких женщин. Ланцанс не
знает, как бывало у других "рыцарей роты христовой", а что касается
его, то на некоторый срок его спас кнут для самобичевания,
рекомендованный отцами Ордена. Однако со временем, вместо того чтобы
замирать под ударами кнута, желания Ланцанса стали разгораться.
Кончилось тем, что отправляясь на свидание с какою-нибудь из своих
духовных дочерей, Ланцанс захватывал кнут и вкладывал его в "десницу
грешницы" с просьбой постегать его, как стегали Христа, бредущего на
Голгофу под бременем креста. 1 (Dies irae - день гнева (лат) (в
евангельском понимании день страшного суда). 2 Аутодафе -
инквизиционный костер для сжигания еретиков или греховных книг. 3
Булла - один из видов папских указов.)
Но сколь бы много места ни заняли такие развлечения в жизни
епископа, они не могли заместить или хотя бы отодвинуть на второй план
основную деятельность Ордена. Иезуиты никогда не забывали, что их
Общество было создано в критические для римского католицизма годы
рождения протестантизма. Борьба за римскую ортодоксию и за господство
римских епископов над всем известным миром стала священной традицией
последователей Лойолы. От того, что увеличивались пределы познанного
мира, аппетиты иезуитов не становились меньше. Пределом своего
распространения они поставили "державу Христа". А так как по их
символу веры Христос живет не только в сердцах действительных
христиан, но и в каждом "потенциальном" христианине, каковым может
быть любой язычник и атеист, то легко себе представить, как
отцы-иезуиты толкуют границы своей "державы", пусть только
потенциальной, но безусловно желаемой. Развитие событий на земле
заставило иезуитов втайне пересмотреть постулат римской церкви о том,
что она мыслит и живет "категориями вечности" и будто ей некуда
спешить, так как рано или поздно "всякое дыхание восславит господа".
Генеральная конгрегация и генерал Ордена по-своему прокомментировали
папские энциклики, посвященные социальным проблемам и социализму.
"Нужно спешить, - гласит XXIX декрет XXVIII конгрегации Общества
Иисуса. - Неравенство экономических и духовных условий большей части
человеческого рода, благодаря которому становится тщетным мудрое и
милосердное предписание божественного Провидения, и жизнь с ее
насилием над справедливостью и милосердием для тысяч людей становится
здесь на земле подобной ужасному чистилищу, чтобы не сказать аду. Это
неравенство подготавливает как нельзя более благоприятную почву для
подрывных идей. Напрасно будем мы пытаться уничтожить атеистический
коммунизм, если все слои общества не будут неуклонно придерживаться
принципов, которые столь замечательно провозгласили последние папы".
Как всякая декларация высшего органа орденской администрации,
сказанное было обязательно для Ланцанса. Ему оставалось только помнить
указания пап, определяющие смысл политической деятельности на период
борьбы с социализмом и коммунизмом. Он помнил энциклику Пия XI Divini
Redemptoris: папское напутствие всем святым отцам, пускающимся в
плавание по морю социальной борьбы. Ее наставления утверждала
энциклика Quadrogesimo anno: "Случается наблюдать, что неуместно и
весьма ошибочно применяются слова апостола Павла "кто не хочет
трудиться, тот и не ешь". На самом деле послание апостола направлено
против тех, кто воздерживается от работы, когда мог бы и должен был бы
работать, и увещевает бодро использовать время и силы, не обременяя
других, когда мы сами о себе можем позаботиться. Но это изречение
апостола вовсе не учит, будто труд является единственным основанием
для получения пищи и доходов... Ошибаются те, кто признает
справедливость принципа, что труд... должен оплачиваться
соответственно тому, сколько стоят произведенные им продукты, и что
поэтому лицо, ссужающее свой труд, имеет право требовать столько,
сколько получено в результате этого труда". Пий XI сделал этот вывод
из положений Льва XIII, преподнесенного человечеству в энцикликах
Graves de communi и Quod apostolici muneris: "Надлежит поощрять
общества, которые под покровительством религии приучают своих членов
довольствоваться своей судьбой, с достоинством выносить тяжкий труд и
всегда вести тихую жизнь". Это повторяется в энциклике De rerum
novarum: "Горе никогда не исчезнет с лица земли, ибо суровы и трудно
переносимы последствия первородного греха, которые, хотят этого люди
или не хотят, сопровождают их до могилы. Поэтому страдать и терпеть -
удел человека". Обращаясь к поучениям ныне здравствующего наместника
Петра, Ланцанс находил в сочинениях Пия XII "Мир на земле и
сотрудничество классов", "Христианский синдикализм" и других:
"Свидетельства всех времен показывают, что всегда существовали богатые
и бедные и что это навсегда предусмотрено неизменными условиями
человеческого существования".
Из поучений иерархов своей церкви Ланцанс, еще будучи молодым
священником, сделал необходимые выводы. Как иезуит-ортодокс он
выступил инициатором примирения "малых сил" с работодателями и
хозяевами. Это он в своем первом латгальском приходе изобрел молитву:
"Во время святой обедни, - безропотно повторяли за ним пригнанные из
Литвы голодные батраки, - я буду молить господа бога, чтобы он покарал
скоропостижной смертью в поле, в темном лесу, на трапезе или во сне
тех, кто будет бастовать во время уборки урожая". В кратком, но
выразительном молении айзсарги получали от Ланцанса прямое указание:
лучше всего убить забастовщика ночью в лесу, отравить во время обеда
или придушить во сне на сеновале! Это он, молодой священник-иезуит
отец Язеп, приводил рабочих мыз к изобретенной им присяге: "Клянусь
всемогущему господу богу моему, единому в святой троице, что буду
работать честно, к союзу принадлежать не буду, и не буду бастовать, и
по судам мне чтобы не ходить, и буду работать от зари и до заката
солнца, в том присягаю и целую святой крест спасителя моего Иисуса
Христа".
То было давно, в наивные времена, когда отец Язеп думал, что все
дело в непокорности батраков. С годами он сделал более смелые выводы в
отношении тех, кто не признает утвержденных церковью истин. А так как
первыми из них были коммунисты, то делался вывод о беспощадной борьбе
с ними - носителями идеи сопротивления Риму.
Логикой и софизмами Ланцанс мог прийти к любому выводу в
отношении Инги. Впрочем, это не помогало ему почувствовать свою жизнь
более осмысленной и вселенную заполненной чем-либо, кроме мистической
болтовни о беспредметном. Он научился послушанию "подобно трупу" и в
силу этого послушания готов был усеять путь к цели настоящими трупами.
Но даже это не помогало ему почувствовать себя чем-либо иным, нежели
настоящим трупом, - мертвым вместилищем мертвых истин. Если это было
угодно Ордену, он готов был служить ему, но только потому, что ничего
иного он уже не умел, не мог и не хотел хотеть.
Однако желания жили в нем - бурные, смрадные, как зловоние трупа.
В минуты, когда он сознавал это, ему хотелось кричать. Но кричать он
не смел. Тогда он шел и искал утешения иными средствами.
51. ШОКОЛАД ЕПИСКОПА ЛАНЦАНСА
Епископ Ланцанс втайне оценил преимущества штатского костюма
перед духовным платьем. Правда, серый спортивный костюм сидел на нем
неуклюже, как маскарадное одеяние, и никто не поверил бы в силу и
ловкость покрытого им неуклюжего тела с сутулой спиной, жилистой шеей
и с толстыми ногами в пестрых чулках любителей гольфа. В целом фигура
производила карикатурное впечатление, но это не смущало Ланцанса. Он с
удовольствием менял теперь сутану на пиджак. На взгляд Ланцанса пиджак
обладал только одним существенным недостатком: по сравнению с сутаной
на нем было ничтожно мало пуговиц, нечего было пересчитывать нервно
бегающими пальцами. Да не хватало нараменника, чтобы прятать под него
руки. Зато, совершая деловые поездки по стране, Ланцанс имел теперь
возможность бывать даже в театрах. В штатском костюме не стыдно было
заходить в книжные магазины и покупать книги, запрещенные папской
цензурой. Пиджак и серая шляпа позволяли ему во время путешествий
завтракать и обедать где угодно, не смущаясь никаким обществом.
Поэтому его не обескуражило предложение Шилде встретиться "на
нейтральной почве". За столиком в уединенной ложе кафе можно было
поговорить без свидетелей.
Шилде не мог простить себе того, что не сумел помешать епископу
отобрать лучших людей для "Доротеенфройде" - "обители десницы
господней". Ланцанс не дал маху - наиболее способные ученики оказались
в его школе террористов на Тегернзее. Теперь, когда Шилде нужно было
организовать антисоветскую операцию, приходилось клянчить исполнителей
у Ланцанса. А план представлялся Шилде великолепным: во время
предстоящего республиканского праздника песни, когда на новой рижской
трибуне соберется хор из двенадцати тысяч участников - представителей
всех районов Латвии, - произвести взрыв эстрады. Для этой операции не
нужно много исполнителей: взрыв не должен быть большим. Подрыв устоев
одних только трибун не будет замечен публикой. Трибуна рухнет, и в
поднявшейся панике публика передавит сама себя. Трудно себе
представить, чтобы такое дело не наделало шума на весь Советский Союз,
не сняли бы с постов нынешних руководителей латвийского ЦК, Совета
Министров и КГБ, не началась бы перетряска всего аппарата республики,
которая неизбежно затормозит ее развитие. С того момента, как эта идея
пришла Шилде и оформилась в план, одобренный руководителями
Центрального совета, Шилде ходил в приподнятом настроении.
Руководителем и главным исполнителем диверсии будет находящийся в СССР
Квэп. В помощь Квэпу дается хорошо законспирированный Силс. Надо
переправить в Советский Союз и Ингу Селга. Получив в помощницы Ингу,
Квэп будет держать в руках Силса.
Нужно решить с Ланцансом вопрос о посылке за кордон Инги Селга.
- Ваше преосвященство, - с необычной для него почтительностью
говорил Шилде, рисуя выгоды задуманной им диверсии, - эта акция не
имеет примеров в нашей деятельности. В практике террора она явится
новым словом. Пустяковым взрывом мы уничтожим несколько тысяч человек.
Половину чести мы отдадим церкви и лично вам, епископу Ланцансу.
- Но, мой дорогой Шилде, - столь же ласково ответил епископ,
мысленно взвешивая все за и против предложения, - эта акция будет
неизбежно разоблачена. Следственные органы непременно обнаружат, куда
ведут нити. Они придут к нам.
- А что в этом плохого?! - с воодушевлением воскликнул Шилде. -
Они покажут пальцем сюда на этот клочок Западной Европы. И вот еще
один репей в хвост голубю мира! Пусть-ка господа советские миротворцы
попробуют пройти мимо того, что здесь, на земле этого государства,
создаются заговоры, стоящие жизни тысячам их людей! Это же хорошая
бутыль бензина в ворох взаимной неприязни Западной и Восточной
Германии.
Ланцанс слушал, вытянув губы и звучно прихлебывая из чашечки
горячий шоколад. Он любил этот напиток. Нигде не готовили его так
хорошо, как тут в кафе "Старый король". Взбитые высокой шапкой сливки
и ваниль придавали напитку особый аромат. Такого вкуса никогда не
могли добиться его экономки - ни прежняя в Риге, ни нынешняя в Любеке.
Смешно сказать: шоколад тот же, те же, вероятно, сливки, а вот поди -
ничего общего с прелестью, дымящейся перед ним здесь уже в третьей
чашечке, поданной кельнершей! Или имеет значение то, что у этой
кельнерши такие очаровательные розовые пальчики с отточенными
ноготками? Такие лукавые глазенки и с шиком приколотая к белокурым
локонам корона из накрахмаленных кружев?.. Епископ искоса поглядывал
на кельнершу, еще слаще причмокивая губами, в полуха слушая Шилде.
Епископ давно уже понял, чего хочет этот хитрец, и приготовил свои
возражения.
- Милый мой господин Шилде, - проговорил он, соблюдая все тот же
тон ласковой благожелательности, - девы и молодые мужи, достойные
стать перстами господними в святом деле искоренения коммунистической
скверны, представляют достояние церкви. Мы не можем ими швыряться. -
Ланцанс состроил глубокомысленную гримасу: - На их обучение затрачены
средства и... на главах их благословение святейшего отца.
- Надеюсь, - проговорил Шилде, подавляя усмешку, - что столь
высокое благословение поможет девице Селга выполнить миссию, какую мы
намерены на нее возложить. Оно поможет и нам сохранить в целости и
сохранности этот живой инвентарь его святейшества. Вы только
выиграете: мы берем на себя труд переправить Ингу в Советский Союз без
хлопот для вас.
- А знаете что, дорогой Шилде, - оживился вдруг Ланцанс. - Может
быть, мы с вами сами себе создаем лишние трудности: не кажется ли вам,
что для натянутости между Востоком и Западом вовсе нет надобности
лезть в Советы и затевать там невесть какие диверсии. Ведь достаточно
было бы нескольких террористических актов в Федеральной республике и
по ту сторону Эльбы, чтобы черная кошка была бы пущена между Западом и
Востоком. Кое-кто, правда, болтает, будто прошли времена, когда головы
правителей ценились выше мира народов, но мы думаем иначе.
Шилде отрицательно замотал головой. От возбуждения он даже
привскочил на стуле:
- Упаси бог, епископ, когда-нибудь подать подобную мысль
геленовцам. Они ухватятся за нее, и мы останемся в дураках. На кой
черт будем вмешиваться мы, латыши, если дело пойдет внутри Германии -
Восточной или Западной, - все равно? Наши шансы на субсидии именно в
том, что мы - специалисты по России. Как только вы ограничите сферу
деятельности Германией, - вы банкрот. Гелен сам не прочь получить
деньжат из рук хозяев. Господь с вами, молчите и молчите!
Ланцанс, оживившись было от мысли, показавшейся ему удачной,
увял.
- Видит бог, как мне хочется вам помочь, но ведь мои люди - божьи
люди, - кисло проговорил он. - А переправа их в СССР сопряжена с
опасностью для жизни...
Шилде грузно уселся в кресло не напротив Ланцанса, а рядом с ним
и фамильярно обнял его за плечи.
- У нас большой опыт и много шансов на то, что ваш живой товар...
то бишь инвентарь, будет цел. - Он так приблизил рот к большому уху
епископа, что торчавшие из этого уха волосы защекотали ему губы. Шилде
брезгливо отстранился и даже выпустил из объятий плечи Ланцанса.
Ланцанс отодвинул опустошенную третью чашку и, полузакрыв глаза,
откинулся на спинку кресла. Ему доставляло удовольствие, что Шилде,
обычно такой наглый и самоуверенный, упрашивает его. По-видимому,
девица Селга нужна ему до зарезу. Коль скоро Шилде сам набил ей такую
цену, надо содрать за нее подороже.
Кончилось тем, что девица Инга Селга - под кличкой "Изабелла"
была уступлена под денежный залог, вносившийся епископу Ланцансу.
- И не какими-нибудь вестмарками, дорогой Шилде, а в долларах, -
подчеркнул Ланцанс. - В долларах!
После этого несколько времени Ланцанс сидел в задумчивости. Он
отогнул утолок шторки и поглядел на улицу. Мысли вертелись все вокруг
того, сколько усилий нужно затратить, чтобы пропихнуть одного человека
в страну, где когда-то он и его друзья были хозяевами! И какие
опасности преследуют там его людей на каждом шагу!.. Стоит ли
подвергать этим опасностям Ингу? Разве мало в его распоряжении других
девиц?.. Почему Шилде так настойчиво требует именно Ингу? - Ланцанс
подозрительно покосился: нет ли в глазах Шилде чего-нибудь...
такого?.. Чего-нибудь, что говорило бы, что Шилде выпрашивает Ингу
вовсе не для посылки за кордон, а для... Да, для того, чтобы оставить
ее здесь, у себя?.. Если так, то у Шилде губа не дура! За счет Совета
купить себе такую девчонку!.. Но тогда чем он сам хуже Шилде? Почему
не оставить Ингу себе?..
Ланцанс сжал в кулаке газ шторы. Людям, не проведшим юности в
семинарии иезуитов, не воспринявшим их учение, не впитавшим каждой
порой тела и всеми фибрами души дисциплины Ордена, не постигшим силы
его власти над "солдатами роты Иисусовой", - не понять того, что
произошло в эти минуты с Ланцансом. Как поступил бы на его месте
всякий другой, поняв, что он во власти Инги, что ее образ преследует
его всюду, не дает ему покоя? Какие мысли, желания, решения родило бы
это открытие? Едва ли нашлось бы много таких, кто пришел бы к решению,
принятому Ланцансом: поняв, что власть Инги над ним зашла дальше
похотливой забавы, сводящейся к созерцанию ее изображения, поняв, что
прикосновение к живой Инге сделало бы его ее рабом, - он решил отдать
ее Шилде! Оставалось только сделать это с наибольшей выгодой для себя.
Вероятно, так же вот, с именем искупителя на устах, освобождающим
их совесть от угрызений, а их самих от ответственности перед законом
людским, отцы-инквизиторы топили в каналах Венеции жертвы своей
похоти. Ланцанс ничего не имел бы против того, чтобы, выполняя
обязанности разведчицы, Инга навсегда исчезла с лица земли.
52. ОТЕЦ ЛАНЦАНС НЕ ХОЧЕТ ШОКОЛАДА
Ланцанс опустил оконную штору и, не глядя на Шилде, проговорил:
- Вы недооцениваете услугу, которую я вам оказываю. - Его голос
едва приметно дрожал. Но Шилде ни за что не догадался бы об истинных
причинах этого. - Говоря между нами, мы посылаем ее в пасть льва.
- Это известно мне не хуже вашего, - ответил Шилде. - "Особенную
часть" Советского кодекса я помню наизусть.
- Господь да поможет нашим питомцам! - пробормотал Ланцанс.
- Ну, знаете ли, - усмехнулся Шилде, - тут надежда на небеса
плохая. Начиная со статьи 581 и до 5812 любую из них в отдельности, а
при желании и все вместе можно предъявить таким, как мой Квэп. Я уже
не говорю об указе 12 января - тут крышка и гвоздь... - проворчал
Шилде. - Кстати говоря, советую вам в Доротеенфройде следить за тем,
чтобы ваши люди не совали нос в этот Уголовный кодекс. Когда они
узнают, что в случае провала не миновать расчета "по указу", это не
способствует желанию совершать путешествие в Совдепию.
- Но мы же сами втолковываем "перемещенным", что самый факт
возвращения туда любого из них не обещает ничего, кроме лагеря.
- Лагерь - это не смертная казнь. Есть еще надежда выжить. Когда
она исчезает, вот и происходят такие случаи, как с Круминьшем. Я у
себя в школах выдрал эту главу из Советского кодекса и заменил листком
собственного изготовления.
- Сложный вопрос... - Епископ в сомнении покачал головой. -
Попробуйте дать им уверенность, что возвращение под сень
коммунистических властей ничем не грозит, и наши люди устремятся туда
толпами.
- Врать, дорогой епископ, нужно с умом, - глубокомысленно заявил
Шилде. - Гитлер уверял, будто ложь становится тем правдоподобнее, чем
она крупней.
- Святые слова святого человека.
- Еще немного, и вы посадите Адольфа рядом с богом-отцом.
- Мученическая кончина зачтется ему в царствии небесном.
- Значит, быть ему в раю? Ну, там мы с ним и встретимся. А теперь
по рюмке кюммеля, епископ? - заключил Шилде. И, заметив испуганный
взгляд, который епископ метнул вокруг себя, со смехом добавил: -
Сегодня на вас такой костюм, что если кто и увидит рюмку в вашей руке,
- не осудит.
- Святая церковь не возбраняет своим служителям вкушать сок
плодов, созданных всевышним. - Ланцанс состроил постную мину. - Но
ничто возбуждающее плоть, ничто возбуждающее мысли не касалось, не
касается и не коснется моих уст!
- А я все-таки дерну! - сказал Шилде и заказал две рюмки доппеля.
- За свою и за плоть вашего преосвященства. Впрочем, можно и третью:
за плоть Инги Селга. - Он подмигнул Ланцансу. Вы уж не постоите за
тем, чтобы приписать к залогу сотенку долларов и в мою пользу. Ей-ей
девица стоит того.
Через два дня, как было условленно, Шилде пришел в кафе "Старый
король" для передачи епископу залога за Ингу Селга (она же
"Изабелла"). Епископ не пил шоколада. С растерянным видом он глядел по
сторонам, и пальцы его пересчитывали пуговицы пиджака: сверху вниз,
снизу вверх и снова сверху вниз. После витиеватого предисловия он
путано рассказал Шилде о том, что мать Маргарита обнаружила
приготовления к побегу Инги Селга. Нити вели за пределы "обители
десницы господней". Подготовкой побега руководила бывшая заключенная
гитлеровского концлагеря и участница движения сопротивления Эрна
Клинт, сестра Вилмы Клинт, бывшей воспитанницы школы Центрального
совета, а ныне уборщицы и судомойки в Доротеенфройде.
Ланцанса не так волновал сам заговор, поскольку он был обнаружен,
как то, что Шилде может теперь отказаться от Инги Селга. Однако Шилде
решил дело по-своему: то, что Инга замыслила бегство, доказывает ее
способность к самостоятельным, смелым действиям. К тому же
провинившийся агент - всегда удобнее чистюли, не чувствующего за собой
никакого греха. Одним словом, Инга устраивает Шилде в качестве агента.
Но он не покажет этого епископу и собьет цену на девицу.
- Ну, а насчет Эрны Клинт, дорогой епископ, не беспокойтесь. Мы
передадим ее дело господам из организации Гелена. - Шилде с
удовольствием потер ладони, как делают люди, покончив с удачным делом.
- А теперь, дорогой епископ, я закажу себе еще рюмочку доппеля. А вам,
конечно, обычный шоколад?
- Знаете, дорогой Шилде, - опуская глаза, едва слышно ответил
Ланцанс, - пожалуй, я выпью с вами. Уж очень она меня расстроила, эта
девица!.. Одну рюмочку!
- Хоть десять, дорогой епископ, - весело заявил Шилде. - Хоть
десять, если вы платите сами за себя!
Через час они вышли из кафе. Лицо Шилде было красно, и он с
выражением удивления, точно впервые видел бульвар, людей, деревья,
обводил все помутневшим взглядом. На руке его, уронив голову на грудь,
висел Ланцанс. Епископ шаркал ногами, и с его оттопыренной нижней губы
стекала слюна. Шилде поманил проезжавший таксомотор и принялся
втискивать в него расслабленное тело епископа. Когда ему удалось
усадить спутника, он взгромоздился на сидение сам и бросил шоферу:
- В Доротеенфройде!
- Куда? - с удивлением спросил шофер.
Шилде понял, что сказал глупость: отсюда до Висзее было по
крайней мере 200 километров. С трудом ворочая языком, сказал:
- Хорошо бы, конечно, в Ригу, но это еще дальше... В общем
куда-нибудь... к девкам!
53. АССОЦИАЦИИ АНТИКВАРА
Условимся, что того, кто уже известен читателю как бывший
бригаденфюрер СС со шрамом от укуса на щеке, мы для удобства читателей
так и будем называть "бригаденфю-рером". Нет надобности загружать
рассказ еще одним именем. Такое допущение тем более оправдано, что не
только в кругу друзей и близких сослуживцев, но даже в некоторых
случаях официальных сношений этого человека, по старой памяти,
именовали бригаденфюрером. Очевидно, в его кругу полагали, что в
существе положения мало что изменилось: может быть, не так уж далек
день, когда к бывшим носителям фашистских прерогатив вернутся их
звания и привилегии.
В описываемый день телефонный звонок застал бригаденфюрера в
постели. Он потянулся и нехотя сунул ноги в туфли.
Полицейское управление сообщало, что у содержательницы пансиона,
где жил русский по имени Кручинин, нашли картину, оставленную за
ненадобностью, точнее подаренную им хозяйке пансиона. Именно то
обстоятельство, что картина без опасений брошена Кручининым, служит
свидетельством тому, что в ней не содержится ничего особенного. Но все
же может быть господин бригаденфюрер сам на нее взглянет. Может быть,
она представляет какую-то художественную ценность. В таком случае она
может пригодиться господину бригаденфюреру.
Через час бригаденфюрер сидел в полиции и с лупой в руке
исследовал - сантиметр за сантиметром - коричневое лицо старухи,
злобно глядевшей на него единственным уцелевшим глазом. А еще через
час целая свора агентов шныряла по антикварным магазинам и лавкам
старьевщиков, выясняя происхождение картины. Понадобился целый день,
чтобы наткнуться на антиквара, который вспомнил, что когда-то он был у
особы, продававшей кое-какие вещи, и на стене у нее видел это полотно.
- Это или подобное ему, - неуверенно сказал антиквар. - Но если
бы я еще раз побывал в той квартире, то мог бы ответить с большей
уверенностью. - Подумав, он добавил: - Я обладаю редкой способностью
ассоциативного мышления.
Бригаденфюрера не интересовали вопросы ассоциативного мышления,
которыми, как оказалось, занимался антиквар в свободное от торговли
время. Бригаденфюрер посадил антиквара в автомобиль и отвез на улицу,
где жила Марта Фризе. Антиквару было приказано побывать в ее квартире
под предлогом, что он хотел бы кое-что приобрести.
Через какие-нибудь полчаса, что бригаденфюрер сидел в машине,
антиквар появился из-за угла.
- Могу почтительнейше доложить вам, господин полицейрат, - сказал
любитель ассоциативной теории, - мои ассоциации верны, но интересующей
вас картины у госпожи Фризе больше нет.
- А была?
- Безусловно.
- Где она?
Антиквар недоуменно развел руками.
- Черта же стоят ваши ассоциации! - сердито воскликнул
бригаденфюрер, но антиквар, переждав его гневную тираду (жителям было
не привыкать к дурному воспитанию полицейских), - сказал с учтивым
поклоном:
- Я ведь не имею чести принадлежать к составу полиции, господин
полицейрат, и не могу быть настойчив.
- Зато мы будем настойчивы, - ответил бригаденфюрер.
Двое суток Марта мужественно держалась на допросах, которые вел
бригаденфюрер. Она утверждала, будто не помнит, куда девалась
интересующая полицию картина. Возможно, что этим бы дело и кончилось,
если бы обыск, произведенный в комнате, где жил Кручинин, не дал в
руки бригаденфюрера несколько номеров "Вестника". В одном из номеров
газеты было обнаружено объявление "Марты". Сопоставив дату его
появления с показанием хозяйки пансиона, занесшей в свой донос, что
русский пришел домой с большим пакетом, обернутым в газеты; отметив
то, что в комнате Кручинина был обнаружен лист из дамского журнала,
которого не получал Кручинин, но который выписывала Марта Фризе;
приняв во внимание, что шпагат, привязанный к колечкам на тыльной
стороне "старухи", отрезан от мотка, найденного в кухонном столе фрау
Фризе; принимая во внимание рапорты филеров, приставленных для
наблюдения за Кручининым, о том, что он скрылся от них, дважды сменив
такси именно в тот день и в те часы, когда вышел вечерний номер
"Вестника" с объявлением Марты Фризе; проанализировав показания
привратника дома, где жила Марта, и показания ее прислуги об образе
жизни и симпатиях Марты и сопоставив все это, бригаденфюрер пришел к
заключению, что полотно с изображением старухи было получено русским
от Марты Фризе. А так как было бы вздором полагать, будто русский
скупал драные полотна, чтобы тут же их раздаривать квартирным
хозяйкам, то бригаденфюрер сделал столь основательный вывод: холст или
рама картины содержали нечто, переданное чешкой русскому.
Что это было?
Если принять во внимание, что Марта была чешкой по происхождению,
вдовой авиационного инженера и, следовательно, вращалась в кругу его
коллег, следовательно, имела возможность шпионить среди людей,
возобновивших работу в области военного самолетостроения,
следовательно, могла пользоваться этими связями, чтобы выпытывать
данные, составлявшие тайны самолетостроительных фирм; следовательно,
овладевая такими тайнами, могла передавать их иностранным агентам; то,
следовательно, таким агентом и являлся вышеупомянутый русский по имени
Кручинин. Хотя сам этот русский и не был пойман с секретными
документами в руках, но добытого данным расследованием материала
вполне достаточно для возбуждения уголовного преследования против
Марты Фризе. То, что изобличенная свидетелями и вещественными
доказательствами Марта Фризе продолжает отрицать какое-либо
касательство к военным тайнам и к шпионажу в пользу Советского Союза,
значения не имело.
Возможность создать дело "О шпионаже Москвы" была выгодна всем
инстанциям. "Скандал с разоблачениями" поднял бы акции
разведывательной и диверсионной службы Гелена. Поэтому прежде всего
было отдано распоряжение изготовить секретные документы, с которых
шпионка Фризе якобы сделала микроснимки для передачи агенту Москвы
Кручинину. Тут же должны были быть изготовлены и сами микроснимки,
которые могли бы быть отобраны у Кручинина.
54. ЧАСОВНЯ СВЯТОЙ УРСУЛЫ
Оживление на Птичьем рынке спадало. Хозяйки расходились по
переулкам, нагруженные корзинами с овощами. Запах сельдерея и укропа
волною следовал за каждой проходившей мимо Кручинина женщиной. Он
устроился на одной из скамеек, расставленных позади фонтана, где любят
устраиваться цветочницы. Отсюда были хорошо видны все подходы к
часовне святой Урсулы, стоящей в углу площади Птичьего рынка. Самому
можно было оставаться вне поля зрения агентов, которые может быть
наблюдали за дверью часовни. Окидывая взглядом все углы, - на площадь
выходило несколько переулков, - и близлежащие подъезды, Кручинин
старался по поведению прохожих определить, есть ли среди них агенты.
Вокруг Кручинина, совершив свои покупки, между корзинами цветочниц
расхаживали женщины. Эти корзины расцвечивались всеми красками, какие
только создала природа в руках хитроумных садоводов. Осень не
уничтожила их искусства: цветов было так много, груды их были так
огромны и великолепны, что рынок походил на фантастический сад,
усеянный яркими клумбами, - делом рук великого садовника, обезумевшего
в неудержимой щедрости. Нет-нет из гущи цветов вырывались пчелы и
начинали с сердитым гудением носиться над головой Кручинина. Вероятно,
они приехали сюда, опьяненные ароматом цветов, в чашечках которых
собирали мед. Чайные, розовые, багровые почти до черноты и белые розы
источали аромат, нежный, как детская сказка. Его перебивал острый до
приторности запах гвоздики. Тут же Кручинин мысленно склонялся к
разбросанным вокруг нежно-зеленым пучкам резеды, чтобы втянуть их
робкий аромат, не способный пробиться сквозь испарения разноцветных
султанов левкоя.
Чтобы сбросить овладевшую им сонливость, Кручинин прошелся между
корзинами, выбирая место поближе к часовне. Усевшись на спину льва у
входа в крытый рынок, он погрузил лицо в горсть набранных в ладони
лепестков душистого горошка. Красные, розовые, фиолетовые, истекающие
ароматом еще более нежным, нежели их окраска, они должны были скрыть
любопытство, с которым Кручинин наблюдал за подходами к капелле. Там
все еще не было ни одной подозрительной фигуры.
Эрна пришла именно с той стороны, откуда Кручинин и ожидал ее
появление, - из полутемного малолюдного переулка Капуцинов. Всякий,
кто захотел бы выследить ее, был бы ею замечен. Дойдя до угла, она
приостановилась и подождала, глядя в только что оставленный переулок.
Он был пуст. Тогда Эрна быстро пересекла площадь и вошла в тот
цветочный ряд, где незадолго до того сидел Кручинин. Если бы он не
ушел оттуда, она прошла бы рядом с ним, не могла бы его не заметить,
передала бы ему все, что нужно, и, может быть, они бросили бы друг
другу несколько слов. Теперь же она шла, отдаленная от него
красно-бело-лиловым валом цветов и парусиновыми зонтами торговок,
огромными, как церковные купола. Шла не спеша, разглядывая цветы;
задержалась у одной из корзин и взяла маленький букетик... душистого
горошка. Да, да, именно так: в ее руке были те же нежные лепестки, что
наполняли его горсть! Неужели она помнит, что рассказывала ему у
колючей проволоки лагеря "702", как однажды, будучи на работе в садике
перед домом коменданта, увидела цветы - это был для нее праздник. Они
распустились под самыми окнами дома, и она не смела к ним
приблизиться. Это был душистый горошек. Его аромат, робкий, как лепет
ребенка, не доходил до нее и все-таки это был праздник... Даже когда
она рассказывала об этом, глубокая складка вокруг ее рта разгладилась,
и в глазах появился теплый блеск... Десять лет такой жизни, какую вела
она, не стерли из ее памяти подобную мелочь?.. И что это было:
крошечная подробность из ее лагерной жизни или деталь ее первой
встречи с Кручининым?..
Кручинину хотелось ее окликнуть, но его взгляд, обежав площадь,
остановился на двух субъектах, вынырнувших из переулка Капуцинов.
Следом за этими двумя, растерянно оглядываясь, выбежал третий.
Наметанный глаз Кручинина определил в них ищеек, потерявших добычу.
Эрна продолжала путь к часовне, не замечая агентов. Между тем один из
них уже отыскал ее в толпе и устремился следом. Двое других остались
на площади, по-видимому, для того, чтобы быть наготове, если Эрна
ускользнет от первого преследователя. Кручинин пристально смотрел на
нее, мысленно призывая оглянуться, хотя бы на миг бросить взгляд в его
сторону.
Эрна не оборачивалась. Ее светло-рыжие волосы сияли в лучах
заходящего солнца, едва прикрытые крошечной шапочкой. Кручинину
чудилось, будто он видит светящуюся голубизну ее глаз, улыбку твердо
очерченных губ, хотя ее лицо было скрыто букетиком душистого горошка.
Кручинин еще только сумел обогнуть разделявший их вал цветов, когда
Эрна уже достигла открытого пространства между рынком и часовней. И
тут Эрна обронила свои цветы. Они смешались с ворохом истоптанных
листьев и увядших стеблей, выброшенных торговками. Метельщики были уже
совсем близко к тому месту, от которого Кручинин не отрывал теперь
взгляда. Он успел отыскать букетик, прежде чем стальная щетка
метельщика смешала его с кучею зеленого мусора, и сжал его в кулаке.
Цветы превратились во влажный комок. Кручинин сунул этот комок в
карман.
Между тем число агентов на площади стало больше. Приблизиться к
Эрне или хотя бы выйти на площадь в таких условиях значило для
Кручинина открыть себя. Сжимая кулаки от бессильной злобы, он
остановился среди цветочниц. Эрна пересекла открытую часть площади и
достигла ступеней капеллы. Кручинин видел, как несколько агентов
одновременно с нею приблизились к паперти. Казалось невероятным, чтобы
подпольщица такого опыта, как Эрна Клинт, могла упустить из поля
зрения эту свору ищеек! И тут неожиданная мысль проникла в сознание
Кручинина: Эрна видит агентов; она знает об их присутствии. Все
происходящее - провокация, хорошо обдуманное вовлечение Кручинина в
западню. Но эта мысль была столь же коротка, как и отвратительна. Нет
и нет! Этого не могло быть! Что угодно, - только не такое оскорбление
Эрны! И все-таки, как бы сильно ни было желание прийти на помощь Эрне,
Кручинин не имел права лезть в расставленные сети. Оставалась надежда:
увидев, что Кручинин не идет за нею, Эрна уйдет, минует ловушку.
Быстро взвесив все это, Кручинин остался на рыночной площади. Он
видел, как Эрна не спеша поднялась по ступеням храма, видел, как она,
словно нехотя, медленно оглянулась, прежде чем ее силуэт растворился
во мраке часовни. Неужели она так и не обратила внимания на агентов?
Только не желая их видеть, можно было не обнаружить слежки. "Что с
ней?.. Что с ней?.." - билась в мозгу Кручинина недоуменная мысль.
Трое агентов вошли в часовню следом за Эрной. Четверо остались по
сторонам паперти. Их бесцеремонность могла объясняться одним: они были
убеждены, что тот, кому предназначалась передача Эрны, - то есть
Кручинин, - уже в часовне. Вероятно, по их мнению, им оставалось
теперь только не выпустить его оттуда.
Кручинин приготовился ждать за своим ук...
