Николай Николаевич Шпанов. Ученик чародея
страница №9
...расно ты, Грач, стесняешься сознаться, что пробовал подойтик делу эмпирически, - поспешил он успокоить растерявшегося Грачика. -
Умение отыскать аналогию важно там, где есть возможность установить
сходство приемов или когда речь идет о почерке преступника.
Установление modus'a operandi - важный этап розыска. Вспомни хотя бы
дело последнего медвежатника. - Он обхватил свою чашку ладонями,
словно пытаясь сохранить ее тепло. - Пей, Грач, пока чай не остыл...
Это напиток, требующий, чтобы его уважали... (Modus operandi (лат.)
"Способ действия", термин юридический.)
- А я люблю холодный чай... в жару это здорово! - сказал Грачик,
обрадовавшись перемене темы. Но Кручинин не дал себя отвлечь:
- Ты закономерно наткнулся на то, что у врачей называется
дифференциальной диагностикой. Подчас врач при постановке диагноза
сравнивает клиническую картину, имеющуюся у больного, с тем, что ему
известно из опыта, накопленного наукой, или подыскивает подходящую
клиническую картину в известном ему лично или вычитанном опыте. Он
производит сравнение. Этот метод аналогии довольно широко применяется
и носит название дифференциально-диагностического метода. В ходе его
врач оперирует гипотезами более или менее абстрактными, отыскивает в
них сходство с тем, что видит перед собой в данном случае. И, сблизив
две картины или отыскав в разных случаях прошлого подходящие признаки,
создает окончательную гипотезу для данного случая...
Грачик в сомнении покачал головой.
- Можно перерыть все дела за сто лет и не найти двух одинаковых
случаев.
- И тем не менее ты обернулся к прошлому, не мог не обернуться:
таково свойство нашего ума - искать подкрепление в опыте.
- Но только трусы боятся от него отрешиться, ежели видят, что
искать в нем нечего! - с горячностью воскликнул Грачик. - Мне некогда
копаться в истории. Дело не ждет.
- Преступник тоже! - вставил Кручинин.
- Да, я его вижу, как живого, этого презренного убийцу, - с жаром
воскликнул Грачик, потрясая кулаком. - Вижу, как он, отказавшись от
попытки вторичного покушения, чтобы добить Силса, размышляет о том,
долго ли ему тут сидеть сложа руки, пока товарищ Грачик соберется его
поймать! Да, да! - все более горячась, быстро говорил Грачик. Он давно
уже встал из-за стола и расхаживал по комнате, то и дело натыкаясь на
небрежно расставленные вещи. По-видимому, Кручинин не слишком утруждал
себя приведением комнаты в порядок - почти вся мебель стояла в самых
неожиданных местах. С досадой отстраняя чемодан, в третий раз
попадающийся ему под ноги, Грачик, взмахнув рукой, с комическим ужасом
воскликнул: - Мне кажется, что я даже слышу жалобы этого разбойника:
дорогие господа следователи, что же вы не идете меня забирать? Мне
ведь надоест вас ждать, я ведь могу стрельнуть в спину и Силсу!
Кручинин знал, что за вспышкой энергии у Грачика может
последовать упадок. Он не раз наблюдал, как малейший перебор в критике
приводил к тому, что Грачик готов был опустить руки. Кручинин чутко
улавливал этот переломный момент в его настроении. Когда кризис
приближался, Кручинин ослаблял удары своего скепсиса. Мягко и дружески
он возвращал Грачику уверенность в себе. Так и на этот раз,
подбадривая приунывшего было молодого человека, он мягко сказал:
- Подумай над тем, почему убит один Круминьш? Почему жив, здоров
и, кажется, не опасается преследования врагов Силc?
Несколько мгновений Грачик недоуменно глядел на Кручинина. И,
словно опасность для Силса уже где-то возникла и стала реальной после
напоминания Кручинина, Грачик посмотрел на часы и взялся за шляпу.
Кручинин, привыкший к экспансивности друга, всегда испытывавшего
необходимость немедленно реагировать на возникающие идеи, со
снисходительно-добродушной усмешкой сказал:
- Иди, иди, я сейчас буду у тебя.
После ухода Грачика он достал фартук, подпоясался и, весело
насвистывая, принялся за мытье чайной посуды. При полном пренебрежении
к порядку в комнате, начиная с письменного стола и кончая постелью,
Кручинин считал, что чайный сервиз должен быть тщательно вымыт после
каждого чаепития. Он прополоскал чайник сначала горячей, потом
холодной водой, понюхал его и, лишь убедившись в том, что там не
сохранилось запаха заварки, поставил в буфет.
Проделав все это, он не спеша надел шляпу и отправился в
прокуратуру, напевая под нос:
А наутро она вновь улыбалась
Перед окошком своим, как всегда,
Ее рука над цветком изливалась,
И из лейки лилася вода.
Блим-блом... Блим-блом...
36. ЛИСТОК ИЗ БЛОКНОТА УТОПЛЕННИКА
Память Кручинина и строгая логичность мышления давали ему
возможность продолжать давно прерванную беседу так, словно он только
что услышал последнюю реплику или сам закончил предыдущую фразу. Эта
манера не раз ставила в тупик его собеседников. Но Грачик нисколько не
удивился, когда Кручинин, входя к нему в кабинет, проговорил:
- Почему же Силс не боится? Мне хотелось бы получить ответ на
такой вопрос: сидели ли преступники здесь, у нас, давно, на
консервации или засланы недавно?
- Разве я не доложил вам, что один из них наверняка пришел оттуда
теперь? - спросил Грачик. - Ведь известно решение эмигрантского
"Совета" послать сюда человека. Один из двух он и есть. - Порывшись в
папке, Грачик протянул Кручинину листок: - Вот анализ графита из
карандаша, принадлежавшего "милиционеру".
- Ты еще раз хочешь уверить меня, что именно этим заграничным
карандашом написано письмо Круминьша и что карандаш был очинен
заграничным ножом, полученным тобою от рыбака. - Кручинин иронически
рассмеялся. - Скажите, пожалуйста, как милостив случай к товарищу
Грачьяну: сам подсовывает ему все, что нужно!
Не скрывая недовольства отповедью, Грачик то нервозно собирал
разложенные по столу бумаги и папки, то снова принимался их
раскладывать. Кручинин делал вид, будто не замечает волнения друга,
щурясь от дыма папиросы, стал просматривать последние листы дела.
Остановившись на одном из них, постучал пальцем по бумаге:
- Что это за пустой листок был вложен в блокнот утопленника. Ты
его исследовал?
- Он пуст.
- А ты сам проверил работу экспертов?
- Повторяю: листок пуст.
- Именно потому, что он чист, - раздраженно сказал Кручинин, - я
и спрашиваю: ты сделал все, что мог, чтобы узнать, что на нем
написано?
- Эксперты... - снова начал было Грачик, но Кручинин перебил,
протянув руку:
- Дай экспертизу!
Грачик послушно передал ему заключение лаборатории. Кручинин еще
раз внимательно просмотрел его: лаборатория действительно очень
добросовестно исследовала листок. Его снимали в ультрафиолетовых и в
инфракрасных лучах, был применен люминесцентный анализ. Заключение
экспертов гласило: ни перо, ни карандаш не касались этой бумаги.
- Верю, - сказал Кручинин, возвращая Грачику заключение
лаборатории. - Перо и карандаш его не касались. Ну, а как насчет
кисточки? Тогда никакое фотографирование не могло обнаружить
повреждений поверхностного слоя бумаги. Но микрорентгенограмма могла
бы кое-что дать: просвечивание рентгеном показывает хорошие
результаты, когда имеешь дело с симпатическими чернилами.
- Да, если для чернил использованы растворы солей тяжелых
металлов! Но... - начал было Грачик.
- Э, да ты, оказывается, в курсе дела! - сказал Кручинин тоном,
словно осведомленность Грачика была для него неожиданностью. Он всегда
радовался, обнаруживая знания Грачика в той или иной области, и не
сомневался в его любознательности, но подозревал, что восточная
неторопливость подчас мешает молодому человеку. Кручинин любил
сравнивать выводы следователя с диагнозом врача: от них зависела
судьба живого человека, а подчас и его жизнь. Разве судебная практика
знает мало ошибок, произошедших из-за недостаточной
квалифицированности следователей и судей. Только стремление к
глубокому познанию своей специальности могло обеспечить, по мнению
Кручинина, безошибочность в работе. Продолжая свою мысль об
исследовании листка, написанного симпатическими чернилами, Кручинин
сказал: - Ценным преимуществом рентгеновского способа является то, что
он не приводит к повреждению документов...
Грачик с видом послушного ученика прислушивался к тому, как
Кручинин подробно излагал способ этого исследования. И только дав
Кручинину выговориться, вынул из папки и положил перед учителем
протокол рентгенографической экспертизы.
- Что же ты молчал!? - проворчал Кручинин. - Кому была нужна моя
лекция?
- Я начал было про соли тяжелых металлов, а вы тут же перебили, -
отпарировал Грачик. - Ну, я из уважения к вам и замолчал.
- Ох, и лукав же ты, Грач! Откуда это в тебе?.. - И тут же с
упреком: - И все-таки я не убежден: эксперты не применили химического
анализа.
Грачика начало раздражать упрямство Кручинина, спорившего против
очевидности.
- Ведь листок пуст, пуст! - повторил Грачик. - Это же доказано
всеми способами, какие дает физика!
- Кроме физики, есть еще химия, - повторил свое Кручинин.
- Эдак рассуждая, - все больше раздражался Грачик, - пришлось бы
всеми способами анализа подвергнуть все чистые листки в этом блокноте?
- Ну, что же, я бы за это только похвалил.
- А может быть, и похвалите вот за это? - улыбаясь, спросил
Грачик и подал Кручинину мутный, но вполне достаточный для опознания
отпечаток двух пальцев.
- Откуда, чьи? - с интересом спросил Кручинин.
- С одного из листков того же блокнота - жировые следы.
Сохранились, несмотря на длительное пребывание в воде.
- И они принадлежат утопленному псевдо "милиционеру"? - Это
прозвучало в устах Кручинина скорее утверждением, нежели вопросом, и
тут Грачик смог, не скрывая своего торжества, сказать:
- Нет!
- Жаль.
- А я не жалею. Может быть, хорошо, что они оставлены не им.
Может быть, пригодятся, когда поймаем его сообщника.
- Вот теперь хвалю! - с удовольствием проговорил Кручинин. - Но
ты не торжествуй - рано! Возвращаемся к вырванному листку: упомянутый
в протоколе пустой листок вырван из блокнота и сложенный вчетверо
засунут между листками этого блокнота?
- Собирался человек разорвать его на четыре части, когда ему
понадобился маленький кусочек бумаги, да не разорвал, - беззаботно
ответил Грачик. - А я, по-вашему, должен ломать себе голову не только
над тем, почему листок пустой, но и еще над тем, почему он сложен и
почему именно вчетверо?
- И впрямь было бы важно получить ответы на все эти "почему". Ты
не допускаешь, что листок был вырван, на нем было что-то написано,
потом его сложили вчетверо, чтобы отправить по назначению, и в
ожидании отправки засунули в блокнот. А отправка-то и не состоялась.
Вот он и остался в блокноте. Возможно?
- Вы полагаете, что от лежания в воде с листка слезло написанное?
- Грачик удивленно посмотрел на Кручинина: неужели и тут он будет
возражать?
- Сдается мне, что написанное могло и остаться. Необходимо
узнать, что там написано. - Выведенный из себя упорством Кручинина,
Грачик ухватил было укрепленный в папке дела белый листок, но Кручинин
удержал его руку. - Умерь темперамент! Это - вещественное
доказательство - штука для следствия священная.
- Этот пустой листок?
- Писать можно не только чернилами и карандашом... А слюна на
что?
- И вы собираетесь прочесть написанное слюной после того, как
бумага пролежала столько времени в воде? Эх, учитель-джан! Листок
пуст, как эта вот стопка чистой бумаги.
- Если бы ты следовал моим советам и побольше читал относящегося
к твоей специальности, то мог бы вспомнить об упоминании Рейсса,
имеющем прямое отношение к данному случаю. Конечно, вам, молодежи,
может показаться немного смешным, что наш брат вспоминает такое
старье, как доклад профессора Рейсса...
- Да кто же он такой, ваш Рейсс?! - нетерпеливо перебил Грачик.
- Человек, к которому царское правительство отправило когда-то
группу своих чиновников для слушания лекций по криминалистике. Они
ездили аж в Швейцарию. Вон как!
Грачик расхохотался со всей беспечностью молодости.
- Это были времена наивные, детские. Что они знали по сравнению с
нами? Что они умели? Даже там в этой "аж Швейцарии"?
- А ты полагаешь излишним снять с полки то, зачем господа
следователи поехали в Лозанну? На эдаком величии далеко не уедешь! Я
не без интереса прочел когда-то лекции этого швейцарского профессора.
И, спасибо, сейчас вспомнил: по словам Рейсса какой-то японский химик
восстанавливал написанное слюной после длительного пребывания бумаги в
воде. Стоит напомнить об этом специалистам. Пусть не побрезгуют снять
с полки Рейсса. Давай-ка, осторожненько вынимай листок из дела. А я
тем временем подготовлю за тебя письмо экспертам. Давай, давай!
Грачику стало неловко: разве он не обязан знать все, что
относится к его работе или хотя бы косвенно с ней соприкасается?!. Но
ведь эдак, ежели попадется дело какого-нибудь астронома, то Кручинин
потребует, чтобы он занимался астрономией! Бесполезно сейчас спорить,
пытаясь доказать Кручинину, что Грачик не был обязан вспомнить о химии
и привлечь к делу химиков. "Был обязан, был обязан!.." - начнет
твердить Кручинин. - "Раз существует на свете химия, - значит, был
обязан".
Между тем Кручинин, подняв лист с готовым заданием экспертизе,
помахал им в воздухе.
- Как ты думаешь, - сказал он, обращаясь к Грачику, - не слишком
ли рано Советская власть отпустила меня на покой? Разумеется, по всем
статьям закона я имею право на отставку. Но, видно, люди слеплены
все-таки не из одного теста. Иной, ухватившись за возвещенное
конституцией право на обеспеченную старость, с радостью отправляется
сажать гортензии, хотя ему до старости-то еще жить да жить. Есть у нас
такие. И силы у него на двоих, и здоровьишко не такое уж инвалидное, и
даже как будто подлинная любовь к делу в нем жила. А вот поди:
уцепился за статью закона и айда на лоно природы изображать Обломова
советской системы! Ему и в ум нейдет, что в это же время миллионы
таких, как он, имеющих такое же право на пенсию по букве закона и в
десять раз больше прав по здоровью, не находят в себе сил сидеть сложа
руки. Ведь ежели поглядеть, то в большей части наших людей горит
какой-то удивительный огонь непокорства отдыху. У меня не хватает
слов, чтобы это выразить: сдается мне, будто наши люди боятся не
успеть сделать все, что могут, для построения того удивительного, что
строим. И закон-то говорит: имеешь право идти на покой; и эскулапы -
про сердце, и про печенку, и про прочее такое. А он все никак! Еще
немножко, да вот еще немножко! Хотя бы для того, чтобы показать вашему
брату, молодым, как нужно работать... Точнее говоря: как можно
работать, хоть вовсе и не обязан.
- Вы что же хотите сказать, - несколько иронически усмехнулся
Грачик, - что для многих у нас - уже как при коммунизме: труд -
удовольствие.
- Не строй из себя осла, Грач! - рассердился Кручинин. -
"Удовольствие" - слишком мелкое словцо, чтобы прилагать его в том
смысле, какой я имею в виду. "Радость" - вот настоящее слово,
наслаждение быть полезным, пока можешь; сознавать, что положенный
тобою камень идет в дело, впаивается в фундамент... Взять, к примеру,
того офицера, безрукого, что решил вести колхоз и вытащил его едва ли
не на первое место в стране? Что это, обязанность? Нет! Уж кто-кто,
как не тот инвалид имеет право на покой и благодарность народа. Ан
нет! Не покой владеет человеком, жадность: двигать, двигать дело
вперед, пока сердце бьется! По сравнению с ним я совсем маленький
человек: руки, ноги на месте, и никакой я не герой. Вовсе не к лицу
мне отдыхать, когда вокруг - дым коромыслом. Какой уж тут отдых на ум
пойдет?! Да, Грач, рановато я в отставку ушел! По всему видать. Мог бы
от меня еще кой-какой толк быть. Хотя бы вот с этим делом: не
подвернись тут я - не вспомнил бы и ты про химию и остался бы листок
неисследованным, а?
Однако Грачик вовсе не собирался сдаваться:
- Терпение, конечно, великое качество во всякой работе, - сказал
он, - но я знаю одного друга, который иногда путает терпение с
медлительностью.
- Медлительность, говоришь?.. Что ж, и она, бывает, приносит
победу. Поспешность-то, братец, как говорит наш народ, хороша лишь при
ловле блох. Вот, в древности был полководец, стяжавший себе прозвище
"кунктатор". А пожалуй, один только Цезарь, да разве еще Ганнибал со
своими слонами могут похвастаться большим числом побед, чем этот
господин "медлитель". Поспешишь - людей насмешишь! (Медлитель (лат).)
- Быть может, вы сами это письмо и подпишите? - спросил Грачик,
возвращаясь к вопросу о химической экспертизе.
- Нет, - я отставной козы барабанщик! А ты, так сказать, при
должности и мундире - тебе и книги в руки. Пусть думают эксперты, что
ты своим умом дошел. Или ты полагаешь, что зазорно толкать научных
работников в эдакую даль, как начало нашего столетия? Нет, дружок, мы
напоминаем им интересную страничку истории. Кто знает, может быть, это
и не так уж глупо будет: проявить этот листок. - Кручинин повеселел,
словно закончил удачное дело. - Помнишь историю со снимками экспедиции
Андре?
Грачик сознался, что впервые слышит это имя. Кто он такой, этот
Андре? И что это за экспедиция? Разве может Грачик знать все, что
происходило на белом свете до него за всю долгую историю человечества.
Кручинин знал, что нигилизм его ученика напускной. Теперь Грач небось
готов самым внимательным образом слушать рассказ о том, как много лет
назад шведский ученый Андре организовал экспедицию на воздушном шаре в
Арктику и погиб вместе со своим экипажем; как его экспедицию считали
бесследно исчезнувшей, как стоянка этой экспедиции была обнаружена на
уединенном острове Ледовитого океана и как, наконец, химики сумели
восстановить картину жизни аэронавтов, проявив фотографические
пластинки, пролежавшие десятки лет в снегу. Кручинин пододвинул к себе
свободный стул, протянул на него ноги и принялся рассказывать со
свойственной ему увлекательностью историю Андре. Он не глядел на
Грачика, но наступившая в комнате тишина говорила, что слушатель,
затаив дыхание, ловит каждое слово. Кручинин любил в своем молодом
друге это умение слушать. Да и вообще... Разве стыдно сознаться себе,
что он очень любит этого Грачика, в котором давно уже угадал
продолжение самого себя. То самое продолжение, которого он, Кручинин,
был лишен, оставшись вечным холостяком. Разве этот молодой человек не
был кусочком того самого личного счастья Кручинина, которое делало
жизнь такой радостной и осмысленной, не имеющей физического конца?
37. ВЕРА В ЧЕЛОВЕКА
Экспертиза вернула листок, найденный в блокноте утопленника.
Кручинин оказался прав: листок не был пуст. Правда, сообщение на нем
было сделано не слюной, а симпатическим составом, нанесенным на бумагу
без повреждения ее поверхности. Текст гласил: "Гарри вернуться домой
немедленно по освобождении Тома. Джон".
В переводе на обычный язык это значило, что Силс должен вернуться
в Германию после убийства Круминьша. Грачик уже знал от Силса, что
"Гарри" - кличка, присвоенная Силсу при засылке в Советский Союз.
"Том" - Круминьш. Кто такой "Джон" - Грачик не знал. Почему-то Силс об
этом умолчал. Или он и сам действительно не знал? Но и так было ясно,
что этот Джон - вражеский резидент, находящийся в пределах Латвии, -
быть может, Квэп. Наличие записки в кармане утопленника служило
косвенным указанием на то, что его смерть не была запланирована в
операции "Круминьш". По-видимому, главарь отделался от "милиционера"
неожиданно, в силу каких-то непредвиденных соображений. Быть может,
заподозрил, что его сообщник уже выслежен и провалит его самого. Эта
же записка служила важным указанием на слабость диверсионной
организации. Иначе не стали бы привлекать связного, каким, очевидно,
был "милиционер", к исполнению роли подручного при уничтожении
Круминьша или, наоборот, использовать опытного убийцу как связного.
Подобное смешение функций всегда ставит под угрозу провала связь -
важнейшее звено в нелегальной работе. Но, на взгляд Грачика, все эти
соображения не стоили одного пункта: те, там, продолжали считать Силса
своим и отдавали ему приказы. Но этого соображения Грачик не высказал
Кручинину из боязни его критики.
Кручинин отнесся к документу с очевидным скепсисом.
- Что ты намерен теперь делать с твоим Силсом? - спросил он.
- "Мой" Силс? - с неудовольствием переспросил Грачик. - А что с
ним делать?
Настала очередь Кручинина высказать откровенное удивление:
- А ты не убедился в том, что этот хитрец водит тебя за нос?
- И вы могли поверить, будто Силс ведет двойную игру?! -
воскликнул возмущенный Грачик. - Нет, джан, меня не так легко в этом
уверить! Записка для того и очутилась в кармане утопленника, чтобы
разбить наше доверие к Силсу.
- Так хитро, что даже не пришло мне в голову, - ответил Кручинин.
- Что ж, может быть подобный ход и возможен... Но почему те, там,
должны считать нас идиотами, которые попадутся на подобную удочку?
- Или, наоборот, считают нас прозорливцами, которые уцепятся за
этот незаметный клочок бумаги и сумеют его проявить?
- Да, можно гадать бесконечно: чи так, чи эдак, - согласился
Кручинин. - Лучше исходить из наиболее простых положений.
- Тогда предположим, - с готовностью согласился Грачик, - они
воображают, будто Силс был вынужден явиться к нам с повинной только
потому, что пришел Круминьш. На этом основании...
- Продолжаю не столь предположительно, сколь положительно, -
подхватил Кручинин. - Таков был их приказ каждому из двух в
отдельности: не выдержит испытания один из двух - являться с повинной
обоим. Раскаяться, поклясться в верности Советской власти, вклиниться
в нашу жизнь и ждать, пока не придет новый приказ оттуда.
- Тогда выходит... - без воодушевления проворчал Грачик, - Силс
дважды предатель?
- Арифметика тут не важна: дважды, трижды или десять раз.
Предатель есть предатель, предателем и останется, - проговорил
Кручинин жестко и уверенно.
- Нил Платонович, дорогой, вы всегда учили меня подходить не к
людям вообще, а к каждому человеку в отдельности. Я хорошо испытал
Силса...
- Есть один оселок, на котором таких типов можно испытать, да я о
нем говорить не хочу, - строго ответил Кручинин. - А ты постарайся
быть беспристрастным в оценке того, что вытекает из этой вот
коротенькой цидулочки.
- Быть беспристрастным? - Грачик исподлобья смотрел на Кручинина.
Черты его лица были хорошо знакомы Грачику. Сколько, кажется, в него
не вглядывайся - ничего нового не увидишь. И пусть Кручинин сколько
угодно хмурит брови, от этого его глаза не делаются менее добрыми.
Доброжелательный ум, светившийся в них, был для Грачика мерилом
вместимости человеческого сердца. Добро и зло, веру в человека и
неверие, надежду и отчаяние, силу и слабость - решительно все мог
Грачик измерить выражением глаз своего старого друга - безошибочным
термометром состояния его ума и сердца. Глядя в них сейчас, Грачик не
видел ничего, кроме требовательной неизменной веры в человека. Если бы
только понять по едва уловимым морщинкам, собравшимся вокруг глаз
Кручинина: неужели он не считает Силса человеком в том большом и
чистом смысле, какой обычно придает этому слову. Кручинин вовсе не
святоша, он не страдает манией пуризма - свойством лицемеров. Слишком
честный с собой и с другими, он готов прощать людям тысячу слабостей и
из последних сил биться над помощью тем, кто ими страдает. Но совесть
его не знает снисхождения к тем, кого он записывает в раздел людей с
маленькой буквы. Тут уж Грачику не раз приходилось принимать на себя
роль ходатая за людей. И, к своему удовольствию, он мог сказать: если
доводы бывали точны и крепки, Кручинин сдавался. Первым, к кому его
взгляд обращался в таких случаях с выражением благодарности, бывал сам
Грачик.
Грачику сдавалось, что сегодня Кручинин раньше, чем следует,
отказался от поисков в душе Силса струны, какую нужно найти, чтобы
понять парня до конца и поверить в его правдивость так же, как поверил
Грачик. Но чем больше Грачик говорил на эту тему, тем дальше уходила в
глубину кручининских глаз их теплота, тем строже и холодней
становились они. Было ясно: Кручинин не считал Силса человеком, с
большой буквы.
- Если ты хочешь получить хорошую лакмусовую бумажку для
испытания твоего героя - вот она, - Кручинин подвинул к Грачику
проявленную тайнопись. - Пусть Силс ее получит. Конечно, так, чтобы не
знать, что она прошла через твои руки. И ты увидишь - наш он или их...
"Гарри". Проследи, чтобы копия записки имела все мельчайшие признаки
оригинала, вплоть до манеры складывать, до едва заметных разрывов.
Любая из этих деталей может служить сигналом: "Внимание, прояви,
прочти". Эти детали могут указывать и на состав, каким написан приказ.
Самым забавным будет, если вместо сложного пути, каким шли к
расшифровке записи наши химики, ему, может быть, достаточно будет
обмакнуть ее в какой-нибудь простейший состав, всегда имеющийся под
рукой, в любых условиях, вплоть до глухого бора или даже одиночного
заключения.
- Например? - спросил заинтересованный Грачик.
- Неужели забыл? А щелок собственной мочи?!
- Такие вещи не забываются... Хотя и очень... не аппетитны.
- Зато всегда под рукой.
- Что ж, посмотрим, - согласился Грачик, заранее уверенный в
победе, и, подумав, предложил: - Давайте держать пари: он придет ко
мне с этой запиской, если поймет, что это не простой клочок бумаги.
Без страха ставлю свою голову против пятиалтынного. Он пригодится мне
для автомата.
- Смотри, как бы не остаться без головы!
По заказу Грачика была изготовлена точная копия листка с
тайнописью и, как советовал Кручинин, соблюдены все ее детали.
Пришлось немало поломать голову над способом доставки Силсу этого
тайного приказа. У получателя не должно было возникнуть подозрения,
что записка побывала в руках следователя.
Велико было торжество Грачика, когда через день после того, как
записка была отправлена по назначению, Силс явился к Грачику и положил
перед ним расшифрованный текст приказа.
Едва расставшись с Силсом, Грачик схватил трубку телефона.
- Звоню из автомата, - пошутил он, - за ваш счет.
- Брось шутить!
- Вы должны мне пятнадцать копеек! Да, да. Приходите сюда и
можете прочесть записку в расшифровке Силса.
- Тот же текст? - с недоверием спросил Кручинин.
- Слово в слово! - торжествовал Грачик. - "Мы должны уметь читать
в человеческих душах". Кажется, так говорил один мой учитель. Очень
дорогой учитель! Любимый учитель! Прямо замечательный учитель! Как я
вам благодарен за науку! - "Учись, Сурен, читать в сердце того, кто
сидит по ту сторону стола. Только тогда ты сможешь добиться успеха в
нашем деле". Какие слова, какие слова!
38. РАЗЫСКИВАЕТСЯ ЛЕЙТЕНАНТ МИЛИЦИИ
Когда через полчаса Кручинин сам просмотрел принесенную Силсом
записку, он долго молчал раздумывая. Потом сказал таким тоном, словно
предлагая Грачику хорошенько запомнить его слова:
- Вообрази, что я сижу по ту сторону стола, и попробуй отыскать
основания в моих колебаниях... Спроси у Силса: каким способом
доставили ему эту самую записку. Посмотрим, что он тебе наплетет.
- Каждое ваше слово - недоверие тому, кто "сидит по ту сторону
стола".
Грачику не хотелось наталкивать Силса на то, чтобы тот
доискивался способа доставки письма, если он действительно не знает
связи. Но, может быть, есть и резон в том, что подсказывает Кручинин:
если Силс расшифровал письмо - значит, он знал по крайней мере ключ.
Тут наступила путаница среди приходивших на ум многочисленных "если" и
"значит".
Кручинин попросил у Грачика карту острова Бабите:
- Меня занимает мыза, где живет эта особа в клетчатом кепи.
Грачик предложил ехать на остров вместе, но Кручинин сказал:
- Ты был там один, я тоже хочу побродить один... Так лучше
думается. - Уже собравшись уходить, он спросил. - А ты уверен, что
утопленник, выловленный из Лиелупе, не имеет к милиции иного
отношения, кроме краденой формы?
- Я допускаю, что, как исключение, и в органы милиции может
пробраться враг, но...
- Боже правый, сколько оговорок: допускаю, как исключение и
невесть еще какие кресты и заклинания! А разве практика жизни, сложной
и бурной, не говорит, что независимо от твоих допущений или
недопущений враг пробирался и в милицию и кое-куда еще? Тебе, конечно,
мало таких уроков?
Густые брови Грачика сошлись над переносицей в одну толстую
черную линию.
- К чему вы клоните? - спросил он.
Если бы кто-нибудь увидел их сейчас со стороны, то не сказал бы,
что перед Кручининым - его ученик, человек, верящий каждому его слову,
как закону. Пристальный взгляд Грачика был устремлен на Кручинина так
испытующе, словно перед ним был подследственный. А Кручинин делал вид,
будто не замечает настороженности молодого друга, и, не изменяя
иронического тона, продолжал:
- На твой вопрос отвечу вопросом же: откуда у тебя уверенность,
что "утопленник" не имеет отношения к милиции?
- Мы проверили всех и вся по всей республике.
- Ты говоришь о Латвии?.. Ну, а ежели вражеский парашютист,
выброшенный где-нибудь на Одесщине, может притащиться для диверсии в
Латвию, разве не в тысячу раз легче человеку в форме милиции явиться
сюда же, с теми же целями, скажем, из соседней Литвы или Эстонии? По
обе стороны административной границы население перемешалось. В Литве
есть латыши, в Латвии эстонцы. Если бы ты дал себе труд, когда
выловили этого утопленника, заглянуть немного дальше своего носа, то
узнал бы, что из Биржайского районного отделения милиции в Литовской
ССР незадолго до происшествия с Круминьшем уехал в отпуск лейтенант
милиции Будрайтис. Полулитовец-полулатыш. На работу он не вернулся.
Его родные, живущие в Латвии неподалеку от города Алуксне, прислали по
месту его службы свидетельство, по всей форме составленное и кем
следует заверенное: Будрайтис умер от воспаления легких. Пришло
подробное описание того, как он простудился, купаясь в Алуксненском
озере, как болел. К описанию была приложена справка Загса, больничный
лист - все, что полагается. Больше того, пришел рапорт сельского
милиционера о том, что, к сожалению, похороны Будрайтиса были
совершены по церковному обряду. Эти похороны устроили родные
Будрайтиса.
Грачик пожал плечами, и его сошедшиеся к переносице брови
разошлись в улыбке, осветившей лицо.
- Значит, вас взволновало то, что милиционера похоронил поп?
- Нет, - Кручинин сделал паузу, словно колеблясь, стоит ли
продолжать. - Меня больше заинтересовало то, что родных в Алуксне у
Будрайтиса не было и нет. И он там... никогда не умирал.
Черты подвижного лица Грачика отразили крайнюю меру
ошеломленности. Но тут же разгладились, и он удовлетворенно улыбнулся:
- Это вносит новый штрих в его дело, но ничего не меняет в ходе
моего расследования.
Кручинин пожал плечами. Его мысль вернулась в далекое прошлое,
когда он, будучи молодым, возился с изучением воображаемой "интуиции"
следователя. Но прошли времена гаданий и идеалистических увлечений
молодости. В работе не осталось места для "интуиции" - все было точно,
ясно, построено на анализе происходящего. И тем не менее не в силах
отделаться от охватившего его настроения, Кручинин медленно выговорил:
- Грустно, но мы не можем не считаться с реальностями, как бы
дурно они ни выглядели. Факт остается фактом: если вражеский агент мог
проникнуть в аппарат милиции и держаться там достаточно долго или если
вражеская обработка могла достичь того, что Будрайтис превратился во
вражеского агента (это одно и то же), - значит, не на высоте были и
люди, окружавшие Будрайтиса. Сколько времени он терся в их среде, а
они проморгали! Как наивно была подстроена вся эта комедия с его
смертью, а они опять проморгали!
- Действительно, в обоих случаях картина неприглядна, - грустно
согласился Грачик. - Но это выходит за пределы моего расследования. На
сегодня меня мало интересует ваш Будрайтис, мне важнее знать, кто
такой мой Силс!
Со времени открытия исчезновения Будрайтиса Кручинин, казалось,
потерял значительную долю интереса к тому, что делал Грачик, и много
времени уделял расследованию вновь появившегося дела. Что же касается
Грачика, то он считал эту линию случайной, полагал, что Кручинин
оказался в плену навязанной самому себе версии, от чего всегда
предостерегал Грачика. Грачик даже намекнул на это, но, конечно, так
мягко, как того требовало уважение к Кручинину. Однако тот пропускал
намеки мимо ушей.
Он уже выезжал в Алуксне, на месте ознакомился со всеми
обстоятельствами дела, и по его просьбе прокуратура произвела
необходимые опросы. Съездил и в Литву.
Предположение о соучастии Будрайтиса вызвало необходимость
исследовать еще одну линию: не принадлежал ли "браунинг", найденный в
кармане повешенного, лейтенанту Будрайтису? То, что это оружие не
числилось в списках литовской милиции, разумеется, огорчило Кручинина.
Но для его предположений осталась еще одна лазейка: по словам
начальника биржайской милиции, там сквозь пальцы смотрели на то, что у
некоторых служащих, кроме штатного оружия, имеется свое. Его даже не
регистрировали. Это было, конечно, противозаконной халатностью, но
факт оставался фактом. В пользу допущения, что и у Будрайтиса мог быть
неучтенный "браунинг", говорило то, что, уезжая в отпуск, он сдал
казенный "ТТ" на хранение в отделение. Трудно было предположить, чтобы
он решил ехать вовсе без оружия. Чем больше Кручинин углублялся в эту
линию, тем, кажется, тверже становилась его уверенность в своей
правоте. Как-то, зайдя к Грачику, он как бы мимоходом, но с очевидным
удовольствием сказал:
- Еще немного, и я, кажется, смогу доказать, что твоему
воображаемому Квэпу помогал мой вполне реальный Будрайтис.
- Ну что же, - скромно ответил Грачик, - значит, мы получим еще
одну ниточку, за которую можно будет разматывать дело.
- А ты так и не расколол своего Силса?
- Меньше всего мне хочется его расколоть!
- Все цепляешься за "чистоту его души"?
- Цепляюсь, - и Грачик протянул Кручинину распечатанный конверт.
- Что это? - удивился Кручинин.
- Не лишено интереса, - с невинным видом сказал Грачик и сделал
вид, будто погрузился в работу, исподтишка следя за впечатлением,
какое произвел на Кручинина протокол осмотра утопленника вызванным в
С. начальником биржайской милиции.
Но Грачику не удалось уловить ничего на лице друга, разве только
его голубые глаза на мгновение утратили выражение присущего им
добродушия, и в них промелькнула искорка гнева. Но она тотчас же и
погасла. Кручинин как ни в чем не бывало вернул Грачику конверт.
- Что скажешь насчет чашки чая? - спросил он.
- В кафе? - с иронизировал Грачик.
- В кафе так в кафе, - равнодушно согласился Кручинин.
Это было так неожиданно, что Грачик не нашелся, что сказать. Но
именно от этого-то равнодушия ему и стало невыносимо стыдно игры,
которую он вел с самым близким человеком и самым дорогим учителем. Он
было опустил глаза, но тут же поднял их на Кручинина, стараясь поймать
его взгляд.
- Не сердитесь... Я, кажется, большая свинья...
- Тебе это только кажется?.. Что ж, и то хлеб.
- Но мне так хотелось немножко поторжествовать, - виновато сказал
Грачик. - Я - настоящая свинья.
- То-то! - добродушно сказал Кручинин. - Тогда идем пить чай ко
мне.
Всю дорогу они шли молча, и лишь перед самым домом Кручинин
спросил с той особенной небрежностью, за которой так хорошо умел
прятать самое важное:
- Из рассказов Силса можно понять, что Инга - воспитанница
иезуитов и даже фанатичная католичка?
- Да, пожалуй. А что?
- Так, ничего, - ответил Кручинин и, весело насвистывая, вложил
ключ в замок своей двери.
Грачик хорошо знал, что "так, ничего" означает в устах Кручинина
острый интерес. Но он не догадывался о том, что на этот раз знакомый
возглас означал не столько собственный интерес Кручинина, как его
желание без прямой подсказки натолкнуть внимание самого Грачика на
вопрос о роли католической церкви в деле Круминьша. Кручинину не
нравилось, что Грачик, сам же первый сделавший это открытие в начале
расследования, словно забыл о нем.
То обстоятельство, что в эксгумированном утопленнике начальник
биржайской милиции не признал лейтенанта Будрайтиса, не упростило
дела, как поначалу показалось Грачику. Торжество, испытанное им в
момент, когда он передавал конверт с этими протоколами Кручинину,
было, по-видимому, преждевременным. Кручинин терпеливо и очень
обстоятельно объяснил Грачику, какие преимущества они получили бы,
окажись утопленник Будрайтисом, и какие трудности возникали в связи с
тем, что исчезновение Будрайтиса по-прежнему оставалось тайной.
Расследование Грачика пошло прежним путем. Но Кручинин не оставлял
наблюдения и за делом Будрайтиса. Убеждение в том, что исчезновение
лейтенанта милиции каким-то образом связано с делом Круминьша, не
оставляло его, хотя никаких внешних данных для этого, казалось, и не
было. При этом Кручинин немного посмеивался над самим собой: если бы
Грачик проявил подобное, мало на чем основанное упрямство, Кручинин
наверняка высмеял бы его и заставил бы отказаться от предвзятой
уверенности в общности этих двух дел. Пожалуй, только для очистки
совести Кручинин еще раз поехал в Алуксне с намерением посмотреть
сводки милиции о происшествиях последнего времени. Но стоило ему в
одной из этих сводок столкнуться с обстоятельством, показавшимся
схожим с подобным же обстоятельством в деле Круминьша, как он понял,
что недаром совершил эту поездку, и его уже нельзя было оторвать от
папки с надписью: "Дело о покушении на убийство Лаймы Зведрис".
Суть дела была такова: несколько времени тому назад в милицию
поступило сообщение о том, что шлюпка, взятая на лодочной станции
алуксненского озера, не вернулась до ночи. Нигде у берегов поблизости
от Алуксне лодка не была обнаружена, и возникло подозрение о несчастии
с оставившей в залог за лодку свое командировочное удостоверение
Лаймой Зведрис. К утру обнаружили лодку посреди озера. Не составило
труда установить, что Лайма Зведрис остановилась в гостинице. Из
опроса прислуги выяснили, что накануне Лайму, кажется, видели на улице
разговаривающей с постояльцем по фамилии Строд, тоже проживавшим в
гостинице. Строд ушел из гостиницы примерно в тот же час, когда
Зведрис брала лодку; вернулся около полуночи и на рассвете выписался.
Розыскная собака не без труда, но все же взяла след Строда и привела к
сапожной мастерской, а от нее к дому, где проживает престарелый
инвалид труда Янис Юргенсон. Установили, что вечером этот Юргенсон
решительно никуда не отлучался. Не было бы ничего удивительного в том,
если бы собака взяла неверный след: он был недостаточно свеж. Но из
дальнейшего опроса Юргенсона выяснилось, что он действительно ходил в
сапожную мастерскую, чтобы отнести в починку свои старые башмаки. При
проверке этого обстоятельства выяснилось, что башмаков, сданных в
починку Юргенсоном, у сапожника нет, - они были отданы на время
другому заказчику - приезжему, принесшему для растяжки узконосые
сапоги. Этот заказчик за своими сапогами не явился. Они остались в
мастерской. По показанию гостиничной прислуги, эти сапоги принадлежали
Строду, их было легко узнать по характерному - узкому и длинному -
носку.
Одновременно шли поиски на озере тела, по-видимому убитой, Лаймы
Зведрис. Однако день добросовестной работы рыбаков ничего не дал.
Только к вечеру из больницы, расположенной на дальнем конце озера,
пришло известие о том, что там лежит неизвестная девушка. Накануне
ночью рыбаки слышали ее крик и, поспешив на него, выловили ее из воды.
Они пытались было найти лодку, с которой она упала, но в потемках это
им не удалось. Они удовольствовались тем, что откачали утопленницу и
доставили ее в больницу. Там она и оставалась до сих пор. Но так как
ею, по-видимому, был получен очень сильный удар по голове еще прежде,
чем она очутилась в воде, то допросить ее не представляется возможным.
Она не умерла только благодаря ее физической крепости, иначе рыбакам
не удалось бы ее и откачать.
Из всех этих обстоятельств наибольшее внимание Кручинина
остановилось на одном: узкие сапоги человека, называвшего себя
Стродом. Когда Кручинин, поставив сапог на бумагу, очертил его
карандашом, то след показался ему похожим на рисунок, сделанный
Грачиком со следа на песке у озера Бабите. Сапоги были немедленно
пересланы в Ригу, и эксперты установили, что след, срисованный
Грачиком, принадлежит человеку, обутому в эти сапоги. Кроме того,
экспертиза утверждала, что владелец этих сапог имел неправильную
походку, несколько выворачивая одну стопу в сторону, - был, так
сказать, косолап.
- Попробуй-ка теперь сказать, что я даром потерял время в
Алуксне! - торжествующе воскликнул Кручинин, когда они вместе с
Грачиком получили заключение экспертизы. - И помяни мое слово, мы еще
найдем связь между этим Стродом и Будрайтисом.
39. ОРЕЛ НА ГРУДИ ПАЛАЧА
Рабочий день был на исходе. Закройщик ателье "Максла" Ян Янович
Йевиньш сбежал по шаткой лестнице, ведущей в приемную из его рабочего
закутка на втором этаже. Четвертый звонок за день! И все дамы, без
конца дамы! Правда, заказчица среди них была только одна, остальные
вызывали его по делам, не имеющим никакого отношения к портняжному
искусству (которым Ян Янович славился на всю Ригу). Увы, и для супруги
Яна Яновича давно не была секретом его слабость к прекрасному полу.
Тоном человека, избалованного вниманием женщин, Ян Янович бросил в
трубку свое почти английское "хэлло". Скользя рассеянным взглядом по
мелькавшим за витриной фигурам прохожих, он вел один из тех искусных
разговоров, которые позволяли ему лавировать между рифами,
встречающимися на пути женатого жуира. Временами его равнодушный
взгляд переходил с витрины на лицо сидящей за столом приемщицы,
исподтишка ревниво следившей за разговором. Но вот снова глянув в
витрину, Ян Янович оборвал фразу на полуслове. Проследив его
испуганный взгляд, приемщица тоже замерла с полуоткрытым ртом: у
подъезда ателье на тротуаре лежал человек большого роста. Руки его
были раскинуты, обращенное вверх лицо покрыто мертвенной бледностью;
из мясистого носа, пачкая светлые усы и бороду, стекала струйка крови.
Вокруг лежащего собралась толпа.
Вошедший в ателье милиционер вызвал скорую помощь, чтобы взять
сбитого грузовиком прохожего, и, не отвечая на вопросы приемщицы,
вышел. Стук затворившейся за ним двери вывел Йевиньша из оцепенения.
Он устремился следом за милиционером. Между тем пострадавший уже
пришел в себя. Таким движением, словно хотел отстранить что-то
душившее его, он провел рукою поперек горла. Йевиньш растерянно глядел
через головы толпы на то, как пострадавший поднялся на ноги, достал из
кармана носовой платок, отер испачканное кровью лицо и, пошатываясь,
сделал два-три шага.
- Сейчас прибудет скорая помощь, - сказал милиционер, намереваясь
усадить пострадавшего на ступеньку подъезда "Макслы". Но бородач
высвободил свой локоть из пальцев милиционера.
- Не нужно... - сказал он. - Совершенно ничего не нужно.
Из-за спины милиционера высунулась физиономия шофера грузовика -
виновника происшествия. Он вопросительно уставился на пострадавшего.
Заметив шофера, человек с бородой поспешно сказал милиционеру:
- Прошу вас. Никакого протокола. Шофер не виноват.
- Мы обязаны... - начал было милиционер, но человек с бородой
перебил более решительно:
- Я сам виноват.
Пронзительный сигнал кареты скорой помощи покрыл говор толпы.
Появились фигуры врача и санитаров.
- Мне ничего не нужно. Я чувствую себя совсем хорошо. Извините...
- с этими словами пострадавший показал милиционеру красную книжку
какого-то удостоверения и, повернувшись, пошел сквозь неохотно
расступавшуюся толпу разочарованных зрителей.
- Он потерял шапку, - сочувственно сказала какая-то женщина.
- Граждане, где головной убор пострадавшего? - спросил
милиционер.
Поднеся носовой платок к лицу, бородач продолжал удаляться с
непокрытой головой.
- Не беда, проживет без шапки, косолапый, - пренебрежительно
проговорил какой-то мальчишка.
Ян Янович чувствовал, что снова обретает способность думать,
двигаться и говорить. Первое, что он сделал, - схватил за плечо
мальчишку.
- Ты сказал "косолапый"? Почему ты сказал "косолапый"? - быстро
спросил Йевиньш.
- Ну да, и сказал, что ж такого? - задорно отозвался мальчик. -
Он и есть косолапый. Глядите на его правую ногу, глядите!
Но в том направлении, куда показывал мальчуган, уже никого не
было. Человек с бородой скрылся за углом улицы Блаумана. Пробежав
несколько шагов, Йевиньш остановился. Его больное сердце стучало,
вырываясь из груди. Он задыхался. Он закрыл глаза. Перед ним как живой
лежал у подъезда ателье человек с белокурой бородой. На его шее, под
вздернутым к небу подбородком Йевиньш видел шрам... Шрам, шрам!..
Происхождение этого шрама Йевиньш знал и не забудет никогда в жизни. И
этот жест, которым бородач провел себе поперек шеи, Йевиньш тоже знал,
очень хорошо знал и тоже никогда не забудет. Если бы не шрам, Йевиньш
ни за что и не узнал бы этого человека: усы и борода изменили его
наружность. Йевиньш видывал его другим: чисто выбритым, с плотоядно
оттопыренными мясистыми губами под картофелиной носа... А этот жест:
ребром ладони поперек горла! Разве не этим зловещим движением Арвид
Квэп, наряженный в куртку эсэсовца, иллюстрировал страдальцам
Саласпилса то, что им предстояло? Разве может Йевиньш забыть этот
жест, эти глаза, этот нос!.. Эту страшную руку мясника... А тут, в
добавление ко всему, крик мальчишки: "Косолапый"! Да, да, Йевиньш
слишком хорошо помнит и подвернутую ступню, из-за которой заключенные
тоже называли Арвида Квэпа "косолапый".
А если бы Йевиньш увидел этого человека без рубашки! Уж кто-кто,
а портной хорошо знает, как выглядит тело человека, которого ему
приходилось обшивать. Впрочем, Квэп и не скрывал татуировки,
украшавшей его широкую грудь: большой романовский орел. Татуировка
была старая, сделанная еще в царские времена. Впоследствии, из
верноподданнических чувств к Гитлеру, Квэп ее модернизировал:
переделал царский скипетр в свастику, а державу в земной шар. О,
Йевиньш очень хорошо помнит эту синюю примету на груди мучителя. Тут
не ошибется и малое дитя!.. Почему же злодея сейчас не схватили, тут
же, сегодня?.. В самом деле, почему Йевиньш не вцепился ему в бороду,
почему не закричал на всю улицу: "Держите его, это же Квэп из
Саласпилса! Разве вы не знаете палача Квэпа? Почему онемел язык
Йевиньша, как мог бывший заключенный Э 32867 не броситься на палача?
Ян Йевиньш, почему ты молчал?
Йевиньш прислонился горячим лбом к стене дома... Разве можно это
забыть: за шрам на горле недорезанного Квэпа было забито палками,
затравлено собаками, застрелено и повешено сто заключенных. Да, у
мстителя тогда не хватило силы, чтобы перерезать глотку палача крышкой
от консервной банки. Горло Квэпа оказалось крепче жести...
Йевиньш в отчаянии схватился за голову. Ян, Ян! Как ты мог
выпустить сейчас этого зверя! Как, почему, зачем, по чьему недосмотру
Арвид Квэп мог очутиться на улице советской Риги?
Йевиньш, пошатываясь, вошел в ателье и упал в кресло. Его
больное, надорванное Саласпилсом сердце не могло выдержать такой
перегрузки. Понадобилось больше получаса времени и помощь врача, чтобы
справиться с сердечным припадком портного.
Открыв глаза, Иевиньш увидел, что лежит на диване, где обычно
ждали его приема терпеливые заказчицы. Под головой у себя он нащупал
на диванном валике что-то мягкое. Это было большое кепи из пестрой
шерстяной ткани.
- Что это? - спросил Ян Янович у заплаканной приемщицы, сидевшей
у него в изголовье.
- Это?.. Ах, это! Так это же, наверно, кепи того, пострадавшего!
Кажется, милиционер принес его сюда, когда говорил по телефону, да так
и забыл.
Приемщица еще что-то говорила, но Ян Янович ее уже не слушал. Он
держал в вытянутой руке пестрое кепи, и смешанное чувство отвращения и
радости не позволяло ему привести в порядок нахлынувшие мысли.
- Вам опять нехорошо?.. - начала было испуганная приемщица,
заглядывая ему в глаза, но Йевиньш, не слушая, выбежал на улицу:
- Эй, такси!.. Бульвар Райниса!.. Да, да, именно так:
прокуратура! Быстро!
40. МУТНЫЙ ЧЕЛОВЕК
Грачику казалось, что сегодня все против него. Неудачи начались в
Совете культов. Уполномоченный этого Совета по Латвии Ян Петрович
Мутный оказался человеком не только упрямым, но и ограниченным, чтобы
не сказать больше. К тому же он решительно всего боялся. Он боялся
дать Грачику характеристику Шумана на том основании, что не знал
священника достаточно хорошо; боялся справиться о нем у викария или у
епископа; боялся осложнения, если Грачик сам обратится к католическим
церковным властям. Он боялся... Грачик даже не брался припомнить, чего
еще боялся этот странный уполномоченный. В добавление ко всему из
разговора выяснилось, что Мутный - невежда в области, доверенной ему
той самой Советской властью, защитником которой он себя именовал. Само
собой у Грачика напрашивалась характеристика: "оп...
