страница №1
Виктор Драгунский. Денискины рассказы
Москва, "Планета детства", "Издательство Астрель", "АСТ", 2000
OCR: Michael Seregin
"ОН ЖИВОЙ И СВЕТИТСЯ..."
Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму. Она,
наверно, задерживалась в институте, или в магазине, или, может быть, долго
стояла на автобусной остановке. Не знаю. Только все родители нашего двора
уже пришли, и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с
бубликами и брынзой, а моей мамы все еще не было...
И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и
в небе задвигались темные облака - они были похожи на бородатых
стариков...
И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я
знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы
моментально к ней побежал, а не опаздывал бы и не заставлял ее сидеть на
песке и скучать.
И в это время во двор вышел Мишка. Он сказал:
- ЗдорОво!
И я сказал:
- ЗдорОво!
Мишка сел со мной и взял в руки самосвал.
- Ого! - сказал Мишка. - Где достал? А он сам набирает песок? Не сам? А
сам сваливает? Да? А ручка? Для чего она? Ее можно вертеть? Да? А? Ого!
Дашь мне его домой?
Я сказал:
- Нет, не дам. Подарок. Папа подарил перед отъездом.
Мишка надулся и отодвинулся от меня. На дворе стало еще темнее.
Я смотрел на ворота, чтоб не пропустить, когда придет мама. Но она все
не шла. Видно, встретила тетю Розу, и они стоят и разговаривают и даже не
думают про меня. Я лег на песок.
Тут Мишка говорит:
- Не дашь самосвал?
- Отвяжись, Мишка.
Тогда Мишка говорит:
- Я тебе за него могу дать одну Гватемалу и два Барбадоса!
Я говорю:
- Сравнил Барбадос с самосвалом...
А Мишка:
- Ну, хочешь, я дам тебе плавательный круг?
Я говорю:
- Он у тебя лопнутый.
А Мишка:
- Ты его заклеишь!
Я даже рассердился:
- А плавать где? В ванной? По вторникам?
И Мишка опять надулся. А потом говорит:
- Ну, была не была! Знай мою доброту! На!
И он протянул мне коробочку от спичек. Я взял ее в руки.
- Ты открой ее, - сказал Мишка, - тогда увидишь!
Я открыл коробочку и сперва ничего не увидел, а потом увидел маленький
светло-зеленый огонек, как будто где-то далеко-далеко от меня горела
крошечная звездочка, и в то же время я сам держал ее сейчас в руках.
- Что это, Мишка, - сказал я шепотом, - что это такое?
- Это светлячок, - сказал Мишка. - Что, хорош? Он живой, не думай.
- Мишка, - сказал я, - бери мой самосвал, хочешь? Навсегда бери,
насовсем! А мне отдай эту звездочку, я ее домой возьму...
И Мишка схватил мой самосвал и побежал домой. А я остался со своим
светлячком, глядел на него, глядел и никак не мог наглядеться: какой он
зеленый, словно в сказке, и как он хоть и близко, на ладони, а светит,
словно издалека... И я не мог ровно дышать, и я слышал, как стучит мое
сердце, и чуть-чуть кололо в носу, как будто хотелось плакать.
И я долго так сидел, очень долго. И никого не было вокруг. И я забыл
про всех на белом свете.
Но тут пришла мама, и я очень обрадовался, и мы пошли домой. А когда
стали пить чай с бубликами и брынзой, мама спросила:
- Ну, как твой самосвал?
А я сказал:
- Я, мама, променял его.
Мама сказала:
- Интересно! А на что?
Я ответил:
- На светлячка! Вот он, в коробочке живет. Погаси-ка свет!
И мама погасила свет, и в комнате стало темно, и мы стали вдвоем
смотреть на бледно-зеленую звездочку.
Потом мама зажгла свет.
- Да, - сказала она, - это волшебство! Но все-таки как ты решился
отдать такую ценную вещь, как самосвал, за этого червячка?
- Я так долго ждал тебя, - сказал я, - и мне было так скучно, а этот
светлячок, он оказался лучше любого самосвала на свете.
Мама пристально посмотрела на меня и спросила:
- А чем же, чем же именно он лучше?
Я сказал:
- Да как же ты не понимаешь?! Ведь он живой! И светится!..
НАДО ИМЕТЬ ЧУВСТВО ЮМОРА
Один раз мы с Мишкой делали уроки. Мы положили перед собой тетрадки и
списывали. И в это время я рассказывал Мишке про лемуров, что у них
большие глаза, как стеклянные блюдечки, и что я видел фотографию лемура,
как он держится за авторучку, сам маленький-маленький и ужасно
симпатичный.
Потом Мишка говорит:
- Написал?
Я говорю:
- Уже.
- Ты мою тетрадку проверь, - говорит Мишка, - а я - твою.
И мы поменялись тетрадками.
И я как увидел, что Мишка написал, так сразу стал хохотать.
Гляжу, а Мишка тоже покатывается, прямо синий стал.
Я говорю:
- Ты чего, Мишка, покатываешься?
А он:
- Я покатываюсь, что ты неправильно списал! А ты чего?
Я говорю:
- А я то же самое, только про тебя. Гляди, ты написал: "Наступили
мозы". Это кто такие - "мозы"?
Мишка покраснел:
- Мозы - это, наверно, морозы. А ты вот написал: "Натала зима". Это что
такое?
- Да, - сказал я, - не "натала", а "настала". Ничего не попишешь, надо
переписывать. Это все лемуры виноваты.
И мы стали переписывать. А когда переписали, я сказал:
- Давай задачи задавать!
- Давай, - сказал Мишка.
В это время пришел папа. Он сказал:
- Здравствуйте, товарищи студенты...
И сел к столу.
Я сказал:
- Вот, папа, послушай, какую я Мишке задам задачу: вот у меня есть два
яблока, а нас трое, как разделить их среди нас поровну?
Мишка сейчас же надулся и стал думать. Папа не надулся, но тоже
задумался. Они думали долго.
Я тогда сказал:
- Сдаешься, Мишка?
Мишка сказал:
- Сдаюсь!
Я сказал:
- Чтобы мы все получили поровну, надо из этих яблок сварить компот. - И
стал хохотать: - Это меня тетя Мила научила!..
Мишка надулся еще больше. Тогда папа сощурил глаза и сказал:
- А раз ты такой хитрый, Денис, дай-ка я задам тебе задачу.
- Давай задавай, - сказал я.
Папа походил по комнате.
- Ну слушай, - сказал папа. - Один мальчишка учится в первом классе
"В". Его семья состоит из пяти человек. Мама встает в семь часов и тратит
на одевание десять минут. Зато папа чистит зубы пять минут. Бабушка ходит
в магазин столько, сколько мама одевается плюс папа чистит зубы. А дедушка
читает газеты, сколько бабушка ходит в магазин минус во сколько встает
мама.
Когда они все вместе, они начинают будить этого мальчишку из первого
класса "В". На это уходит время чтения дедушкиных газет плюс бабушкино
хождение в магазин.
Когда мальчишка из первого класса "В" просыпается, он потягивается
столько времени, сколько одевается мама плюс папина чистка зубов. А
умывается он, сколько дедушкины газеты, деленные на бабушку. На уроки он
опаздывает на столько минут, сколько потягивается плюс умывается минус
мамино вставание, умноженное на папины зубы.
Спрашивается: кто же этот мальчишка из первого "В" и что ему грозит,
если это будет продолжаться? Все!
Тут папа остановился посреди комнаты и стал смотреть на меня. А Мишка
захохотал во все горло и стал тоже смотреть на меня. Они оба на меня
смотрели и хохотали.
Я сказал:
- Я не могу сразу решить эту задачу, потому что мы еще этого не
проходили.
И больше я не сказал ни слова, а вышел из комнаты, потому что я сразу
догадался, что в ответе этой задачи получится лентяй и что такого скоро
выгонят из школы. Я вышел из комнаты в коридор и залез за вешалку и стал
думать, что если это задача про меня, то это неправда, потому что я всегда
встаю довольно быстро и потягиваюсь совсем недолго, ровно столько, сколько
нужно. И еще я подумал, что если папе так хочется на меня выдумывать, то,
пожалуйста, я могу уйти из дома прямо на целину. Там работа всегда
найдется, там люди нужны, особенно молодежь. Я там буду покорять природу,
и папа приедет с делегацией на Алтай, увидит меня, и я остановлюсь на
минутку, скажу:
"Здравствуй, папа", - и пойду дальше покорять.
А он скажет:
"Тебе привет от мамы..."
А я скажу:
"Спасибо... Как она поживает?"
А он скажет:
"Ничего".
А я скажу:
"Наверно, она забыла своего единственного сына?"
А он скажет:
"Что ты, она похудела на тридцать семь кило! Вот как скучает!"
А что я ему скажу дальше, я не успел придумать, потому что на меня
упало пальто и папа вдруг прилез за вешалку. Он меня увидел и сказал:
- Ах ты, вот он где! Что у тебя за такие глаза? Неужели ты принял эту
задачу на свой счет?
Он поднял пальто и повесил на место и сказал дальше:
- Я это все выдумал. Такого мальчишки и на свете-то нет, не то что в
вашем классе!
И папа взял меня за руки и вытащил из-за вешалки.
Потом еще раз поглядел на меня пристально и улыбнулся:
- Надо иметь чувство юмора, - сказал он мне, и глаза у него стали
веселые-веселые. - А ведь это смешная задача, правда? Ну! Засмейся!
И я засмеялся.
И он тоже.
И мы пошли в комнату.
СЛАВА ИВАНА КОЗЛОВСКОГО
У меня в табеле одни пятерки. Только по чистописанию четверка. Из-за
клякс. Я прямо не знаю, что делать! У меня всегда с пера соскакивают
кляксы. Я уж макаю в чернила только самый кончик пера, а кляксы все равно
соскакивают. Просто чудеса какие-то! Один раз я целую страницу написал
чисто-чисто, любо-дорого смотреть - настоящая пятерочная страница. Утром
показал ее Раисе Ивановне, а там на самой середине клякса! Откуда она
взялась? Вчера ее не было! Может быть, она с какой-нибудь другой страницы
просочилась? Не знаю...
А так у меня одни пятерки. Только по пению тройка. Это вот как
получилось. Был у нас урок пения. Сначала мы пели все хором "Во поле
березонька стояла". Выходило очень красиво, но Борис Сергеевич все время
морщился и кричал:
- Тяните гласные, друзья, тяните гласные!..
Тогда мы стали тянуть гласные, но Борис Сергеевич хлопнул в ладоши и
сказал:
- Настоящий кошачий концерт! Давайте-ка займемся с каждым
инди-виду-ально.
Это значит с каждым отдельно.
И Борис Сергеевич вызвал Мишку.
Мишка подошел к роялю и что-то такое прошептал Борису Сергеевичу.
Тогда Борис Сергеевич начал играть, а Мишка тихонечко запел:
Как на тоненький ледок
Выпал беленький снежок...
Ну и смешно же пищал Мишка! Так пищит наш котенок Мурзик. Разве ж так
поют! Почти ничего не слышно. Я просто не мог выдержать и рассмеялся.
Тогда Борис Сергеевич поставил Мишке пятерку и поглядел на меня.
Он сказал:
- Ну-ка, хохотун, выходи!
Я быстро подбежал к роялю.
- Ну-с, что вы будете исполнять? - вежливо спросил Борис Сергеевич.
Я сказал:
- Песня гражданской войны "Веди ж, Буденный, нас смелее в бой".
Борис Сергеевич тряхнул головой и заиграл, но я его сразу остановил:
- Играйте, пожалуйста, погромче! - сказал я.
Борис Сергеевич сказал:
- Тебя не будет слышно.
Но я сказал:
- Будет. Еще как!
Борис Сергеевич заиграл, а я набрал побольше воздуха да как запою:
Высоко в небе ясном
Вьется алый стяг...
Мне очень нравится эта песня.
Так и вижу синее-синее небо, жарко, кони стучат копытами, у них
красивые лиловые глаза, а в небе вьется алый стяг.
Тут я даже зажмурился от восторга и закричал что было сил:
Мы мчимся на конях туда,
Где виден враг!
И в битве упоительной...
Я хорошо пел, наверное, даже было слышно на другой улице:
Лавиною стремительной! Мы мчимся вперед!.. Ура!..
Красные всегда побеждают! Отступайте, враги! Даешь!!!
Я нажал себе кулаками на живот, вышло еще громче, и я чуть не лопнул:
Мы врезалися в Крым!
Тут я остановился, потому что я был весь потный и у меня дрожали
колени.
А Борис Сергеевич хоть и играл, но весь как-то склонился к роялю, и у
него тоже тряслись плечи...
Я сказал:
- Ну как?
- Чудовищно! - похвалил Борис Сергеевич.
- Хорошая песня, правда? - спросил я.
- Хорошая, - сказал Борис Сергеевич и закрыл платком глаза.
- Только жаль, что вы очень тихо играли, Борис Сергеевич, - сказал я, -
можно бы еще погромче.
- Ладно, я учту, - сказал Борис Сергеевич. - А ты не заметил, что я
играл одно, а ты пел немножко по-другому!
- Нет, - сказал я, - я этого не заметил! Да это и не важно. Просто надо
было погромче играть.
- Ну что ж, - сказал Борис Сергеевич, - раз ты ничего не заметил,
поставим тебе пока тройку. За прилежание.
Как - тройку? Я даже опешил. Как же это может быть? Тройку - это очень
мало! Мишка тихо пел и то получил пятерку... Я сказал:
- Борис Сергеевич, когда я немножко отдохну, я еще громче смогу, вы не
думайте. Это я сегодня плохо завтракал. А то я так могу спеть, что тут у
всех уши позаложит. Я знаю еще одну песню. Когда я ее дома пою, все соседи
прибегают, спрашивают, что случилось.
- Это какая же? - спросил Борис Сергеевич.
- Жалостливая, - сказал я и завел:
Я вас любил...
Любовь еще, быть может...
Но Борис Сергеевич поспешно сказал:
- Ну хорошо, хорошо, все это мы обсудим в следующий раз.
И тут раздался звонок.
Мама встретила меня в раздевалке. Когда мы собирались уходить, к нам
подошел Борис Сергеевич.
- Ну, - сказал он, улыбаясь, - возможно, ваш мальчик будет Лобачевским,
может быть, Менделеевым. Он может стать Суриковым или Кольцовым, я не
удивлюсь, если он станет известен стране, как известен товарищ Николай
Мамай или какой-нибудь боксер, но в одном могу заверить вас абсолютно
твердо: славы Ивана Козловского он не добьется. Никогда!
Мама ужасно покраснела и сказала:
- Ну, это мы еще увидим!
А когда мы шли домой, я все думал:
"Неужели Козловский поет громче меня?"
ОДНА КАПЛЯ УБИВАЕТ ЛОШАДЬ
Когда папа заболел, пришел доктор и сказал:
- Ничего особенного, маленькая простуда. Но я вам советую бросить
курить, у вас в сердце легкий шумок.
И когда он ушел, мама сказала:
- Как это все-таки глупо - доводить себя до болезней этими проклятыми
папиросами. Ты еще такой молодой, а вот уже в сердце у тебя шумы и хрипы.
- Ну, - сказал папа, - ты преувеличиваешь! У меня нет никаких особенных
шумов, а тем более хрипов. Есть всего-навсего один маленький шумишко. Это
не в счет.
- Нет - в счет! - воскликнула мама. - Тебе, конечно, нужен не шумишко,
тебя бы больше устроили скрип, лязг и скрежет, я тебя знаю...
- Во всяком случае, мне не нужен звук пилы, - перебил ее папа.
- Я тебя не пилю, - мама даже покраснела, - но пойми ты, это
действительно вредно. Ведь ты же знаешь, что одна капля папиросного яда
убивает здоровую лошадь!
Вот так раз! Я посмотрел на папу. Он был большой, спору нет, но
все-таки поменьше лошади. Он был побольше меня или мамы, но, как ни верти,
он был поменьше лошади и даже самой захудалой коровы. Корова бы никогда не
поместилась на нашем диване, а папа помещался свободно. Я очень испугался.
Я никак не хотел, чтобы его убивала такая капля яда. Не хотел я этого
никак и ни за что. От этих мыслей я долго не мог заснуть, так долго, что
не заметил, как все-таки заснул.
А в субботу папа выздоровел, и к нам пришли гости. Пришел дядя Юра с
тетей Катей, Борис Михайлович и тетя Тамара. Все пришли и стали вести себя
очень прилично, а тетя Тамара как только вошла, так вся завертелась, и
затрещала, и уселась пить чай рядом с папой. За столом она стала окружать
папу заботой и вниманием, спрашивала, удобно ли ему сидеть, не дует ли из
окна, и в конце концов до того наокружалась и назаботилась, что всыпала
ему в чай три ложки сахару. Папа размешал сахар, хлебнул и сморщился.
- Я уже один раз положила сахар в этот стакан, - сказала мама, и глаза
у нее стали зеленые, как крыжовник.
А тетя Тамара расхохоталась во все горло. Она хохотала, как будто
кто-то под столом кусал ее за пятки. А папа отодвинул переслащенный чай в
сторону. Тогда тетя Тамара вынула из сумочки тоненький портсигарчик и
подарила его папе.
- Это вам в утешение за испорченный чай, - сказала она. - Каждый раз,
закуривая папироску, вы будете вспоминать эту смешную историю и ее
виновницу.
Я ужасно разозлился на нее за это. Зачем она напоминает папе про
курение, раз он за время болезни уже почти совсем отвык? Ведь одна капля
курильного яда убивает лошадь, а она напоминает. Я сказал:
"Вы дура, тетя Тамара! Чтоб вы лопнули! И вообще вон из моего дома.
Чтобы ноги вашей толстой больше здесь не было".
Я сказал это про себя, в мыслях, так, что никто ничего не понял.
А папа взял портсигарчик и повертел его в руках.
- Спасибо, Тамара Сергеевна, - сказал папа, - я очень тронут. Но сюда
не войдет ни одна моя папироска, портсигар такой маленький, а я курю
"Казбек". Впрочем...
Тут папа взглянул на меня.
- Ну-ка, Денис, - сказал он, - вместо того чтобы выдувать третий стакан
чаю на ночь, пойди-ка к письменному столу, возьми там коробку "Казбека" и
укороти папироски, обрежь так, чтобы они влезли в портсигар. Ножницы в
среднем ящике!
Я пошел к столу, нашел папиросы и ножницы, примерил портсигар и сделал
все, как он велел. А потом отнес полный портсигарчик папе. Папа открыл
портсигарчик, посмотрел на мою работу, потом на меня и весело рассмеялся:
- Полюбуйтесь-ка, что сделал мой сообразительный сын!
Тут все гости стали наперебой выхватывать друг у друга портсигарчик и
оглушительно хохотать. Особенно старалась, конечно, тетя Тамара. Когда она
перестала смеяться, она согнула руку и костяшками пальцев постучала по
моей голове.
- Как же это ты догадался оставить целыми картонные мундштуки, а почти
весь табак отрезать? Ведь курят-то именно табак, а ты его отрезал! Да что
у тебя в голове - песок или опилки?
Я сказал:
"Это у тебя в голове опилки, Тамарище Семипудовое".
Сказал, конечно, в мыслях, про себя. А то бы меня мама заругала. Она и
так смотрела на меня что-то уж чересчур пристально.
- Ну-ка, иди сюда, - мама взяла меня за подбородок, - посмотри-ка мне в
глаза!
Я стал смотреть в мамины глаза и почувствовал, что у меня щеки стали
красные, как флаги.
- Ты это сделал нарочно? - спросила мама.
Я не мог ее обмануть.
- Да, - сказал я, - я это сделал нарочно.
- Тогда выйди из комнаты, - сказал папа, - а то у меня руки чешутся.
Видно, папа ничего не понял. Но я не стал ему объяснять и вышел из
комнаты.
Шутка ли - одна капля убивает лошадь!
КРАСНЫЙ ШАРИК В СИНЕМ НЕБЕ
Вдруг наша дверь распахнулась, и Аленка закричала из коридора:
- В большом магазине весенний базар!
Она ужасно громко кричала, и глаза у нее были круглые, как кнопки, и
отчаянные. Я сначала подумал, что кого-нибудь зарезали. А она снова
набрала воздух и давай:
- Бежим, Дениска! Скорее! Там квас шипучий! Музыка играет, и разные
куклы! Бежим!
Кричит, как будто случился пожар. И я от этого тоже как-то
заволновался, и у меня стало щекотно под ложечкой, и я заторопился и
выскочил из комнаты.
Мы взялись с Аленкой за руки и побежали как сумасшедшие в большой
магазин. Там была целая толпа народу и в самой середине стояли сделанные
из чего-то блестящего мужчина и женщина, огромные, под потолок, и, хотя
они были ненастоящие, они хлопали глазами и шевелили нижними губами, как
будто говорят. Мужчина кричал:
- Весенний базаррр! Весенний базаррр!
А женщина:
- Добро пожаловать! Добро пожаловать!
Мы долго на них смотрели, а потом Аленка говорит:
- Как же они кричат? Ведь они ненастоящие!
- Просто непонятно, - сказал я.
Тогда Аленка сказала:
- А я знаю. Это не они кричат! Это у них в середине живые артисты сидят
и кричат себе целый день. А сами за веревочку дергают, и у кукол от этого
шевелятся губы.
Я прямо расхохотался:
- Вот и видно, что ты еще маленькая. Станут тебе артисты в животе у
кукол сидеть целый день. Представляешь? Целый день скрючившись - устанешь
небось! А есть, пить надо? И еще разное, мало ли что... Эх ты, темнота!
Это радио в них кричит.
Аленка сказала:
- Ну и не задавайся!
И мы пошли дальше. Всюду было очень много народу, все разодетые и
веселые, и музыка играла, и один дядька крутил лотерею и кричал:
Подходите сюда поскорее,
Здесь билеты вещевой лотереи!
Каждому выиграть недолго
Легковую автомашину "Волга"!
А некоторые сгоряча
Выигрывают "Москвича"!
И мы возле него тоже посмеялись, как он бойко выкрикивает, и Аленка
сказала:
- Все-таки когда живое кричит, то интересней, чем радио.
И мы долго бегали в толпе между взрослых и очень веселились, и какой-то
военный дядька подхватил Аленку под мышки, а его товарищ нажал кнопочку в
стене, и оттуда вдруг забрызгал одеколон, и когда Аленку поставили на пол,
она вся пахла леденцами, а дядька сказал:
- Ну что за красотулечка, сил моих нет!
Но Аленка от них убежала, а я - за ней, и мы наконец очутились возле
кваса. У меня были деньги на завтрак, и мы поэтому с Аленкой выпили по две
большие кружки, и у Аленки живот сразу стал как футбольный мяч, а у меня
все время шибало в нос и кололо в носу иголочками. Здорово, прямо первый
сорт, и когда мы снова побежали, то я услышал, как квас во мне булькает. И
мы захотели домой и выбежали на улицу. Там было еще веселей, и у самого
входа стояла женщина и продавала воздушные шарики.
Аленка, как только увидела эту женщину, остановилась как вкопанная. Она
сказала:
- Ой! Я хочу шарик!
А я сказал:
- Хорошо бы, да денег нету.
А Аленка:
- У меня есть одна денежка.
- Покажи.
Она достала из кармана.
Я сказал:
- Ого! Десять копеек. Тетенька, дайте ей шарик!
Продавщица улыбнулась:
- Вам какой? Красный, синий, голубой?
Аленка взяла красный. И мы пошли. И вдруг Аленка говорит:
- Хочешь поносить?
И протянула мне ниточку. Я взял. И сразу как взял, так услышал, что
шарик тоненько-тоненько потянул за ниточку! Ему, наверно, хотелось
улететь. Тогда я немножко отпустил ниточку и опять услышал, как он
настойчиво так потягивается из рук, как будто очень просится улететь. И
мне вдруг стало его как-то жалко, что вот он может летать, а я его держу
на привязи, и я взял и выпустил его. И шарик сначала даже не отлетел от
меня, как будто не поверил, а потом почувствовал, что это вправду, и сразу
рванулся и взлетел выше фонаря.
Аленка за голову схватилась:
- Ой, зачем, держи!..
И стала подпрыгивать, как будто могла допрыгнуть до шарика, но увидела,
что не может, и заплакала:
- Зачем ты его упустил?..
Но я ей ничего не ответил. Я смотрел вверх на шарик. Он летел кверху
плавно и спокойно, как будто этого и хотел всю жизнь.
И я стоял, задрав голову, и смотрел, и Аленка тоже, и многие взрослые
остановились и тоже позадирали головы - посмотреть, как летит шарик, а он
все летел и уменьшался.
Вот он пролетел последний этаж большущего дома, и кто-то высунулся из
окна и махал ему вслед, а он еще выше и немножко вбок, выше антенн и
голубей, и стал совсем маленький... У меня что-то в ушах звенело, когда он
летел, а он уже почти исчез. Он залетел за облачко, оно было пушистое и
маленькое, как крольчонок, потом снова вынырнул, пропал и совсем скрылся
из виду и теперь уже, наверно, был около Луны, а мы все смотрели вверх, и
в глазах у меня: замелькали какие-то хвостатые точки и узоры. И шарика уже
не было нигде. И тут Аленка вздохнула еле слышно, и все пошли по своим
делам.
И мы тоже пошли, и молчали, и всю дорогу я думал, как это красиво,
когда весна на дворе, и все нарядные и веселые, и машины туда-сюда, и
милиционер в белых перчатках, а в чистое, синее-синее небо улетает от нас
красный шарик. И еще я думал, как жалко, что я не могу это все рассказать
Аленке. Я не сумею словами, и если бы сумел, все равно Аленке бы это было
непонятно, она ведь маленькая. Вот она идет рядом со мной, и вся такая
притихшая, и слезы еще не совсем просохли у нее на щеках. Ей небось жаль
свой шарик.
И мы шли так с Аленкой до самого дома и молчали, а возле наших ворот,
когда стали прощаться, Аленка сказала:
- Если бы у меня были деньги, я бы купила еще один шарик... чтобы ты
его выпустил.
КОТ В САПОГАХ
- Мальчики и девочки! - сказала Раиса Ивановна. - Вы хорошо закончили
эту четверть. Поздравляю вас. Теперь можно и отдохнуть. На каникулах мы
устроим утренник и карнавал. Каждый из вас может нарядиться в кого угодно,
а за лучший костюм будет выдана премия, так что готовьтесь. - И Раиса
Ивановна собрала тетрадки, попрощалась с нами и ушла.
И когда мы шли домой, Мишка сказал:
- Я на карнавале буду гномом. Мне вчера купили накидку от дождя и
капюшон. Я только лицо чем-нибудь занавешу, и гном готов. А ты кем
нарядишься?
- Там видно будет.
И я забыл про это дело. Потому что дома мама мне сказала, что она
уезжает в санаторий на десять дней и чтоб я тут вел себя хорошо и следил
за папой. И она на другой день уехала, а я с папой совсем замучился. То
одно, то другое, и на улице шел снег, и все время я думал, когда же мама
вернется. Я зачеркивал клеточки на своем календаре.
И вдруг неожиданно прибегает Мишка и прямо с порога кричит:
- Идешь ты или нет?
Я спрашиваю:
- Куда?
Мишка кричит:
- Как - куда? В школу! Сегодня же утренник, и все будут в костюмах! Ты
что, не видишь, что я уже гномик?
И правда, он был в накидке с капюшончиком.
Я сказал:
- У меня нет костюма! У нас мама уехала.
А Мишка говорит:
- Давай сами чего-нибудь придумаем! Ну-ка, что у вас дома есть
почудней? Ты надень на себя, вот и будет костюм для карнавала.
Я говорю:
- Ничего у нас нет. Вот только папины бахилы для рыбалки.
Бахилы - это такие высокие резиновые сапоги. Если дождик или грязь -
первое дело бахилы. Нипочем ноги не промочишь.
Мишка говорит:
- А ну надевай, посмотрим, что получится!
Я прямо с ботинками влез в папины сапоги. Оказалось, что бахилы доходят
мне чуть не до подмышек. Я попробовал в них походить. Ничего, довольно
неудобно. Зато здорово блестят. Мишке очень понравилось. Он говорит:
- А шапку какую?
Я говорю:
- Может быть, мамину соломенную, что от солнца?
- Давай ее скорей!
Достал я шляпу, надел. Оказалось, немножко великовата, съезжает до
носа, но все-таки на ней цветы.
Мишка посмотрел и говорит:
- Хороший костюм. Только я не понимаю, что он значит?
Я говорю:
- Может быть, он значит "мухомор"?
Мишка засмеялся:
- Что ты, у мухомора шляпка вся красная! Скорей всего, твой костюм
обозначает "старый рыбак"!
Я замахал на Мишку: - Сказал тоже! "Старый рыбак"!.. А борода где?
Тут Мишка задумался, а я вышел в коридор, а там стояла наша соседка
Вера Сергеевна. Она, когда меня увидела, всплеснула руками и говорит:
- Ох! Настоящий кот в сапогах!
Я сразу догадался, что значит мой костюм! Я - "Кот в сапогах"! Только
жалко, хвоста нет! Я спрашиваю:
- Вера Сергеевна, у вас есть хвост?
А Вера Сергеевна говорит:
- Разве я очень похожа на черта?
- Нет, не очень, - говорю я. - Но не в этом дело. Вот вы сказали, что
этот костюм значит "Кот в сапогах", а какой же кот может быть без хвоста?
Нужен какой-нибудь хвост! Вера Сергеевна, помогите, а?
Тогда Вера Сергеевна сказала:
- Одну минуточку...
И вынесла мне довольно драненький рыжий хвостик с черными пятнами.
- Вот, - говорит, - это хвост от старой горжетки. Я в последнее время
прочищаю им керогаз, но, думаю, тебе он вполне подойдет.
Я сказал "большое спасибо" и понес хвост Мишке.
Мишка, как увидел его, говорит:
- Давай быстренько иголку с ниткой, я тебе пришью. Это чудный хвостик.
И Мишка стал пришивать мне сзади хвост. Он шил довольно ловко, но потом
вдруг ка-ак уколет меня!
Я закричал:
- Потише ты, храбрый портняжка! Ты что, не чувствуешь, что шьешь прямо
по живому? Ведь колешь же!
- Это я немножко не рассчитал! - И опять как кольнет!
- Мишка, рассчитывай получше, а то я тебя тресну!
А он:
- Я в первый раз в жизни шью!
И опять - коль!..
Я прямо заорал:
- Ты что, не понимаешь, что я после тебя буду полный инвалид и не смогу
сидеть?
Но тут Мишка сказал:
- Ура! Готово! Ну и хвостик! Не у каждой кошки есть такой!
Тогда я взял тушь и кисточкой нарисовал себе усы, по три уса с каждой
стороны - длинные-длинные, до ушей!
И мы пошли в школу.
Там народу было видимо-невидимо, и все в костюмах. Одних гномов было
человек пятьдесят. И еще было очень много белых "снежинок". Это такой
костюм, когда вокруг много белой марли, а в середине торчит какая-нибудь
девочка.
И мы все очень веселились и танцевали.
И я тоже танцевал, но все время спотыкался и чуть не падал из-за
больших сапог, и шляпа тоже, как назло, постоянно съезжала почти до
подбородка.
А потом наша вожатая Люся вышла на сцену и сказала звонким голосом:
- Просим "Кота в сапогах" выйти сюда для получения первой премии за
лучший костюм!
И я пошел на сцену, и когда входил на последнюю ступеньку, то
споткнулся и чуть не упал. Все громко засмеялись, а Люся пожала мне руку и
дала две книжки: "Дядю Степу" и "Сказки-загадки". Тут Борис Сергеевич
заиграл туш, а я пошел со сцены. И когда сходил, то опять споткнулся и
чуть не упал, и опять все засмеялись.
А когда мы шли домой, Мишка сказал:
- Конечно, гномов много, а ты один!
- Да, - сказал я, - но все гномы были так себе, а ты был очень смешной,
и тебе тоже надо книжку. Возьми у меня одну.
Мишка сказал:
- Не надо, что ты!
Я спросил:
- Ты какую хочешь?
- "Дядю Степу".
И я дал ему "Дядю Степу".
А дома я скинул свои огромные бахилы, и побежал к календарю, и
зачеркнул сегодняшнюю клеточку. А потом зачеркнул уж и завтрашнюю.
Посмотрел - а до маминого приезда осталось три дня!
СРАЖЕНИЕ У ЧИСТОЙ РЕЧКИ
У всех мальчишек 1-го класса "В" были пистолеты.
Мы так сговорились, чтобы всегда ходить с оружием. И у каждого из нас в
кармане всегда лежал хорошенький пистолетик и к нему запас пистонных лент.
И нам это очень нравилось, но так было недолго. А все из-за кино...
Однажды Раиса Ивановна сказала:
- Завтра, ребята, воскресенье. И у нас с вами будет праздник. Завтра
наш класс, и первый "А", и первый "Б", все три класса вместе, пойдут в
кино "Художественный" смотреть кинокартину "Алые звезды". Это очень
интересная картина о борьбе за наше правое дело... Приносите завтра с
собой по десять копеек. Сбор возле школы в десять часов!
Я вечером все это рассказал маме, и мама положила мне в левый карман
десять копеек на билет и в правый несколько монеток на воду с сиропом. И
она отгладила мне чистый воротничок. Я рано лег спать, чтобы поскорее
наступило завтра, а когда проснулся, мама еще спала. Тогда я стал
одеваться. Мама открыла глаза и сказала:
- Спи, еще ночь!
А какая ночь - светло как днем!
Я сказал:
- Как бы не опоздать!
Но мама прошептала:
- Шесть часов. Не буди ты отца, спи, пожалуйста!
Я снова лег и лежал долго-долго, уже птички запели, и дворники стали
подметать, и за окном загудела машина. Уж теперь-то наверняка нужно было
вставать. И я снова стал одеваться. Мама зашевелилась и подняла голову:
- Ну чего ты, беспокойная душа?
Я сказал:
- Опоздаем ведь! Который час?
- Пять минут седьмого, - сказала мама, - ты спи, не беспокойся, я тебя
разбужу, когда надо.
И верно, она потом меня разбудила, и я оделся, умылся, поел и пошел к
школе. Мы с Мишей стали в пару, и скоро все с Раисой Ивановной впереди и с
Еленой Степановной позади пошли в кино.
Там наш класс занял лучшие места в первом ряду, потом в зале стало
темнеть и началась картина. И мы увидели, как в широкой степи, недалеко от
леса, сидели красные солдаты, как они пели песни и танцевали под гармонь.
Один солдат спал на солнышке, и недалеко от него паслись красивые кони,
они щипали своими мягкими губами траву, ромашки и колокольчики. И веял
легкий ветерок, и бежала чистая речка, а бородатый солдат у маленького
костерка рассказывал сказку про Жар-птицу.
И в это время, откуда ни возьмись, появились белые офицеры, их было
очень много, и они начали стрелять, и красные стали падать и защищаться,
но тех было гораздо больше...
И красный пулеметчик стал отстреливаться, но он увидел, что у него
очень мало патронов, и заскрипел зубами, и заплакал.
Тут все наши ребята страшно зашумели, затопали и засвистели, кто в два
пальца, а кто просто так. А у меня прямо защемило сердце, я не выдержал,
выхватил свой пистолет и закричал что было сил:
- Первый класс "В"! Огонь!!!
И мы стали палить изо всех пистолетов сразу. Мы хотели во что бы то ни
стало помочь красным. Я все время палил в одного толстого фашиста, он все
бежал впереди, весь в черных крестах и разных эполетах; я истратил на
него, наверно, сто патронов, но он даже не посмотрел в мою сторону.
А пальба кругом стояла невыносимая. Валька бил с локтя, Андрюшка
короткими очередями, а Мишка, наверное, был снайпером, потому что после
каждого выстрела он кричал:
- Готов!
Но белые все-таки не обращали на нас внимания, а все лезли вперед.
Тогда я оглянулся и крикнул:
- На помощь! Выручайте же своих!
И все ребята из "А" и "Б" достали пугачи с пробками и давай бахать так,
что потолки затряслись и запахло дымом, порохом и серой.
А в зале творилась страшная суета. Раиса Ивановна и Елена Степановна
бегали по рядам, кричали:
- Перестаньте безобразничать! Прекратите!
А за ними бежали седенькие контролерши и все время спотыкались... И тут
Елена Степановна случайно взмахнула рукой и задела за локоть гражданку,
которая сидела на приставном стуле. А у гражданки в руке было эскимо. Оно
взлетело, как пропеллер, и шлепнулось на лысину одного дяденьки. Тот
вскочил и закричал тонким голосом:
- Успокойте ваш сумасшедший дом!!!
Но мы продолжали палить вовсю, потому что красный пулеметчик уже почти
замолчал, он был ранен, и красная кровь текла по его бледному лицу... И у
нас тоже почти кончились пистоны, и неизвестно, что было бы дальше, но в
это время из-за леса выскочили красные кавалеристы, и у них в руках
сверкали шашки, и они врезались в самую гущу врагов!
И те побежали куда глаза глядят, за тридевять земель, а красные кричали
"Ура!". И мы тоже все, как один, кричали "Ура!".
И когда белых не стало видно, я крикнул:
- Прекратить огонь!
И все перестали стрелять, и на экране заиграла музыка, и один парень
уселся за стол и стал есть гречневую кашу.
И тут я понял, что очень устал и тоже хочу есть.
Потом картина кончилась очень хорошо, и мы разошлись по домам.
А в понедельник, когда мы пришли в школу, нас, всех мальчишек, кто был
в кино, собрали в большом зале.
Там стоял стол. За столом сидел Федор Николаевич, наш директор. Он
встал и сказал:
- Сдавай оружие!
И мы все по очереди подходили к столу и сдавали оружие. На столе, кроме
пистолетов, оказались две рогатки и трубка для стрельбы горохом.
Федор Николаевич сказал:
- Мы сегодня утром советовались, что с вами делать. Были разные
предложения... Но я объявляю вам всем устный выговор за нарушение правил
поведения в закрытых помещениях зрелищных предприятий! Кроме того, у вас,
вероятно, будут снижены отметки за поведение. А теперь идите - учитесь
хорошо!
И мы пошли учиться. Но я сидел и плохо учился. Я все думал, что выговор
- это очень скверно и что мама, наверно, будет сердиться...
Но на переменке Мишка Слонов сказал:
- А все-таки хорошо, что мы помогли красным продержаться до прихода
своих!
И я сказал:
- Конечно!!! Хоть это и кино, а, может быть, без нас они и не
продержались бы!
- Кто знает...
ДРУГ ДЕТСТВА
Когда мне было лет шесть или шесть с половиной, я совершенно не знал,
кем же я в конце концов буду на этом свете. Мне все люди вокруг очень
нравились и все работы тоже. У меня тогда в голове была ужасная путаница,
я был какой-то растерянный и никак не мог толком решить, за что же мне
приниматься.
То я хотел быть астрономом, чтоб не спать по ночам и наблюдать в
телескоп далекие звезды, а то я мечтал стать капитаном дальнего плавания,
чтобы стоять, расставив ноги, на капитанском мостике, и посетить далекий
Сингапур, и купить там забавную обезьянку. А то мне до смерти хотелось
превратиться в машиниста метро или начальника станции и ходить в красной
фуражке и кричать толстым голосом:
- Го-о-тов!
Или у меня разгорался аппетит выучиться на такого художника, который
рисует на уличном асфальте белые полоски для мчащихся машин. А то мне
казалось, что неплохо бы стать отважным путешественником вроде Алена
Бомбара и переплыть все океаны на утлом челноке, питаясь одной только
сырой рыбой. Правда, этот Бомбар после своего путешествия похудел на
двадцать пять килограммов, а я всего-то весил двадцать шесть, так что
выходило, что если я тоже поплыву, как он, то мне худеть будет совершенно
некуда, я буду весить в конце путешествия только одно кило. А вдруг я
где-нибудь не поймаю одну-другую рыбину и похудею чуть побольше? Тогда я,
наверно, просто растаю в воздухе как дым, вот и все дела.
Когда я все это подсчитал, то решил отказаться от этой затеи, а на
другой день мне уже приспичило стать боксером, потому что я увидел в
телевизоре розыгрыш первенства Европы по боксу. Как они молотили друг
друга - просто ужас какой-то! А потом показали их тренировку, и тут они
колотили уже тяжелую кожаную "грушу" - такой продолговатый тяжелый мяч, по
нему надо бить изо всех сил, лупить что есть мочи, чтобы развивать в себе
силу удара. И я так нагляделся на все на это, что тоже решил стать самым
сильным человеком во дворе, чтобы всех побивать, в случае чего.
Я сказал папе:
- Папа, купи мне грушу!
- Сейчас январь, груш нет. Съешь пока морковку.
Я рассмеялся:
- Нет, папа, не такую! Не съедобную грушу! Ты, пожалуйста, купи мне
обыкновенную кожаную боксерскую грушу!
- А тебе зачем? - сказал папа.
- Тренироваться, - сказал я. - Потому что я буду боксером и буду всех
побивать. Купи, а?
- Сколько же стоит такая груша? - поинтересовался папа.
- Пустяки какие-нибудь, - сказал я. - Рублей десять или пятьдесят.
- Ты спятил, братец, - сказал папа. - Перебейся как-нибудь без груши.
Ничего с тобой не случится.
И он оделся и пошел на работу.
А я на него обиделся за то, что он мне так со смехом отказал. И мама
сразу же заметила, что я обиделся, и тотчас сказала:
- Стой-ка, я, кажется, что-то придумала. Ну-ка, ну-ка, погоди-ка одну
минуточку.
И она наклонилась и вытащила из-под дивана большую плетеную корзинку; в
ней были сложены старые игрушки, в которые я уже не играл. Потому что я
уже вырос и осенью мне должны были купить школьную форму и картуз с
блестящим козырьком.
Мама стала копаться в этой корзинке, и, пока она копалась, я видел мой
старый трамвайчик без колес и на веревочке, пластмассовую дудку, помятый
волчок, одну стрелу с резиновой нашлепкой, обрывок паруса от лодки, и
несколько погремушек, и много еще разного игрушечного утиля. И вдруг мама
достала со дна корзинки здоровущего плюшевого Мишку.
Она бросила его мне на диван и сказала:
- Вот. Это тот самый, что тебе тетя Мила подарила. Тебе тогда два года
исполнилось. Хороший Мишка, отличный. Погляди, какой тугой! Живот какой
толстый! Ишь как выкатил! Чем не груша? Еще лучше! И покупать не надо!
Давай тренируйся сколько душе угодно! Начинай!
И тут ее позвали к телефону, и она вышла в коридор.
А я очень обрадовался, что мама так здорово придумала. И я устроил
Мишку поудобнее на диване, чтобы мне сподручней было об него тренироваться
и развивать силу удара.
Он сидел передо мной такой шоколадный, но здорово облезлый, и у него
были разные глаза: один его собственный - желтый стеклянный, а другой
большой белый - из пуговицы от наволочки; я даже не помнил, когда он
появился. Но это было не важно, потому что Мишка довольно весело смотрел
на меня своими разными глазами, и он расставил ноги и выпятил мне
навстречу живот, а обе руки поднял кверху, как будто шутил, что вот он уже
заранее сдается...
И я вот так посмотрел на него и вдруг вспомнил, как давным-давно я с
этим Мишкой ни на минуту не расставался, повсюду таскал его за собой, и
нянькал его, и сажал его за стол рядом с собой обедать, и кормил его с
ложки манной кашей, и у него такая забавная мордочка становилась, когда я
его чем-нибудь перемазывал, хоть той же кашей или вареньем, такая забавная
милая мордочка становилась у него тогда, прямо как живая, и я его спать с
собой укладывал, и укачивал его, как маленького братишку, и шептал ему
разные сказки прямо в его бархатные тверденькие ушки, и я его любил тогда,
любил всей душой, я за него тогда жизнь бы отдал. И вот он сидит сейчас на
диване, мой бывший самый лучший друг, настоящий друг детства. Вот он
сидит, смеется разными глазами, а я хочу тренировать об него силу удара...
- Ты что, - сказала мама, она уже вернулась из коридора. - Что с тобой?
А я не знал, что со мной, я долго молчал и отвернулся от мамы, чтобы
она по голосу или по губам не догадалась, что со мной, и я задрал голову к
потолку, чтобы слезы вкатились обратно, и потом, когда я скрепился
немного, я сказал:
- Ты о чем, мама? Со мной ничего... Просто я раздумал. Просто я никогда
не буду боксером.
ДЫМКА И АНТОН
Прошлым летом я был на даче у дяди Володи. У него очень красивый дом,
похожий на вокзал, но чуть-чуть поменьше.
Я там жил целую неделю, и ходил в лес, разводил костры и купался.
Но главное, я там подружился с собаками. И там их было очень много, и
все называли их по имени и фамилии. Например, Жучка Бреднева, или Тузик
Мурашовский, или Барбос Исаенко.
Так удобней разбираться, кого какая укусила.
А у нас жила собака Дымка. У нее хвост загнутый и лохматый, и на ногах
шерстяные галифе.
Когда я смотрел на Дымку, я удивлялся, что у нее такие красивые глаза.
Желтые-желтые и очень понятливые. Я давал Дымке сахара, и она всегда
виляла мне хвостом. А через два дома жила собака Антон. Он был Ванькин.
Ванькина фамилия была Дыхов, и вот и Антон назывался Антон Дыхов. У этого
Антона было только три ноги, вернее у четвертой ноги не было лапы. Он
где-то ее потерял. Но он все равно бегал очень быстро и всюду поспевал. Он
был бродяга, пропадал по три дня, но всегда возвращался к Ваньке. Антон
любил стянуть, что подвернется, но умнющий был на редкость. И вот что
однажды было.
Моя мама вынесла Дымке большую кость. Дымка взяла ее, положила перед
собой, зажала лапами, зажмурилась и хотела уже начать грызть, как вдруг
увидела Мурзика, нашего кота. Он никого не трогал, спокойно шел домой, но
Дымка вскочила и пустилась за ним! Мурзик - бежать, а Дымка долго за ним
гонялась, пока не загнала за сарай.
Но все дело было в том, что Антон уже давно был у нас на дворе. И как
только Дымка занялась Мурзиком, Антон довольно ловко цапнул ее кость и
удрал! Куда он девал кость, не знаю, но только через секунду приковылял
обратно и сидит себе, посматривает: "Я, ребята, ничего не знаю".
Тут пришла Дымка и увидела, что кости нет, а есть только Антон. Она
посмотрела на него, как будто спросила: "Ты взял?" Но этот нахал только
рассмеялся ей в ответ! А потом отвернулся со скучающим видом. Тогда Дымка
обошла его и снова посмотрела ему прямо в глаза. Но Антон даже ухом не
повел. Дымка долго на него смотрела, но потом поняла, что у него совести
нет, и отошла.
Антон хотел было с ней поиграть, но Дымка совсем перестала с ним
разговаривать.
Я сказал:
- Антон! На-на-на!
Он подошел, а я сказал ему:
- Я все видел. Если сейчас же не принесешь кость, я всем расскажу.
Он ужасно покраснел. То есть, конечно, он, может быть, и не покраснел,
но вид у него был такой, что ему очень стыдно, и он прямо покраснел.
Вот какой умный! Поскакал на своих троих куда-то, и вот уже вернулся, и
в зубах несет кость. И тихо так, вежливо, положил перед Дымкой. А Дымка
есть не стала. Она посмотрела чуть-чуть искоса своими желтыми глазами и
улыбнулась - простила, значит!
И они начали играть и возиться, и потом, когда устали, побежали к речке
совсем рядышком.
Как будто взялись за руки.
НИЧЕГО ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ
Я давно уже заметил, что взрослые задают маленьким очень глупые
вопросы. Они как будто сговорились. Получается так, словно они все выучили
одинаковые вопросы и задают их всем ребятам подряд. Я так к этому делу
привык, что наперед знаю, как все произойдет, если я познакомлюсь с
каким-нибудь взрослым. Это будет так.
Вот раздастся звонок, мама откроет дверь, кто-то будет долго гудеть
что-то непонятное, потом в комнату войдет новый взрослый. Он будет
потирать руки. Потом уши, потом очки. Когда он их наденет, то увидит меня,
и хотя он давным-давно знает, что я живу на этом свете, и прекрасно знает,
как меня зовут, он все-таки схватит меня за плечи, сожмет их довольно-таки
больно, притянет меня к себе и скажет:
"Ну, Денис, как тебя зовут?"
Конечно, если бы я был невежливый человек, я бы ему сказал:
"Сами знаете! Ведь вы только сейчас назвали меня по имени, зачем же вы
несете несуразицу?"
Но я вежливый. Поэтому я притворюсь, что не расслышал ничего такого, я
просто криво улыбнусь и, отведя в сторону глаза, отвечу:
"Денисом".
Он с ходу спросит дальше:
"А сколько тебе лет?"
Как будто не видит, что мне не тридцать и даже не сорок! Ведь видит же,
какого я роста, и, значит, должен понять, что мне самое большее семь, ну
восемь от силы, - зачем же тогда спрашивать? Но у него свои, взрослые
взгляды и привычки, и он продолжает приставать:
"А? Сколько же тебе лет? А?"
Я ему скажу:
"Семь с половиной".
Тут он расширит глаза и схватится за голову, как будто я сообщил, что
мне вчера стукнуло сто шестьдесят один. Он прямо застонет, словно у него
три зуба болят:
"Ой-ой-ой! Семь с половиной! Ой-ой-ой!"
Но чтобы я не заплакал от жалости к нему и понял, что это шутка, он
перестанет стонать. Он двумя пальцами довольно-таки больно ткнет меня в
живот и бодро воскликнет:
"Скоро в армию! А?"
А потом вернется к началу игры и скажет маме с папой, покачивая
головой:
"Что делается, что делается! Семь с половиной! Уже! - И, обернувшись ко
мне, добавит: - А я тебя вот такусеньким знал!"
И он отмерит в воздухе сантиметров двадцать. Это в то время, когда я
точно знаю, что во мне был пятьдесят один сантиметр в длину. У мамы даже
такой документ есть. Официальный. Ну, на этого взрослого я не обижаюсь.
Все они такие. Вот и сейчас я твердо знаю, что ему положено задуматься. И
он задумается. Железно. Он повесит голову на грудь, словно заснул. А тут я
начну потихоньку вырываться из его рук. Но не тут-то было. Просто взрослый
вспомнит, какие там у него еще вопросы завалялись в кармане, он их
вспомнит и наконец, радостно улыбаясь, спросит:
"Ах да! А кем ты будешь? А? Кем ты хочешь быть?"
Я-то, честно говоря, хочу заняться спелеологией, но я понимаю, что
новому взрослому это будет скучно, непонятно, это ему будет непривычно, и,
чтобы не сбивать его с толку, я ему отвечу:
"Я хочу быть мороженщиком. У него всегда мороженого сколько хочешь".
Лицо нового взрослого сразу посветлеет. Все в порядке, все идет так,
как ему хотелось, без отклонений от нормы. Поэтому он хлопнет меня по
спине (довольно-таки больно) и снисходительно скажет:
"Правильно! Так держать! Молодец!"
И тут я по своей наивности думаю, что это уже все, конец, и начну
немного посмелее отодвигаться от него, потому что мне некогда, у меня еще
уроки не приготовлены и вообще тысяча дел, но он заметит эту мою попытку
освободиться и подавит ее в корне, он зажмет меня ногами и закогтит
руками, то есть, попросту говоря, он применит физическую силу, и, когда я
устану и перестану трепыхаться, он задаст мне главный вопрос.
"А скажи-ка, друг ты мой... - скажет он, и коварство, как змея,
проползет в его голосе, - скажи-ка, кого ты больше любишь? Папу пли маму?"
Бестактный вопрос. Тем более что задан он в присутствии обоих
родителей. Придется ловчить. "Михаила Таля", - скажу я.
Он захохочет. Его почему-то веселят такие кретинские ответы. Он
повторит раз сто:
"Михаила Таля! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Каково, а? Ну? Что вы скажете на это,
счастливые родители?"
И будет смеяться еще полчаса, и папа и мама будут смеяться тоже. И мне
будет стыдно за них и за себя. И я дам себе клятву, что потом, когда
кончится этот ужас, я как-нибудь незаметно для папы поцелую маму,
незаметно для мамы поцелую папу. Потому что я люблю их одинаково обоих,
о-ди-на-ко-во!! Клянусь своей белой мышкой! Ведь это так просто. Но
взрослых это почему-то не удовлетворяет. Несколько раз я пробовал честно и
точно ответить на этот вопрос, и всегда я видел, что взрослые недовольны
ответом, у них наступало какое-то разочарование, что ли. У всех у них в
глазах как будто бывает написана одна и та же мысль, приблизительно такая:
"У-у-у... Какой банальный ответ! Он любит папу и маму одинаково! Какой
скучный мальчик!"
Потому я и совру им про Михаила Таля, пусть посмеются, а я пока
попробую снова вырваться из стальных объятий моего нового знакомого! Куда
там, видно, он поздоровее Юрия Власова. И сейчас он мне задаст еще один
вопросик. Но по его тону я догадываюсь, что дело идет к концу. Это будет
самый смешной вопрос, вроде бы на сладкое. Сейчас его лицо изобразит
сверхъестественный испуг.
"А ты сегодня почему не мылся?"
Я мылся, конечно, но я прекрасно понимаю, куда он клонит.
И как им не надоест эта старая, заезженная игра?
Чтобы не тянуть волынку, я схвачусь за лицо.
"Где?! - вскрикну я. - Что?! Где?!"
Точно! Прямое попадание! Взрослый мгновенно произнесет свою старомодную
муру.
"А глазки? - скажет он лукаво. - Почему такие черные глазки? Их надо
отмыть! Иди сейчас же в ванную!"
И он наконец-то отпустит меня! Я свободен и могу приниматься за дела.
Ох и трудненько достаются мне эти новые знакомства! Но что поделать?
Все дети проходят через это! Не я первый, не я последний...
Тут ничего изменить нельзя.
ЗАКОЛДОВАННАЯ БУКВА
Недавно мы гуляли во дворе: Аленка, Мишка и я. Вдруг во двор въехал
грузовик. А на нем лежит елка. Мы побежали за машиной. Вот она подъехала к
домоуправлению, остановилась, и шофер с нашим дворником стали елку
выгружать. Они кричали друг на друга:
- Легче! Давай заноси! Правея! Лев...
