Виктор Драгунский. Денискины рассказы
страница №9
...яча маленьких кисловатых, да и мятных тоже, конфет. Моясоседка взяла одну, потом вторую, а я взял сразу пяток и еще штучки
три-четыре или пять. Все-таки конфеты вкусные, угощу ребят из класса. Они
возьмут с охотой, потому что эти конфеты воздушные, из самолета. Тут уж не
захочешь, а возьмешь. Стюардесса стояла и улыбалась: мол, берите сколько
вашей душе угодно, нам не жалко! Я стал сосать конфету и вдруг
почувствовал, что самолет пошел на снижение. Я припал к окну.
Моя соседка сказала:
- Смотри, как быстро прилетели!
Но тут я заметил, что впереди под нами появилось множество огней. Я
сказал соседке:
- Вот поглядите - Москва!
Она стала смотреть и вдруг запела басом:
- "Москва моя, красавица..."
Но тут из-за занавески вышла стюардесса, та самая, которая разносила
конфеты. Я обрадовался, что сейчас она будет раздавать еще. Но она
сказала:
- Товарищи пассажиры, ввиду плохой погоды московский аэропорт закрыт.
Мы прилетели обратно в Ленинград. Следующий рейс будет в семь часов утра.
На ночь устраивайтесь по мере возможности.
Тут моя соседка перестала петь. Все вокруг сердито зашумели.
Люди сходили с лестницы и шли себе спокойненько домой, чтобы утром
прийти обратно. Я не мог идти спокойненько домой. Я не помнил, где живет
дядя Миша. Я не знал, как к нему проехать. Пришлось мне придерживаться
компании тех, кому негде ночевать. Их тоже было много, и они все пошли в
ресторан ужинать. И я пошел за ними. Все сели за столики. Я тоже сел.
Занял место. Тут недалеко стоял телефон-автомат, междугородный. Я позвонил
в Москву. Кто бы, вы думали, снял трубку? Моя собственная мама. Она
сказала:
- Алло!
Я сказал:
- Алло!
Она сказала:
- Плохо слышно. Кого вам нужно?
Я сказал:
- Анастасию Васильевну.
Она сказала:
- Плохо слышно! Марию Петровну?
Я сказал:
- Тебя! Тебя! Тебя! Мама, это ты?
Она сказала:
- Плохо слышно. Говорите раздельно, по буквам.
Я сказал:
- Эм-а, эм-а. Мама, это я. Она сказала:
- Дениска, это ты?
Я сказал:
- Я вылечу завтра в семь часов утра. Наш московский аэродром закрыт,
так что все благополучно. Пусть пэ-а-пэ-а вэ-эс-тре-тит эм-е-ня-меня!
Она сказала:
- Хэ-а-рэ-а-шэ-о!
Я сказал:
- Ну, будь зэ-дэ-о-ро-вэ-а!
Она сказала:
- Жэ-дэ-у! Папа выйдет встречать ровно в семь!
Я положил трубку, и у меня сразу стало легко на сердце. И я пошел
ужинать. Я попросил принести себе котлеты с макаронами и стакан чая. Пока
я ел котлеты, я подумал, увидев, какие здесь широкие, удобные стулья:
"Э-э, да здесь прекрасно можно будет поспать на этих стульях".
Но покуда я ел, случилось чудо: ровно через полминуты я увидел, что все
стулья, совершенно все, заняты. И подумал: "Ничего, не фон-барон, высплюсь
и на полу! Вон сколько места!"
Просто чудеса в решете! Через полсекунды смотрю - весь пол занят:
пассажиры, авоськи, чемоданы, мешки, даже дети, просто ступить некуда. Вот
тут я даже обозлился!
Потом я пошел, осторожно ступая меж сидящих, лежащих и полулежащих
людей. Просто пошел погулять по аэровокзалу.
Гулять среди спящего царства было неловко. Я посмотрел на часы. Уже
половина двенадцатого.
И вдруг я дошел еще до одной двери, на которой было написано:
"Междугородный телефон". И меня сразу осенило! Вот где можно прекрасно
поспать. Я тихонько открыл обитую войлоком дверь.
Стоп! Пришлось сразу отпрыгнуть: там уже устроились двое. Дядек.
Офицеров. Они смотрели на меня, а я на них.
Потом я сказал:
- Вы кто такие?
Тогда один из них, усатый, сказал:
- Мы подкидыши!
Мне стало их жалко, и я спросил по глупости:
- А где же ваши родители?
Усатый скорчил жалобную рожу и как будто заплакал:
- Пожалуйста, прошу вас, найдите мне мою папу!
А второй, который был помоложе, захохотал, как тигр. И тогда я понял,
что этот усатый шутит, потому что он тоже засмеялся, а за ним засмеялся
уже и я. И мы хохотали теперь уже втроем. И они поманили меня к себе и
потеснились. Мне было тепло, но тесно и неудобно, потому что все время
звонил телефон и ярко горела лампочка.
Тогда мы написали на газете крупными буквами: "Автомат не работает", и
молодой вывернул лампочку. Звонки затихли, света нет. Через минуту мои
взрослые друзья задали такого храпака, что просто чудо. Похоже было, будто
они пилят огромные бревна огромными пилами. Спать было невозможно.
А я лежал и все время думал о своем приключении. Получалось очень
смешно, и я все время улыбался в темноте.
Вдруг раздался громкий, совершенно незаспанный голос:
- Вниманию пассажиров, летящих рейсом Ленинград - Москва! Самолет
"Ту-104" номер 52-48, летящий вне расписания, вылетает через пятнадцать
минут, в четыре часа пятьдесят пять минут. Посадка пассажиров по
предъявлению билетов с выхода номер два!
Я мгновенно вскочил, как встрепанный, и принялся будить моих соседей. Я
говорил им тихо, но отчетливо:
- Тревога! Тревога! Подъем, вам говорят!
Они сейчас же вскочили, и усатый нащупал и ввернул лампочку.
Я объяснил им, в чем дело. Усатый военный тут же сказал:
- Молодцом, парень!
Я с тобой теперь в любую разведку пойду.
- Не бросил, значит, своих подкидышей?
Я сказал:
- Что вы, как можно!
Мы побежали к выходу номер два и погрузились в самолет.
Красивых девушек-стюардесс уже не было, но нам было все равно. И когда
мы поднялись в воздух, военный, который был помоложе, вдруг расхохотался.
- Ты что? - спросил его усатый.
- "Автомат не работает", - ответил тот. - Ха-ха-ха! "Автомат не
работает"!..
- Надпись забыли снять, - ответил усатый.
Минут через сорок примерно мы благополучно сели в Москве, и когда
вышли, то оказалось, нас совершенно никто не встречает.
Я поискал своего папу. Его не было... Не было нигде.
Я не знал, как мне добраться до дому. Мне было просто тоскливо. Хоть
плачь. И я, наверное, поплакал бы, но ко мне вдруг подошли мои ночные
друзья, усатый и который помоложе.
Усатый сказал:
- Что, не встретил папа?
Я сказал:
- Не встретил. Молодой спросил:
- А ты на когда с ним договорился?
Я сказал:
- Я велел ему приехать к самолету, который вылетает в семь утра.
Молодой сказал:
- Все ясно! Тут недоразумение. Ведь вылетели-то мы в пять!
Усатый вмешался в нашу беседу:
- Встретятся, никуда не денутся! А ты на "козлике" ездил когда-нибудь?
Я сказал:
- Первый раз слышу! Что это еще за "козлик"?
Он ответил:
- Сейчас увидишь.
И они с молодым замахали руками.
К подъезду аэропорта подъехал маленький кургузый автомобиль, заляпанный
и грязный. У солдата-шофера было веселое лицо.
Мои знакомые военные сели в машину.
Когда они там уселись, у меня началась тоска. Я стоял и не знал, что
делать. Была тоска. Я стоял, и все. Усатый высунулся в окошко и сказал:
- А где ты живешь?
Я ответил.
Он сказал:
- Алиев! Долг платежом красен?
Тот откликнулся из машины:
- Точно!
Усатый улыбнулся мне:
- Садись, Дениска, рядом с шофером. Будешь знать, что такое солдатская
выручка.
Шофер дружелюбно улыбался. По-моему, он был похож на дядю Мишу.
- Садись, садись. Прокачу с ветерком! - сказал он с хрипотцой.
Я сейчас же уселся с ним рядом. Весело было у меня на душе. Вот что
значит военные! С ними не пропадешь.
Я громко сказал:
- Каретный ряд!
Шофер включил газ. Мы понеслись.
Я крикнул:
- Ура!
"ТИХА УКРАИНСКАЯ НОЧЬ..."
Наша преподавательница литературы Раиса Ивановна заболела. И вместо нее
к нам пришла Елизавета Николаевна. Вообще-то Елизавета Николаевна
занимается с нами географией и естествознанием, но сегодня был
исключительный случай, и наш директор упросил ее заменить захворавшую
Раису Ивановну.
Вот Елизавета Николаевна пришла. Мы поздоровались с нею, и она уселась
за учительский столик. Она, значит, уселась, а мы с Мишкой стали
продолжать наше сражение - у нас теперь в моде военно-морская игра. К
самому приходу Елизаветы Николаевны перевес в этом матче определился в мою
пользу: я уже протаранил Мишкиного эсминца и вывел из строя три его
подводные лодки. Теперь мне осталось только разведать, куда задевался его
линкор. Я пошевелил мозгами и уже открыл было рот, чтобы сообщить Мишке
свой ход, но Елизавета Николаевна в это время заглянула в журнал и
произнесла:
- Кораблев!
Мишка тотчас прошептал:
- Прямое попадание!
Я встал.
Елизавета Николаевна сказала:
- Иди к доске!
Мишка снова прошептал:
- Прощай, дорогой товарищ!
И сделал "надгробное" лицо.
А я пошел к доске. Елизавета Николаевна сказала:
- Дениска, стой ровнее! И расскажи-ка мне, что вы сейчас проходите по
литературе.
- Мы "Полтаву" проходим, Елизавета Николаевна, - сказал я.
- Назови автора, - сказала она; видно было, что она тревожится, знаю ли
я.
- Пушкин, Пушкин, - сказал я успокоительно.
- Так, - сказала она, - великий Пушкин, Александр Сергеевич, автор
замечательной поэмы "Полтава". Верно. Ну, скажи-ка, а ты какой-нибудь
отрывок из этой поэмы выучил?
- Конечно, - сказал я,
- Какой же ты выучил? - спросила Елизавета Николаевна.
- "Тиха украинская ночь..."
- Прекрасно, - сказала Елизавета Николаевна и прямо расцвела от
удовольствия. - "Тиха украинская ночь..." - это как раз одно из моих
любимых мест! Читай, Кораблев.
Одно из ее любимых мест! Вот это здорово! Да ведь это и мое любимое
место! Я его, еще когда маленький был, выучил. И с тех пор, когда я читаю
эти стихи, все равно вслух или про себя, мне всякий раз почему-то кажется,
что хотя я сейчас и читаю их, но это кто-то другой читает, не я, а
настоящий-то я стою на теплом, нагретом за день деревянном крылечке, в
одной рубашке и босиком, и почти сплю, и клюю носом, и шатаюсь, но
все-таки вижу всю эту удивительную красоту: и спящий маленький городок с
его серебряными тополями; и вижу белую церковку, как она тоже спит и
плывет на кудрявом облачке передо мною, а наверху звезды, они стрекочут и
насвистывают, как кузнечики; а где-то у моих ног спит и перебирает лапками
во сне толстый, налитой молоком щенок, которого нет в этих стихах. Но я
хочу, чтобы он был, а рядом на крылечке сидит и вздыхает мой дедушка с
легкими волосами, его тоже нет в этих стихах, я его никогда не видел, он
погиб на войне, его нет на свете, но я его так люблю, что у меня теснит
сердце...
- Читай, Денис, что же ты! - повысила голос Елизавета Николаевна.
И я встал поудобней и начал читать. И опять сквозь меня прошли эти
странные чувства. Я старался только, чтобы голос у меня не дрожал.
...Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут
Сребристых тополей листы.
Луна спокойно с высоты
Над Белой церковью сияет...
- Стоп, стоп, довольно! - перебила меня Елизавета Николаевна. - Да,
велик Пушкин, огромен! Ну-ка, Кораблев, теперь скажи-ка мне, что ты понял
из этих стихов?
Эх, зачем она меня перебила! Ведь стихи были еще здесь, во мне, а она
остановила меня на полном ходу. Я еще не опомнился! Поэтому я притворился,
что не понял вопроса, и сказал:
- Что? Кто? Я?
- Да, ты. Ну-ка, что ты понял?
- Все, - сказал я. - Я понял все. Луна. Церковь. Тополя. Все спят.
- Ну... - недовольно протянула Елизавета Николаевна, - это ты немножко
поверхностно понял... Надо глубже понимать. Не маленький. Ведь это
Пушкин...
- А как, - спросил я, - как надо Пушкина понимать? - И я сделал
недотепанное лицо.
- Ну давай по фразам, - с досадой сказала она. - Раз уж ты такой. "Тиха
украинская ночь..." Как ты это понял?
- Я понял, что тихая ночь.
- Нет, - сказала Елизавета Николаевна. - Пойми же ты, что в словах
"Тиха украинская ночь" удивительно тонко подмечено, что Украина находится
в стороне от центра перемещения континентальных масс воздуха. Вот что тебе
нужно понимать и знать, Кораблев! Договорились? Читай дальше!
- "Прозрачно небо", - сказал я, - небо, значит, прозрачное. Ясное.
Прозрачное небо. Так и написано: "Небо прозрачно".
- Эх, Кораблев, Кораблев, - грустно и как-то безнадежно сказала
Елизавета Николаевна. - Ну что ты, как попка, затвердил: "Прозрачно небо,
прозрачно небо". Заладил. А ведь в этих двух словах скрыто огромное
содержание. В этих двух, как бы ничего не значащих словах Пушкин рассказал
нам, что количество выпадающих осадков в этом районе весьма незначительно,
благодаря чему мы и можем наблюдать безоблачное небо. Теперь ты понимаешь,
какова сила пушкинского таланта? Давай дальше.
Но мне уже почему-то не хотелось читать. Как-то все сразу надоело. И
поэтому я наскоро пробормотал:
...Звезды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух...
- А почему? - оживилась Елизавета Николаевна.
- Что почему? - сказал я.
- Почему он не хочет? - повторила она.
- Что не хочет?
- Дремоты превозмочь.
- Кто?
- Воздух.
- Какой?
- Как какой - украинский! Ты ведь сам только сейчас говорил: "Своей
дремоты превозмочь не хочет воздух..." Так почему же он не хочет?
- Не хочет, и все, - сказал я с сердцем. - Просыпаться не хочет! Хочет
дремать, и все дела!
- Ну нет, - рассердилась Елизавета Николаевна и поводила перед моим
носом указательным пальцем из стороны в сторону. Получалось, как будто она
хочет сказать: "Эти номера у вашего воздуха не пройдут". - Ну нет, -
повторила она. - Здесь дело в том, что Пушкин намекает на тот факт, что на
Украине находится небольшой циклонический центр с давлением около семисот
сорока миллиметров. А как известно, воздух в циклоне движется от краев к
середине. И именно это явление и вдохновило поэта на бессмертные строки:
"Чуть трепещут, м-м-м... м-м-м, каких-то тополей листы!" Понял, Кораблев?
Усвоил! Садись!
И я сел. А после урока Мишка вдруг отвернулся от меня, покраснел и
сказал:
- А мое любимое - про сосну: "На севере диком стоит одиноко на голой
вершине сосна..." Знаешь?
- Знаю, конечно, - сказал я. - Как не знать?
Я выдал ему "научное" лицо.
- "На севере диком" - этими словами Лермонтов сообщил нам, что сосна,
как ни крути, а все-таки довольно морозоустойчивое растение. А фраза
"стоит на голой вершине" дополняет, что сосна к тому же обладает
сверхмощным стержневым корном...
Мишка с испугом глянул на меня. А я на него. А потом мы расхохотались.
И хохотали долго, как безумные. Всю перемену.
СЕСТРА МОЯ КСЕНИЯ
Один раз был обыкновенный день. Я пришел из школы, поел и влез на
подоконник. Мне давно уже хотелось посидеть у окна, поглядеть на прохожих
и самому ничего не делать. А сейчас для этого был подходящий момент. И я
сел на подоконник и принялся ничего не делать. В эту же минуту в комнату
влетел папа.
Он сказал:
- Скучаешь?
Я ответил:
- Да нет... Так... А когда же наконец мама приедет? Нету уже целых
десять дней!
Папа сказал:
- Держись за окно! Покрепче держись, а то сейчас полетишь вверх
тормашками.
Я на всякий случай уцепился за оконную ручку и сказал:
- А в чем дело?
Он отступил на шаг, вынул из кармана какую-то бумажку, помахал ею
издалека и объявил:
- Через час мама приезжает! Вот телеграмма! Я прямо с работы прибежал,
чтобы тебе сказать! Обедать не будем, пообедаем все вместе, я побегу ее
встречать, а ты прибери комнату и дожидайся нас! Договорились?
Я мигом соскочил с окна:
- Конечно, договорились! Урра! Беги, папа, пулей, а я приберусь! Минута
- и готово! Наведу шик и блеск! Беги, не теряй времени, вези поскорее
маму!
Папа метнулся к дверям. А я стал работать. У меня начался аврал, как на
океанском корабле. Аврал - это большая приборка, а тут как раз стихия
улеглась, на волнах тишина, - называется штиль, а мы, матросы, делаем свое
дело.
- Раз, два! Ширк-шарк! Стулья по местам! Смирно стоять! Веник-совок!
Подметать - живо! Товарищ пол, что это за вид? Блестеть! Сейчас же! Так!
Обед! Слушай мою команду! На плиту, справа по одному "повзводно", кастрюля
за сковородкой - становись! Раз-два! Запевай:
Папа только спичкой
чирк!
И огонь сейчас же
фырк!
Продолжайте разогреваться! Вот. Вот какой я молодец! Помощник!
Гордиться нужно таким ребенком! Я когда вырасту, знаете кем буду? Я буду -
ого! Я буду даже ого-го! Огогугаго! Вот кем я буду!
И я так долго играл и выхвалялся напропалую, чтобы не скучно было ждать
маму с папой. И в конце концов дверь распахнулась, и в нее снова влетел
папа! Он уже вернулся и был весь взбудораженный, шляпа на затылке! И он
один изображал целый духовой оркестр, и дирижера этого оркестра заодно.
Папа размахивал руками.
- Дзум-дзум! - выкрикивал папа, и я понял, что это бьют огромные
турецкие барабаны в честь маминого приезда. - Пыйхь-пыйхь! - поддавали
жару медные тарелки.
Дальше началась уже какая-то кошачья музыка. Закричал сводный хор в
составе ста человек. Папа пел за всю эту сотню, но так как дверь за папой
была открыта, я выбежал в коридор, чтобы встретить маму.
Она стояла возле вешалки с каким-то свертком на руках. Когда она меня
увидела, она мне ласково улыбнулась и тихо сказала:
- Здравствуй, мой мальчик! Как ты тут поживал без меня?
Я сказал:
- Я скучал без тебя.
Мама сказала:
- А я тебе сюрприз привезла!
Я сказал:
- Самолет?
Мама сказала:
- Посмотри-ка!
Мы говорили с ней очень тихо. Мама протянула мне сверток. Я взял его.
- Что это, мама? - спросил я.
- Это твоя сестренка Ксения, - все так же тихо сказала мама.
Я молчал.
Тогда мама отвернула кружевную простынку, и я увидел лицо моей сестры.
Оно было маленькое, и на нем ничего не было видно. Я держал ее на руках
изо всех сил.
- Дзум-бум-трум, - неожиданно появился из комнаты папа рядом со мной.
Его оркестр все еще гремел.
- Внимание, - сказал папа дикторским голосом, - мальчику Дениске
вручается сестренка Ксения. Длина от пяток до головы пятьдесят
сантиметров, от головы до пяток - пятьдесят пять! Чистый вес три кило
двести пятьдесят граммов, не считая тары.
Он сел передо мной на корточки и подставил руки под мои, наверно,
боялся, что я уроню Ксению. Он спросил у мамы своим нормальным голосом:
- А на кого она похожа?
- На тебя, - сказала мама.
- А вот и нет! - воскликнул папа. - Она в своей косыночке очень
смахивает на симпатичную народную артистку республики
Корчагину-Александровскую, которую я очень любил в молодости. Вообще я
заметил, что маленькие детки в первые дни своей жизни все бывают очень
похожи на прославленную Корчагину-Александровскую. Особенно похож носик.
Носик прямо бросается в глаза.
Я все стоял со своей сестрою Ксенией на руках, как дурень с писаной
торбой, и улыбался.
Мама сказала с тревогой:
- Осторожно, умоляю, Денис, не урони.
Я сказал:
- Ты что, мама? Не беспокойся! Я целый детский велосипед выжимаю одной
левой, неужели же я уроню такую чепуху?
А папа сказал:
- Вечером купать будем! Готовься!
Он взял у меня сверток, в котором была Ксенька, и пошел. Я пошел за
ним, а за мной мама. Мы положили Ксеньку в выдвинутый ящик от комода, и
она там лежала спокойно.
Папа сказал:
- Это пока, на одну ночь. А завтра я куплю ей кроватку, и она будет
спать в кроватке. А ты, Денис, следи за ключами, как бы кто не запер твою
сестренку в комоде. Будем потом искать, куда подевалась...
И мы сели обедать. Я каждую минуту вскакивал и смотрел на Ксеньку. Она
все время спала. Я удивлялся и трогал пальцем ее щеку. Щека была мягкая,
как сметана. Теперь, когда я рассмотрел ее внимательно, я увидел, что у
нее длинные темные ресницы...
И вечером мы стали ее купать. Мы поставили на папин стол ванночку с
пробкой и наносили целую толпу кастрюлек, наполненных холодной и горячей
водой, а Ксения лежала в своем комоде и ожидала купания. Она, видно,
волновалась, потому что она скрипела, как дверь, а папа, наоборот, все
'время поддерживал ее настроение, чтобы она не очень боялась. Папа ходил
туда-сюда с водой и простынками, он снял с себя пиджак, засучил рукава и
льстиво покрикивал на всю квартиру:
- А кто у нас лучше всех плавает? Кто лучше всех окунается и ныряет?
Кто лучше всех пузыри пускает?
А у Ксеньки такое было лицо, что это она лучше всех окунается и ныряет,
- действовала папина лесть. Но когда стали купать, у нее такой сделался
испуганный вид, что вот, люди добрые, смотрите: родные отец и мать сейчас
утопят дочку, и она пяткой поискала и нашла дно, оперлась и только тогда
немного успокоилась, лицо стало чуть поровней, не такое несчастное, и она
позволила себя поливать, но все-таки еще сомневалась, вдруг папа даст ей
захлебнуться... И я тут вовремя подсунулся под мамин локоть и дал Ксеньке
свой палец и, видно, угадал, сделал, что надо было, она за мой палец
схватилась и совсем успокоилась. Так крепко и отчаянно ухватилась девчонка
за мой палец, просто как утопающий за соломинку. И мне стало ее жалко от
этого, что она именно за меня держится, держится изо всех сил своими
воробьиными пальчиками, и по этим пальцам чувствуется ясно, что это она
мне одному доверяет свою драгоценную жизнь и что, честно говоря, все это
купание для нее мука, и ужас, и риск, и угроза, и надо спасаться:
держаться за палец старшего, сильного и смелого брата. И когда я обо всем
этом догадался, когда я понял наконец, как ей трудно, бедняге, и страшно,
я сразу стал ее любить.
ПОЮТ КОЛЕСА - ТРА-ТА-ТА
Этим летом папе нужно было съездить по делу в город Ясногорск, и в день
отъезда он сказал:
- Возьму-ка я Дениску с собой!
Я сразу посмотрел на маму. Но мама молчала.
Тогда папа сказал:
- Ну что ж, пристегни его к своей юбке. Пусть он ходит за тобой
пристегнутый.
Тут у мамы глаза сразу стали зеленые, как крыжовник. Она сказала:
- Делайте что хотите! Хоть в Антарктиду!
И в этот же вечер мы с папой сели в поезд и поехали. В нашем вагоне
было много разного народу: старушки и солдаты, и просто молодые парни, и
проводники, и маленькая девчонка. И было очень весело и шумно, и мы
открыли консервы, и пили чай из стаканов в подстаканниках, и ели колбасу
большущими кусками. А потом один парень снял пиджак и остался в майке; у
него были белые руки и круглые мускулы, прямо как шары. Он достал с
третьей полки гармошку, и заиграл, и спел грустную песню про комсомольца,
как он упал на траву, возле своего коня, у его ног, и закрыл свои карие
очи, и красная кровь стекала на зеленую траву.
Я подошел к окошку, и стоял, и смотрел, как мелькают в темноте огоньки,
и все думал про этого комсомольца, что я бы тоже вместе с ним поскакал в
разведку и его, может быть, тогда не убили бы.
А потом папа подошел ко мне, и мы с ним вдвоем помолчали, и папа
сказал:
- Не скучай. Мы послезавтра вернемся, и ты расскажешь маме, как было
интересно.
Он отошел и стал стелить постель, а потом подозвал меня и спросил:
- Ты где ляжешь? К стенке?
Но я сказал:
- Лучше ты ложись к стенке. А я с краю.
Папа лег к стенке, на бок, а я лег с краю, тоже на бок, и колеса
застучали: трата-та-трата-та...
И вдруг я проснулся оттого, что я наполовину висел в воздухе и одной
рукой держался за столик, чтоб не упасть. Видно, папа во сне очень
разметался и совсем меня вытеснил с полки. Я хотел устроиться поудобней,
но в это время сон с меня соскочил, и я присел на краешек постели и стал
разглядывать все вокруг себя.
В вагоне уже было светло, и отовсюду свисали разные ноги и руки. Ноги
были в разноцветных носках или просто босиком, и была одна маленькая
девчонская нога, похожая на коричневую чурочку.
Наш поезд ехал очень медленно. Колеса тарахтели. Я увидел, что зеленые
ветки почти касаются наших окон, и получилось, что мы едем, как по лесному
коридору, и мне захотелось посмотреть, как оно так выходит, и я побежал
босиком в тамбур. Там дверь была открыта настежь, и я ухватился за
перильца и осторожно свесил ноги.
Сидеть было холодно, потому что я был в одних трусиках, и железный пол
меня прямо захолодил, но по том он согрелся, и я сидел, подсунув руки под
мышки. Ветер был слабый, еле-еле дул, а поезд шел медленно медленно, он
поднимался в гору, колеса тарахтели, и я потихоньку к ним подладился и
сочинил песню:
Вот мчится поезд - красота!
Стучат колеса - тра-та-та!
И случайно я посмотрел направо и увидел конец нашего поезда: он был
полукруглый, как хвост.
Я тогда посмотрел налево и увидел наш паровоз: он вовсю карабкался
вверх, как какой-нибудь жук. И я догадался, что здесь поворот.
А рядом с поездом была тропочка, совсем узкая, и я увидел, что впереди
по этой тропочке идет человек. Издалека мне показалось, что он совсем
маленький, но поезд все-таки шел побыстрее его, и я постепенно увидел, что
он большой, и на нем голубая рубашка, и что он в тяжелых сапогах. По этим
сапогам было видно, что он уже устал идти. Он держал что-то в руках.
Когда поезд его догнал, этот дядька вдруг спустился со своей тропочки и
побежал рядом с поездом, сапоги его хрупали по камешкам, и камешки
разлетались из-под тяжелых сапог в разные стороны. И тут я поравнялся с
ним, и он протянул мне решето, затянутое полотенцем, и все бежал рядом со
мной, и лицо у него было красное и мокрое. Он крикнул:
- Держи решето, малый! - и ловко сунул мне его на колени.
Я вцепился в это решето, а дяденька ухватился за перильца, подтянулся,
вскочил на подножку и сел рядом со мной. Он вытер лицо рубашкой и сказал:
- Еле влез...
Я сказал:
- Нате ваше решето.
Но он не взял. Он сказал:
- Тебя как звать?
Я ответил:
- Денис.
Он кивнул головой и сказал:
- А моего - Сережка.
Я спросил:
- Он в каком классе?
Дяденька сказал:
- Во вторым.
- Надо говорить: во втором, - сказал я.
Тут он сердито засмеялся и стал стаскивать полотенце с решета. Под
полотенцем лежали серебристые листья, и оттуда пошел такой запах, что я
чуть не сошел с ума. А дяденька стал аккуратно снимать эти листья один за
одним, и я увидел, что это - полное решето малины. И хотя она была очень
красная, она была еще и серебристая, седая, что ли; и каждая ягодка лежала
отдельно, как будто твердая. Я смотрел на малину во все глаза.
- Это ее холодком прикрыло, ишь притуманилась, - сказал дядька. - Ешь
давай!
И я взял ягоду и съел, и потом еще одну, и тоже съел, и придавил
языком, и стал так есть по одной, и просто таял от удовольствия, а
дяденька сидел и смотрел на меня, и лицо у него было такое, как будто я
болен и ему жалко меня. Он сказал:
- Ты не по одной. Ты пригоршней.
И отвернулся. Наверно, чтоб я не стеснялся. Но я его нисколько не
стеснялся: я добрых не стесняюсь, я стал сразу есть пригоршней и решил,
что пусть я лопну, но все равно я эту малину съем всю.
Никогда еще не было так вкусно у меня во рту и так хорошо на душе. Но
потом я вспомнил про Сережку и спросил у дяденьки:
- А Сережа ваш уже ел?
- Как же не ел, - сказал он, - было, и он ел.
Я сказал:
- Почему же было? А например, сегодня он уже ел?
Дяденька снял сапог и вытряхнул оттуда мелкий камешек.
- Вот ногу мозолит, терзает, скажи ты! А вроде такая малость.
Он помолчал и сказал:
- И душу вот такая малость может в кровь истерзать. Сережка, браток,
теперь в городе живет, уехал он от меня.
Я очень удивился. Вот так парень! Во втором классе, а от отца удрал!
Я сказал:
- А он один удрал или с товарищем?
Но дяденька сказал сердито:
- Зачем - один? С мамой со своей! Ей, видишь ли, учиться приспичило! У
ней там родичи, друзья-приятели разные... Вот и выходит кино: Сережка в
городе живет, а я здесь. Нескладно, а?
Я сказал:
- Не волнуйтесь, выучится на машиниста и приедет. Подождите.
Он сказал:
- Долго больно ждать.
Я сказал:
- А он в каком городе живет?
- В Курским.
Я сказал:
- Нужно говорить: в Курске.
Тут дяденька опять засмеялся - хрипло, как простуженный, а потом
перестал. Он наклонился ко мне поближе и сказал:
- Ладно, ученая твоя голова. Я тоже выучусь. Война меня в школу не
пустила. Я в твои годы кору варил и ел. - И тут он задумался. Потом вдруг
встрепенулся и показал на лес: - Вот в этим самым лесу, браток. А за ним,
гляди, сейчас село Красное будет. Моими руками это село построено. Я там и
соскочу.
Я сказал:
- Я еще одну только горсточку съем, и вы завязывайте свою малину.
Но он придержал решето у меня на коленях:
- Не в том дело. Возьми себе.
Он положил мне руку на голую спину, и я почувствовал, какая тяжелая и
твердая у него рука, сухая, горячая и шершавая, а он прижал меня крепко к
своей голубой рубашке, и он был весь теплый, и от него пахло хлебом и
табаком, и было слышно, как он дышит медленно и шумно.
Он так подержал меня немножко и сказал:
- Ну, бывай, сынок. Смотри, веди хорошо...
Он погладил меня и вдруг сразу спрыгнул на ходу. Я не успел опомниться,
а он уже отстал, и я опять услышал, как хрупают камешки под его тяжелыми
сапогами.
И я увидел, как он стал удаляться от меня, быстро пошел вверх на
подъем, хороший такой человек в голубой рубашке и тяжелых сапогах.
И скоро наш поезд стал идти быстрее, и ветер стал чересчур сильный, и я
взял решето с малиной и понес его в вагон, и дошел до папы.
Малина уже начала оттаивать и не была такая седая, но пахла все равно
как целый сад.
А папа спал; он раскинулся на нашей полке, и мне совершенно негде было
приткнуться, и некому было показать эту малину и рассказать про дядьку в
голубой рубашке и про его сына.
В вагоне все спали, и вокруг по-прежнему висели разноцветные пятки.
Я поставил решето на пол и увидел, что у меня весь живот, и руки, и
колени красные, - это был малиновый сок, и я подумал, что надо сбегать
умыться, но вдруг начал клевать носом.
В углу стоял большой чемодан, перевязанный крест-накрест, он стоял
торчком; мы на нем вчера резали колбасу и открывали консервы. Я подошел к
нему и положил на него локти и голову, и сразу поезд стал особенно сильно
стучать, и я пригрелся и долго слушал этот стук, и опять в моей голове
запелась песня:
Вот мчится поезд -
кра-
со-
та!
Поют колеса -
тра-
та-
та!
