Виктор Драгунский. Денискины рассказы
страница №2
...ея! Становь ее на попа! Легче, а товесь шпиц обломаешь.
И когда выгрузили, шофер сказал:
- Теперь надо эту елку заактировать, - и ушел.
А мы остались возле елки.
Она лежала большая, мохнатая и так вкусно пахла морозом, что мы стояли
как дураки и улыбались. Потом Аленка взялась за одну веточку и сказала:
- Смотрите, а на елке сыски висят.
"Сыски"! Это она неправильно сказала! Мы с Мишкой так и покатились. Мы
смеялись с ним оба одинаково, но потом Мишка стал смеяться громче, чтоб
меня пересмеять.
Ну, я немножко поднажал, чтобы он не думал, что я сдаюсь. Мишка
держался руками за живот, как будто ему очень больно, и кричал:
- Ой, умру от смеха! Сыски!
А я, конечно, поддавал жару:
- Пять лет девчонке, а говорит "сыски"... Ха-ха-ха!
Потом Мишка упал в обморок и застонал:
- Ах, мне плохо! Сыски...
И стал икать:
- Ик!.. Сыски. Ик! Ик! Умру от смеха! Ик!
Тогда я схватил горсть снега и стал прикладывать его себе ко лбу, как
будто у меня началось уже воспаление мозга и я сошел с ума. Я орал:
- Девчонке пять лет, скоро замуж выдавать! А она - сыски.
У Аленки нижняя губа скривилась так, что полезла за ухо.
- Я правильно сказала! Это у меня зуб вывалился и свистит. Я хочу
сказать "сыски", а у меня высвистывается "сыски"...
Мишка сказал:
- Эка невидаль! У нее зуб вывалился! У меня целых три вывалилось да два
шатаются, а я все равно говорю правильно! Вот слушай: хыхки! Что? Правда,
здорово - хыхх-кии! Вот как у меня легко выходит: хыхки! Я даже петь могу:
Ох, хыхечка зеленая,
Боюся уколюся я.
Но Аленка как закричит. Одна громче нас двоих:
- Неправильно! Ура! Ты говоришь хыхки, а надо сыски!
А Мишка:
- Именно, что не надо сыски, а надо хыхки.
И оба давай реветь. Только и слышно: "Сыски!" - "Хыхки!" - "Сыски!".
Глядя на них, я так хохотал, что даже проголодался. Я шел домой и все
время думал: чего они так спорили, раз оба не правы? Ведь это очень
простое слово. Я остановился и внятно сказал:
- Никакие не сыски. Никакие не хыхки, а коротко и ясно: фыфки!
Вот и все!
СИНИЙ КИНЖАЛ
Это дело было так. У нас был урок - труд. Раиса Ивановна сказала, чтобы
мы сделали каждый по отрывному календарю, кто как сообразит. Я взял
картонку, оклеил ее зеленой бумагой, посредине прорезал щелку, к ней
прикрепил спичечную коробку, а на коробку положил стопочку белых листиков,
подогнал, подклеил, подровнял и на первом листике написал: "С Первым
маем!"
Получился очень красивый календарь для маленьких детей. Если, например,
у кого куклы, то для этих кукол. В общем, игрушечный. И Раиса Ивановна
поставила мне пять.
Она сказала:
- Мне нравится.
И я пошел к себе и сел на место. И в это время Левка Бурин тоже стал
сдавать свой календарь, а Раиса Ивановна посмотрела на его работу и
говорит:
- Наляпано.
И поставила Левке тройку.
А когда наступила перемена, Левка остался сидеть за партой. У него был
довольно-таки невеселый вид. А я в это время как раз промокал кляксу, и,
когда увидел, что Левка такой грустный, я прямо с промокашкой в руке
подошел к Левке. Я хотел его развеселить, потому что мы с ним дружим и он
один раз подарил мне монетку с дыркой. И еще обещал принести мне стреляную
охотничью гильзу, чтобы я из нее сделал атомный телескоп.
Я подошел к Левке и сказал:
- Эх ты, Ляпа!
И состроил ему косые глаза.
И тут Левка ни с того ни с сего как даст мне пеналом по затылку. Вот
когда я понял, как искры из глаз летят. Я страшно разозлился на Левку и
треснул его изо всех сил промокашкой по шее. Но он, конечно, даже не
почувствовал, а схватил свой портфель и пошел домой. А у меня даже слезы
капали из глаз - так здорово поддал мне Левка, - капали прямо на
промокашку и расплывались по ней, как бесцветные кляксы...
И тогда я решил Левку убить. После школы я целый день сидел дома и
готовил оружие. Я взял у папы с письменного стола его синий разрезальный
нож из пластмассы и целый день точил его о плиту. Я его упорно точил,
терпеливо. Он очень медленно затачивался, но я все точил и все думал, как
я приду завтра в класс и мой верный синий кинжал блеснет перед Левкой, я
занесу его над Левкиной головой, а Левка упадет на колени и будет умолять
меня даровать ему жизнь, и я скажу:
"Извинись!"
И он скажет:
"Извини!"
А я засмеюсь громовым смехом, вот так:
"Ха-ха-ха-ха!"
И эхо долго будет повторять в ущельях этот зловещий хохот. А девчонки
от страха залезут под парты.
И когда я лег спать, то все ворочался с боку на бок и вздыхал, потому
что мне было жалко Левку - хороший он человек, но теперь пусть несет
заслуженную кару, раз он стукнул меня пеналом по голове. И синий кинжал
лежал у меня под подушкой, и я сжимал его рукоятку и чуть не стонал, так
что мама спросила:
- Ты что там кряхтишь?
Я сказал:
- Ничего.
Мама сказала:
- Живот, что ли, болит?
Но я ничего ей не ответил, просто я взял и отвернулся к стенке и стал
дышать, как будто я давно уже сплю.
Утром я ничего не мог есть. Только выпил две чашки чаю с хлебом и
маслом, с картошкой и сосиской. Потом пошел в школу.
Синий кинжал я положил в портфель с самого верху, чтоб удобно было
достать.
И перед тем как пойти в класс, я долго стоял у дверей и не мог войти,
так сильно билось сердце. Но все-таки я себя переборол, толкнул дверь и
вошел. В классе все было как всегда, и Левка стоял у окна с Валериком. Я,
как его увидел, сразу стал расстегивать портфель, чтобы достать кинжал. Но
Левка в это время побежал ко мне. Я подумал, что он опять стукнет меня
пеналом или чем-нибудь еще, и стал еще быстрее расстегивать портфель, но
Левка вдруг остановился около меня и как-то затоптался на месте, а потом
вдруг наклонился ко мне близко-близко и сказал:
- На!
И он протянул мне золотую стреляную гильзу. И глаза у него стали такие,
как будто он еще что-то хотел сказать, но стеснялся. А мне вовсе и не
нужно было, чтобы он говорил, просто я вдруг совершенно забыл, что хотел
его убить, как будто и не собирался никогда, даже удивительно.
Я сказал:
- Хорошая какая гильза.
Взял ее. И пошел на свое место.
МОТОГОНКИ ПО ОТВЕСНОЙ СТЕНЕ
Еще когда я был маленький, мне подарили трехколесный велосипед. И я на
нем выучился ездить. Сразу сел и поехал, нисколько не боясь, как будто я
всю жизнь ездил на велосипедах.
Мама сказала:
- Смотри, какой он способный к спорту.
А папа сказал:
- Сидит довольно обезьяновато...
А я здорово научился ездить и довольно скоро стал делать на велосипеде
разные штуки, как веселые артисты в цирке. Например, я ездил задом наперед
или лежа на седле и вертя педали какой угодно рукой - хочешь правой,
хочешь левой;
ездил боком, растопыря ноги;
ездил, сидя на руле, а то зажмурясь и без рук;
ездил со стаканом воды в руке. Словом, наловчился по-всякому.
А потом дядя Женя отвернул у моего велосипеда одно колесо, и он стал
двухколесным, и я опять очень быстро все заучил. И ребята во дворе стали
меня называть "чемпионом мира и его окрестностей".
И так я катался на своем велосипеде до тех пор, пока колени у меня не
стали во время езды подниматься выше руля. Тогда я догадался, что я уже
вырос из этого велосипеда, и стал думать, когда же папа купит мне
настоящую машину "Школьник".
И вот однажды к нам во двор въезжает велосипед. И дяденька, который на
нем сидит, не крутит ногами, а велосипед трещит себе под ним, как
стрекоза, и едет сам. Я ужасно удивился. Я никогда не видел, чтобы
велосипед ехал сам. Мотоцикл - это другое дело, автомобиль - тоже, ракета
- ясно, а велосипед? Сам?
Я просто глазам своим не поверил.
А этот дяденька, что на велосипеде, подъехал к Мишкиному парадному и
остановился. И он оказался совсем не дяденькой, а молодым парнем. Потом он
поставил велосипед около трубы и ушел. А я остался тут же с разинутым
ртом. Вдруг выходит Мишка.
Он говорит:
- Ну? Чего уставился?
Я говорю:
- Сам едет, понял?
Мишка говорит:
- Это нашего племянника Федьки машина. Велосипед с мотором. Федька к
нам приехал по делу - чай пить.
Я спрашиваю:
- А трудно такой машиной управлять?
- Ерунда на постном масле, - говорит Мишка. - Она заводится с
пол-оборота. Один раз нажмешь на педаль, и готово - можешь ехать. А
бензину в ней на сто километров. А скорость двадцать километров за
полчаса.
- Ого! Вот это да! - говорю я. - Вот это машина! На такой покататься
бы!
Тут Мишка покачал головой:
- Влетит. Федька убьет. Голову оторвет!
- Да. Опасно, - говорю я.
Но Мишка огляделся по сторонам и вдруг заявляет:
- Во дворе никого нет, а ты все-таки "чемпион мира". Садись! Я помогу
разогнать машину, а ты один разок толкни педаль, и все пойдет как по
маслу. Объедешь вокруг садика два-три круга, и мы тихонечко поставим
машину на место. Федька у нас чай подолгу пьет. По три стакана дует.
Давай!
- Давай! - сказал я.
И Мишка стал держать велосипед, а я на него взгромоздился. Одна нога
действительно доставала самым носком до края педали, зато другая висела в
воздухе, как макаронина. Я этой макарониной отпихнулся от трубы, а Мишка
побежал рядом и кричит:
- Жми педаль, жми давай!
Я постарался, съехал чуть набок с седла да как нажму на педаль. Мишка
чем-то щелкнул на руле... И вдруг машина затрещала, и я поехал!
Я поехал! Сам! На педали не жму - не достаю, а только еду, соблюдаю
равновесие!
Это было чудесно! Ветерок засвистел у меня в ушах, все вокруг понеслось
быстро-быстро по кругу: столбик, ворота, скамеечка, грибы от дождя,
песочник, качели, домоуправление, и опять столбик, ворота, скамеечка,
грибы от дождя, песочник, качели, домоуправление, и опять столбик, и все
сначала, и я ехал, вцепившись в руль, а Мишка все бежал за мной, но на
третьем круге он крикнул:
- Я устал! - и прислонился к столбику.
А я поехал один, и мне было очень весело, и я все ездил и воображал,
что участвую в мотогонках по отвесной стене. Я видел, в парке культуры так
мчалась отважная артистка...
И столбик, и Мишка, и качели, и домоуправление - все мелькало передо
мной довольно долго, и все было очень хорошо, только ногу, которая висела,
как макаронина, стали немножко колоть мурашки... И еще мне вдруг стало
как-то не по себе, и ладони сразу стали мокрыми, и очень захотелось
остановиться.
Я доехал до Мишки и крикнул:
- Хватит! Останавливай!
Мишка побежал за мной и кричит:
- Что? Говори громче!
Я кричу:
- Ты что, оглох, что ли?
Но Мишка уже отстал. Тогда я проехал еще круг и закричал:
- Останови машину, Мишка!
Тогда он схватился за руль, машину качнуло, он упал, а я опять поехал
дальше. Гляжу, он снова встречает меня у столбика и орет:
- Тормоз! Тормоз!
Я промчался мимо него и стал искать этот тормоз. Но ведь я же не знал,
где он! Я стал крутить разные винтики и что-то нажимать на руле. Куда там!
Никакого толку. Машина трещит себе как ни в чем не бывало, а у меня в
макаронную ногу уже тысячи иголок впиваются!
Я кричу:
- Мишка, а где этот тормоз?
А он:
- Я забыл!
А я:
- Ты вспомни!
- Ладно, вспомню, ты пока покрутись еще немножко!
- Ты скорей вспоминай, Мишка! - опять кричу я.
И проехал дальше, и чувствую, что мне уже совсем не по себе, тошно
как-то. А на следующем кругу Мишка снова кричит:
- Не могу вспомнить! Ты лучше попробуй спрыгни!
А я ему:
- Меня тошнит!
Если бы я знал, что так получится, ни за что бы не стал кататься, лучше
пешком ходить, честное слово!
А тут опять впереди Мишка кричит:
- Надо достать матрац, на котором спят! Чтоб ты в него врезался и
остановился! Ты на чем спишь?
Я кричу:
- На раскладушке!
А Мишка:
- Тогда езди, пока бензин не кончится!
Я чуть не переехал его за это. "Пока бензин не кончится"... Это, может
быть, еще две недели так носиться вокруг садика, а у нас на вторник билеты
в кукольный театр. И ногу колет! Я кричу этому дуралею:
- Сбегай за вашим Федькой!
- Он чай пьет! - кричит Мишка.
- Потом допьет! - ору я.
А он не дослышал и соглашается со мной:
- Убьет! Обязательно убьет!
И опять все завертелось передо мной: столбик, ворота, скамеечка,
качели, домоуправление. Потом наоборот: домоуправление, качели, скамеечка,
столбик, а потом пошло вперемешку: домик, столбоуправление, грибеечка... И
я понял, что дело плохо.
Но в это время кто-то сильно схватил машину, она перестала трещать, и
меня довольно крепко хлопнули по затылку. Я сообразил, что это Мишкин
Федька наконец почайпил. И я тут же кинулся бежать, но не смог, потому что
макаронная нога вонзилась в меня, как кинжал. Но я все-таки не растерялся
и ускакал от Федьки на одной ноге.
И он не стал догонять меня.
А я на него не рассердился за подзатыльник. Потому что без него я,
наверно, кружил бы по двору до сих пор.
ТРЕТЬЕ МЕСТО В СТИЛЕ БАТТЕРФЛЯЙ
Когда я шел домой из бассейна, у меня было очень хорошее настроение.
Мне нравились все троллейбусы, что они такие прозрачные и всех видать, кто
в них едет, и мороженщицы нравились, что они веселые, и нравилось, что не
жарко на улице и ветерок холодит мою мокрую голову. Но особенно мне
нравилось, что я занял третье место в стиле баттерфляй и что я сейчас
расскажу об этом папе, - он давно хотел, чтобы я научился плавать. Он
говорит, что все люди должны уметь плавать, а мальчишки особенно, потому
что они мужчины. А какой же это мужчина, если он может потонуть во время
кораблекрушения или просто так, на Чистых прудах, когда лодка
перевернется?
И вот я сегодня занял третье место и сейчас скажу об этом папе. Я очень
торопился домой, и, когда вошел в комнату, мама сразу спросила:
- Ты что так сияешь?
Я сказал:
- А у нас сегодня было соревнование.
Папа сказал:
- Это какое же?
- Заплыв на двадцать пять метров в стиле баттерфляй...
Папа сказал:
- Ну и как?
- Третье место! - сказал я.
Папа прямо весь расцвел.
- Ну да? - сказал он. - Вот здорово! - Он отложил в сторону газету. -
Молодчина!
Я так и знал, что он обрадуется. У меня еще лучше настроение стало.
- А кто же первое занял? - спросил папа.
Я ответил:
- Первое место, папа, занял Вовка, он уже давно умеет плавать. Ему это
не трудно было...
- Ай да Вовка! - сказал папа. - Так, а кто же занял второе место?
- А второе, - сказал я, - занял рыженький один мальчишка, не знаю, как
зовут. На лягушонка похож, особенно в воде...
- А ты, значит, вышел на третье? - Папа улыбнулся, и мне это было очень
приятно. - Ну, что ж, - сказал он, - все-таки что ни говори, а третье
место тоже призовое, бронзовая медаль! Ну а кто же на четвертом остался?
Не помнишь? Кто занял четвертое?
Я сказал:
- Четвертое место никто не занял, папа!
Он очень удивился:
- Это как же?
Я сказал:
- Мы все третье место заняли: и я, и Мишка, и Толька, и Кимка, все-все.
Вовка - первое, рыжий лягушонок - второе, а мы, остальные восемнадцать
человек, мы заняли третье. Так инструктор сказал!
Пана сказал:
- Ах, вот оно что... Все понятно!..
И он снова уткнулся в газеты.
А у меня почему-то совсем пропало хорошее настроение.
СВЕРХУ ВНИЗ, НАИСКОСОК!
В то лето, когда я еще не ходил в школу, у нас во дворе был ремонт.
Повсюду валялись кирпичи и доски, а посреди двора высилась огромная куча
песку. И мы играли на этом песке в "разгром фашистов под Москвой", или
делали куличики, или просто так играли ни во что.
Нам было очень весело, и мы подружились с рабочими и даже помогали им
ремонтировать дом: один раз я принес слесарю дяде Грише полный чайник
кипятку, а второй раз Аленка показала монтерам, где у нас черный ход. И мы
еще много помогали, только сейчас я уже не помню всего.
А потом как-то незаметно ремонт стал заканчиваться, рабочие уходили
один за другим, дядя Гриша попрощался с нами за руку, подарил мне тяжелую
железку и тоже ушел.
И вместо дяди Гриши во двор пришли три девушки. Они все были очень
красиво одеты: носили мужские длинные штаны, измазанные разными красками и
совершенно твердые. Когда эти девушки ходили, штаны на них гремели, как
железо на крыше. А на головах девушки носили шапки из газет. Эти девушки
были маляры и назывались: бригада. Они были очень веселые и ловкие, любили
смеяться и всегда пели песню "Ландыши, ландыши". Но я эту песню не люблю.
И Аленка. И Мишка тоже не любит. Зато мы все любили смотреть, как работают
девушки-маляры и как у них все получается складно и аккуратно. Мы знали по
именам всю бригаду. Их звали Санька, Раечка и Нелли.
И однажды мы к ним подошли, и тетя Саня сказала:
- Ребятки, сбегайте кто-нибудь и узнайте, который час.
Я сбегал, узнал и сказал:
- Без пяти двенадцать, тетя Саня...
Она сказала:
- Шабаш, девчата! Я - в столовую! - и пошла со двора.
И тетя Раечка и тетя Нелли пошли за ней обедать.
А бочонок с краской оставили. И резиновый шланг тоже.
Мы сразу подошли ближе и стали смотреть на тот кусочек дома, где они
только сейчас красили. Было очень здорово: ровно и коричнево, с небольшой
краснотой. Мишка смотрел-смотрел, потом говорит:
- Интересно, а если я покачаю насос, краска пойдет?
Аленка говорит:
- Спорим, не пойдет!
Тогда я говорю:
- А вот спорим, пойдет!
Тут Мишка говорит:
- Не надо спорить. Сейчас я попробую. Держи, Дениска, шланг, а я
покачаю.
И давай качать. Раза два-три качнул, и вдруг из шланга побежала краска!
Она шипела, как змея, потому что на конце у шланга была нахлобучка с
дырочками, как у лейки. Только дырки были совсем маленькие, и краска шла,
как одеколон в парикмахерской, чуть-чуть видно.
Мишка обрадовался и как закричит:
- Крась скорей! Скорей крась что-нибудь!
Я сразу взял и направил шланг на чистую стенку. Краска стала
брызгаться, и там сейчас же получилось светло-коричневое пятно, похожее на
паука.
- Ура! - закричала Аленка. - Пошло! Пошло-поехало! - и подставила ногу
под краску.
Я сразу покрасил ей ногу от колена до пальцев. Тут же, прямо у нас на
глазах, на ноге не стало видно ни синяков, ни царапин! Наоборот, Аленкина
нога стала гладкая, коричневая, с блеском, как новенькая кегля.
Мишка кричит:
- ЗдОрово получается! Подставляй вторую, скорей!
И Аленка живенько подставила вторую ногу, а я моментально покрасил ее
сверху донизу два раза.
Тогда Мишка говорит:
- Люди добрые, как красиво! Ноги совсем как у настоящего индейца! Крась
же ее скорей!
- Всю? Всю красить? С головы до пят?
Тут Аленка прямо завизжала от восторга:
- Давайте, люди добрые! Красьте с головы до пят! Я буду настоящая
индейка.
Тогда Мишка приналег на насос и стал качать во всю ивановскую, а я стал
Аленку поливать краской. Я замечательно ее покрасил: и спину, и ноги, и
руки, и плечи, и живот, и трусики. И стала она вся коричневая, только
волосы белые торчат.
Я спрашиваю:
- Мишка, как думаешь, а волосы красить?
Мишка отвечает:
- Ну конечно! Крась скорей! Быстрей давай!
И Аленка торопит:
- Давай-давай! И волосы давай! И уши!
Я быстро закончил ее красить и говорю:
- Иди, Аленка, на солнце пообсохни! Эх, что бы еще покрасить?
А Мишка:
- Вон видишь, наше белье сушится? Скорей давай крась!
Ну с этим-то делом я быстро справился! Два полотенца и Мишкину рубашку
я за какую-нибудь минуту так отделал, что любо-дорого смотреть было!
А Мишка прямо вошел в азарт, качает насос, как заводной. И только
покрикивает:
- Крась давай! Скорей давай! Вон и дверь новая на парадном, давай,
давай, быстрее крась!
И я перешел на дверь. Сверху вниз! Снизу вверх! Сверху вниз, наискосок!
И тут дверь вдруг раскрылась, и из нее вышел наш управдом Алексей
Акимыч в белом костюме.
Он прямо остолбенел. И я тоже. Мы оба были как заколдованные. Главное,
я его поливаю и с испугу не могу даже догадаться отвести в сторону шланг,
а только размахиваю сверху вниз, снизу вверх. А у него глаза расширились,
и ему в голову не приходит отойти хоть на шаг вправо или влево...
А Мишка качает и знай себе ладит свое:
- Крась давай, быстрей давай!
И Аленка сбоку вытанцовывает:
- Я индейка! Я индейка!
Ужас!
...Да здОрово нам тогда влетело. Мишка две недели белье стирал. А
Аленку мыли в семи водах со скипидаром...
Алексею Акимычу купили новый костюм. А меня мама вовсе не хотела во
двор пускать. Но я все-таки вышел, и тетя Саня, Раечка и Нелли сказали:
- Вырастай, Денис, побыстрей, мы тебя к себе в бригаду возьмем. Будешь
маляром!
И с тех пор я стараюсь расти побыстрей.
НЕ ПИФ, НЕ ПАФ!
Когда я был дошкольником, я был ужасно жалостливый. Я совершенно не мог
слушать про что-нибудь жалостное. И если кто кого съел, или бросил в
огонь, или заточил в темницу, - я сразу начинал плакать. Вот, например,
волки съели козлика, и от него остались рожки да ножки. Я реву. Или
Бабариха посадила в бочку царицу и царевича и бросила эту бочку в море. Я
опять реву. Да как! Слезы бегут из меня толстыми струями прямо на пол и
даже сливаются в целые лужи.
Главное, когда я слушал сказки, я уже заранее, еще до того самого
страшного места, настраивался плакать. У меня кривились и ломались губы и
голос начинал дрожать, словно меня кто-нибудь тряс за шиворот. И мама
просто не знала, что ей делать, потому что я всегда просил, чтобы она мне
читала или рассказывала сказки, а чуть дело доходило до страшного, как я
сразу это понимал и начинал на ходу сказку сокращать. За какие-нибудь
две-три секунды до того, как случиться беде, я уже принимался дрожащим
голосом просить: "Это место пропусти!"
Мама, конечно, пропускала, перескакивала с пятого на десятое, и я
слушал дальше, но только совсем немножко, потому что в сказках каждую
минуту что-нибудь случается, и, как только становилось ясно, что вот-вот
опять произойдет какое-нибудь несчастье, я снова начинал вопить и умолять:
"И это пропусти!"
Мама опять пропускала какое-нибудь кровавое преступление, и я ненадолго
успокаивался. И так с волнениями, остановками и быстрыми сокращениями мы с
мамой в конце концов добирались до благополучного конца.
Конечно, я все-таки соображал, что сказки от всего этого становились
какие-то не очень интересные: во-первых, очень уж короткие, а во-вторых, в
них почти совсем не было приключений. Но зато я мог слушать их спокойно,
не обливаться слезами, и потом все же после таких сказок можно было ночью
спать, а не валяться с открытыми глазами и бояться до утра. И поэтому
такие сокращенные сказки мне очень нравились. Они делались такие
спокойные. Как все равно прохладный сладкий чай. Например, есть такая
сказка про Красную Шапочку. Мы с мамой в ней столько напропускали, что она
стала самой короткой сказкой в мире и самой счастливой. Мама ее вот как
рассказывала:
"Жила-была Красная Шапочка. Раз она напекла пирожков и пошла проведать
свою бабушку. И стали они жить-поживать и добра наживать".
И я был рад, что у них все так хорошо получилось. Но, к сожалению, это
было еще не все. Особенно я переживал другую сказку, про зайца. Это
короткая такая сказочка, вроде считалки, ее все на свете знают:
Раз, два, три, четыре, пять,
Вышел зайчик погулять,
Вдруг охотник выбегает...
И вот тут у меня уже начинало пощипывать в носу и губы разъезжались в
разные стороны, верхняя направо, нижняя налево, а сказка в это время
продолжалась... Охотник, значит, вдруг выбегает и...
Прямо в зайчика стреляет!
Тут у меня прямо сердце проваливалось. Я не мог понять, как же это
получается. Почему этот свирепый охотник стреляет прямо в зайчика? Что
зайчик ему сделал? Что он, первый начал, что ли? Ведь нет! Ведь он же не
задирался? Он просто вышел погулять! А этот прямо, без разговоров:
Пиф-паф!
Из своей тяжелой двустволки! И тут из меня начинали течь слезы, как из
крана. Потому что раненный в живот зайчик кричал:
Ой-ой-ой!
Он кричал:
- Ой-ой-ой! Прощайте, все! Прощайте, зайчата и зайчиха! Прощай, моя
веселая, легкая жизнь! Прощай, алая морковка и хрустящая капуста! Прощай
навек, моя полянка, и цветы, и роса, и весь лес, где под каждым кустом был
готов и стол и дом!
Я прямо своими глазами видел, как серый зайчик ложится под тоненькую
березку и умирает... Я заливался в три ручья горючими слезами и портил
всем настроение, потому что меня надо было успокаивать, а я только ревел и
ревел...
И вот однажды ночью, когда все улеглись спать, я долго лежал на своей
раскладушке и вспоминал беднягу зайчика и все думал, как было бы хорошо,
если бы с ним этого не случилось. Как было бы по-настоящему хорошо, если
бы только все это не случилось. И я так долго думал об этом, что вдруг
незаметно для себя пересочинил всю эту историю:
Раз, два, три, четыре, пять,
Вышел зайчик погулять,
Вдруг охотник выбегает...
Прямо в зайчика...
Не стреляет!!!
Не пиф! Не паф!
Не ой-ой-ой!
Не умирает зайчик мой!!!
Вот это да! Я даже рассмеялся! Как все складно получилось! Это было
самое настоящее чудо. Не пиф! Не паф! Я поставил одно только короткое
"не", и охотник как ни в чем не бывало протопал в своих подшитых валенках
мимо зайчика. И тот остался жить! Он опять будет играть по утрам на
росистой полянке, будет скакать и прыгать и колотить лапками в старый,
трухлявый пень. Этакий забавный, славный барабанщик!
И я так лежал в темноте и улыбался и хотел рассказать маме про это
чудо, но побоялся ее разбудить. И в конце концов заснул. А когда
проснулся, я уже знал навсегда, что больше не буду реветь в жалостных
местах, потому что я теперь могу в любую минуту вмешаться во все эти
ужасные несправедливости, могу вмешаться и перевернуть все по-своему, и
все будет хорошо. Надо только вовремя сказать: "Не пиф, не паф!"
АНГЛИЧАНИН ПАВЛЯ
- Завтра первое сентября, - сказала мама. - И вот наступила осень, и ты
пойдешь уже во второй класс. Ох, как летит время!..
- И по этому случаю, - подхватил папа, - мы сейчас "зарежем" арбуз!
И он взял ножик и взрезал арбуз. Когда он резал, был слышен такой
полный, приятный, зеленый треск, что у меня прямо спина похолодела от
предчувствия, как я буду есть этот арбуз. И я уже раскрыл рот, чтобы
вцепиться в розовый арбузный ломоть, но тут дверь распахнулась, и в
комнату вошел Павля. Мы все страшно обрадовались, потому что он давно уже
не был у нас и мы по нем соскучились.
- Ого, кто пришел! - сказал папа. - Сам Павля. Сам Павля-Бородавля!
- Садись с нами, Павлик, арбуз есть, - сказала мама, - Дениска,
подвинься.
Я сказал:
- Привет! - и дал ему место рядом с собой.
- Привет! - сказал он и сел.
И мы начали есть и долго ели и молчали. Нам неохота было разговаривать.
А о чем тут разговаривать, когда во рту такая вкуснотища!
И когда Павле дали третий кусок, он сказал:
- Ах, люблю я арбуз. Даже очень. Мне бабушка никогда не дает его вволю
поесть.
- А почему? - спросила мама.
- Она говорит, что после арбуза у меня получается не сон, а сплошная
беготня.
- Правда, - сказал папа. - Вот поэтому-то мы и едим арбуз с утра
пораньше. К вечеру его действие кончается, и можно спокойно спать. Ешь
давай, не бойся.
- Я не боюсь, - сказал Павля.
И мы все опять занялись делом и опять долго молчали. И когда мама стала
убирать корки, папа сказал:
- А ты чего, Павля, так давно не был у нас?
- Да, - сказал я. - Где ты пропадал? Что ты делал?
И тут Павля напыжился, покраснел, поглядел по сторонам и вдруг небрежно
так обронил, словно нехотя:
- Что делал, что делал?.. Английский изучал, вот что делал.
Я прямо опешил. Я сразу понял, что я все лето зря прочепушил. С ежами
возился, в лапту играл, пустяками занимался. А вот Павля, он времени не
терял, нет, шалишь, он работал над собой, он повышал свой уровень
образования.
Он изучал английский язык и теперь небось сможет переписываться с
английскими пионерами и читать английские книжки!
Я сразу почувствовал, что умираю от зависти, а тут еще мама добавила:
- Вот, Дениска, учись. Это тебе не лапта!
- Молодец, - сказал папа. - Уважаю!
Павля прямо засиял.
- К нам в гости приехал студент, Сева. Так вот он со мной каждый день
занимается. Вот уже целых два месяца. Прямо замучил совсем.
- А что, трудный английский язык? - спросил я.
- С ума сойти, - вздохнул Павля.
- Еще бы не трудный, - вмешался папа. - Там у них сам черт ногу сломит.
Уж очень сложное правописание. Пишется Ливерпуль, а произносится
Манчестер.
- Ну да! - сказал я. - Верно, Павля?
- Прямо беда, - сказал Павля. - Я совсем измучился от этих занятий,
похудел на двести граммов.
- Так что ж ты не пользуешься своими знаниями, Павлик? - сказала мама.
- Ты почему, когда вошел, не сказал нам по-английски "здрасте"?
- Я "здрасте" еще не проходил, - сказал Павля.
- Ну вот ты арбуз поел, почему не сказал "спасибо"?
- Я сказал, - сказал Павля.
- Ну да, по-русски-то ты сказал, а по-английски?
- Мы до "спасибо" еще не дошли, - сказал Павля. - Очень трудное
пропо-ви-сание.
Тогда я сказал:
- Павля, а научи-ка меня, как по-английски "раз, два, три".
- Я этого еще не изучил, - сказал Павля.
- А что же ты изучил? - закричал я. - За два месяца ты все-таки хоть
что-нибудь-то изучил?
- Я изучил, как по-английски "Петя", - сказал Павля.
- Ну, как?
- "Пит"! - торжествующе объявил Павля. - По-английски "Петя" будет
"Пит". - Он радостно засмеялся и добавил: - Вот завтра приду в класс и
скажу Петьке Горбушкину: "Пит, а Пит, дай ластик!" Небось рот разинет,
ничего не поймет. Вот потеха-то будет! Верно, Денис?
- Верно, - сказал я. - Ну, а что ты еще знаешь по-английски?
- Пока все, - сказал Павля.
СМЕРТЬ ШПИОНА ГАДЮКИНА
Оказывается, пока я болел, на улице стало совсем тепло и до весенних
наших каникул осталось два или три дня. Когда я пришел в школу, все
закричали:
- Дениска пришел, ура!
И я очень обрадовался, что пришел, и что все ребята сидят на своих
местах - и Катя Точилина, и Мишка, и Валерка, - и цветы в горшках, и доска
такая же блестящая, и Раиса Ивановна веселая, и все, все как всегда. И мы
с ребятами ходили и смеялись на переменке, а потом Мишка вдруг сделал
важный вид и сказал:
- А у нас будет весенний концерт!
Я сказал:
- Ну да?
Мишка сказал:
- Верно! Мы будем выступать на сцене. И ребята из четвертого класса нам
покажут постановку. Они сами сочинили. Интересная!..
Я сказал:
- А ты, Мишка, будешь выступать?
- Подрастешь - узнаешь.
И я стал с нетерпением дожидаться концерта. Дома я все это сообщил
маме, а потом сказал:
- Я тоже хочу выступать...
Мама улыбнулась и говорит:
- А что ты умеешь делать?
Я сказал:
- Как, мама, разве ты не знаешь? Я умею громко петь. Ведь я хорошо пою?
Ты не смотри, что у меня тройка по пению. Все равно я пою здорово.
Мама открыла шкаф и откуда-то из-за платьев сказала:
- Ты споешь в другой раз. Ведь ты болел... Ты просто будешь на этом
концерте зрителем. - Она вышла из-за шкафа. - Это так приятно - быть
зрителем. Сидишь, смотришь, как артисты выступают... Хорошо! А в другой
раз ты будешь артистом, а те, кто уже выступал, будут зрителями. Ладно?
Я сказал:
- Ладно. Тогда я буду зрителем.
И на другой день я пошел на концерт. Мама не могла со мной идти - она
дежурила в институте, - папа как раз уехал на какой-то завод на Урал, и я
пошел на концерт один. В нашем большом зале стояли стулья и была сделана
сцена, и на ней висел занавес. А внизу сидел за роялем Борис Сергеевич. И
мы все уселись, а по стенкам встали бабушки нашего класса. А я пока стал
грызть яблоко.
Вдруг занавес открылся и появилась вожатая Люся. Она сказала громким
голосом, как по радио:
- Начинаем наш весенний концерт! Сейчас ученик первого класса "В" Миша
Слонов прочтет нам свои собственные стихи! Попросим!
Тут все захлопали и на сцену вышел Мишка. Он довольно смело вышел,
дошел до середины и остановился. Он постоял так немножко и заложил руки за
спину. Опять постоял. Потом выставил вперед левую ногу. Все ребята сидели
тихо-тихо и смотрели на Мишку. А он убрал левую ногу и выставил правую.
Потом он вдруг стал откашливаться:
- Кхм! Кхм!.. Кхме!..
Я сказал:
- Ты что, Мишка, поперхнулся?
Он посмотрел на меня как на незнакомого. Потом поднял глаза в потолок и
сказал:
- Стих.
Пройдут года, наступит старость!
Морщины вскочут на лице!
Желаю творческих успехов!
Чтоб хорошо учились и дальше все!
...Все!
И Мишка поклонился и полез со сцены. И все ему здорово хлопали, потому
что, во-первых, стихи были очень хорошие, а во-вторых, подумать только:
Мишка сам их сочинил! Просто молодец!
И тут опять вышла Люся и объявила:
- Выступает Валерий Тагилов, первый класс "В"!
Все опять захлопали еще сильнее, а Люся поставила стул на самой
середке. И тут вышел наш Валерка со своим маленьким аккордеоном и сел на
стул, а чемодан от аккордеона поставил себе под ноги, чтобы они не
болтались в воздухе. Он сел и заиграл вальс "Амурские волны". И все
слушали, и я тоже слушал и все время думал: "Как это Валерка так быстро
перебирает пальцами?" И я стал тоже так быстро перебирать пальцами по
воздуху, но не мог поспеть за Валеркой. А сбоку, у стены, стояла Валеркина
бабушка, она помаленьку дирижировала, когда Валерка играл. И он хорошо
играл, громко, мне очень понравилось. Но вдруг он в одном месте сбился. У
него остановились пальцы. Валерка немножко покраснел, но опять зашевелил
пальцами, как будто дал им разбежаться; но пальцы добежали до какого-то
места и опять остановились, ну просто как будто споткнулись. Валерка стал
совсем красный и снова стал разбегаться, но теперь его пальцы бежали
как-то боязливо, как будто знали, что они все равно опять споткнутся, и я
уже готов был лопнуть от злости, но в это время на том самом месте, где
Валерка два раза спотыкался, его бабушка вдруг вытянула шею, вся подалась
вперед и запела:
...Серебрятся волны,
Серебрятся волны...
И Валерка сразу подхватил, и пальцы у него как будто перескочили через
какую-то неудобную ступеньку и побежали дальше, дальше, быстро и ловко до
самого конца. Вот уж ему хлопали так хлопали!
После этого на сцену выскочили шесть девочек из первого "А" и шесть
мальчиков из первого "Б". У девочек в волосах были разноцветные ленты, а у
мальчиков ничего не было. Они стали танцевать украинский гопак. Потом
Борис Сергеевич сильно ударил по клавишам и кончил играть.
А мальчишки и девчонки еще топали по сцене сами, без музыки, кто как, и
это было очень весело, и я уже собирался тоже слазить к ним на сцену, но
они вдруг разбежались. Вышла Люся и сказала:
- Перерыв пятнадцать минут. После перерыва учащиеся четвертого класса
покажут пьесу, которую они сочинили всем коллективом, под названием
"Собаке - собачья смерть".
И все задвигали стульями и пошли кто куда, а я вытащил из кармана свое
яблоко и начал его догрызать.
А наша октябрятская вожатая Люся стояла тут же, рядом.
Вдруг к ней подбежала довольно высокая рыженькая девочка и сказала:
- Люся, можешь себе представить - Егоров не явился!
Люся всплеснула руками:
- Не может быть! Что же делать? Кто ж будет звонить и стрелять?
Девочка сказала:
- Нужно немедленно найти какого-нибудь сообразительного паренька, мы
его научим, что делать.
Тогда Люся стала глядеть по сторонам и заметила, что я стою и грызу
яблоко. Она сразу обрадовалась.
- Вот, - сказала она. - Дениска! Чего же лучше! Он нам поможет!
Дениска, иди сюда!
Я подошел к ним поближе. Рыжая девочка посмотрела на меня и сказала:
- А он вправду сообразительный?
Люся говорит:
- По-моему, да!
А рыжая девочка говорит:
- А так, с первого взгляда, не скажешь.
Я сказал:
- Можешь успокоиться! Я сообразительный.
Тут они с Люсей засмеялись, и рыжая девочка потащила меня на сцену.
Там стоял мальчик из четвертого класса, он был в черном костюме, и у
него были засыпаны мелом волосы, как будто он седой; он держал в руках
пистолет, а рядом с ним стоял другой мальчик, тоже из четвертого класса.
Этот мальчик был приклеен к бороде, на носу у него сидели синие очки, и он
был в клеенчатом плаще с поднятым воротником.
Тут же были еще мальчики и девочки, кто с портфелем в руках, кто с чем,
а одна девочка в косынке, халатике и с веником.
Я как увидел у мальчика в черном костюме пистолет, так сразу спросил
его:
- Это настоящий?
Но рыжая девочка перебила меня.
- Слушай, Дениска! - сказала она. - Ты будешь нам помогать. Встань тут
сбоку и смотри на сцену. Когда вот этот мальчик скажет: "Этого вы от меня
не добьетесь, гражданин Гадюкин!" - ты сразу позвони в этот звонок. Понял?
И она протянула мне велосипедный звонок. Я взял его.
Девочка сказала:
- Ты позвонишь, как будто это телефон, а этот мальчик снимет трубку,
поговорит по телефону и уйдет со сцены. А ты стой и молчи. Понял?
Я сказал:
- Понял, понял... Чего тут не понять? А пистолет у него настоящий?
Парабеллум или какой?
- Погоди ты со своим пистолетом... Именно, что он не настоящий! Слушай:
стрелять будешь ты здесь, за сценой. Когда вот этот, с бородой, останется
один, он схватит со стола папку и кинется к окну, а этот мальчик, в черном
костюме, в него прицелится, тогда ты возьми эту дощечку и что есть силы
стукни по стулу. Вот так, только гораздо сильней!
И рыженькая девочка бахнула по стулу доской. Получилось очень здорово,
как настоящий выстрел. Мне понравилось.
- ЗдОрово! - сказал я. - А потом?
- Это все, - сказала девочка. - Если понял, повтори!
Я все повторил. Слово в слово. Она сказала:
- Смотри же, не подведи!
- Можешь успокоиться. Я не подведу.
И тут раздался наш школьный звонок, как на уроки.
Я положил велосипедный звонок на отопление, прислонил дощечку к стулу,
а сам стал смотреть в щелочку занавеса. Я увидел, как пришли Раиса
Ивановна и Люся, и как садились ребята, и как бабушки опять встали у
стенок, а сзади чей-то папа взгромоздился на табуретку и начал наводить на
сцену фотоаппарат. Было очень интересно отсюда смотреть туда, гораздо
интересней, чем оттуда сюда. Постепенно все стали затихать, и девочка,
которая меня привела, побежала на другую сторону сцены и потянула за
веревку. И занавес открылся, и эта девочка спрыгнула в зал. А на сцене
стоял стол, и за ним сидел мальчик в черном костюме, и я знал, что в
кармане у него пистолет. А напротив этого мальчика ходил мальчик с
бородой. Он сначала рассказал, что долго жил за границей, а теперь вот
приехал опять, и потом стал нудным голосом приставать и просить, чтобы
мальчик в черном костюме показал ему план аэродрома.
Но тот сказал:
- Этого вы от меня не добьетесь, гражданин Гадюкин!
Тут я сразу вспомнил про звонок и протянул руку к отоплению. Но звонка
там не было. Я подумал, что он упал на пол, и наклонился посмотреть. Но
его не было и на полу. Я даже весь обомлел. Потом я взглянул на сцену. Там
было тихо-тихо. Но потом мальчик в черном костюме подумал и снова сказал:
- Этого вы от меня не добьетесь, гражданин Гадюкин!
Я просто не знал, что делать. Где звонок? Он только что был здесь! Не
мог же он сам ускакать, как лягушка! Может быть, он скатился за батарею? Я
присел на корточки и стал шарить по пыли за батареей. Звонка не было!
Нету!.. Люди добрые, что же делать?!
А на сцене бородатый мальчик стал ломать себе пальцы и кричать:
- Я вас пятый раз умоляю! Покажите план аэродрома!
А мальчик в черном костюме повернулся ко мне лицом и закричал страшным
голосом:
- Этого вы от меня не добьетесь, гражданин Гадюкин!
И погрозил мне кулаком. И бородатый тоже погрозил мне кулаком. Они оба
мне грозили!
Я подумал, что они меня убьют. Но ведь не было звонка! Звонка-то не
было! Он же потерялся!
Тогда мальчик в черном костюме схватился за волосы и сказал, глядя на
меня с умоляющим выражением лица:
- Сейчас, наверно, позвонит телефон! Вот увидите, сейчас позвонит
телефон! Сейчас позвонит!
И тут меня осенило. Я высунул голову на сцену и быстро сказал:
- Динь-динь-динь!
И все в зале страшно рассмеялись. Но мальчик в черном костюме очень
обрадовался и сразу схватился за трубку. Он весело сказал:
- Слушаю вас! - и вытер пот со лба.
А дальше все пошло как по маслу. Мальчик в черном встал и сказал
бородатому:
- Меня вызывают. Я приеду через несколько минут.
И ушел со сцены. И встал на другой стороне. И тут мальчик с бородой
пошел на цыпочках к его столу и стал там рыться и все время оглядывался.
Потом он злорадно рассмеялся, схватил какую-то папку и побежал к задней
стене, на которой было наклеено картонное окно. Тут выбежал другой мальчик
и стал в него целиться из пистолета. Я сразу схватил доску да как трахну
по стулу изо всех сил. А на стуле сидела какая-то неизвестная кошка. Она
закричала диким голосом, потому что я попал ей по хвосту. Выстрела не
получилось, зато кошка поскакала на сцену. А мальчик в черном костюме
бросился на бородатого и стал душить. Кошка носилась между ними. Пока
мальчики боролись, у бородатого отвалилась борода. Кошка решила, что это
мышь, схватила ее и убежала. А мальчик как только увидел, что он остался
без бороды, так сразу лег на пол - как будто умер. Тут на сцену прибежали
остальные ребята из четвертого класса, кто с портфелем, кто с веником, они
все стали спрашивать:
- Кто стрелял? Что за выстрелы?
А никто не стрелял. Просто кошка подвернулась и всему помешала. Но
мальчик в черном костюме сказал:
- Это я убил шпиона Гадюкина!
И тут рыженькая девочка закрыла занавес. И все, кто был в зале, хлопали
так сильно, что у меня заболела голова. Я быстренько спустился в
раздевалку, оделся и побежал домой. А когда я бежал, мне все время что-то
мешало. Я остановился, полез в карман и вынул оттуда... велосипедный
звонок!
СТАРЫЙ МОРЕХОД
Марья Петровна часто ходит к нам чай пить. Она вся такая полная, платье
на нее натянуто тесно, как наволочка на подушку. У нее в ушах разные
сережки болтаются. И душится она чем-то сухим и сладким. Я когда этот
запах слышу, так у меня сразу горло сжимается. Марья Петровна всегда как
только меня увидит, так сразу начинает приставать: кем я хочу быть. Я ей
уже пять раз объяснял, а она все продолжает задавать один и тот же вопрос.
Чудная. Она когда первый раз к нам пришла, на дворе была весна, деревья
все распустились, и в окна пахло зеленью, и, хотя был уже вечер, все равно
было светло. И вот мама стала меня посылать спать, и, когда я не хотел
ложиться, эта Марья Петровна вдруг говорит:
- Будь умницей, ложись спать, а в следующее воскресенье я тебя на дачу
возьму, на Клязьму. Мы на электричке поедем. Там речка есть и собака, и мы
на лодке покатаемся все втроем.
И я сразу лег, и укрылся с головой, и стал думать о следующем
воскресенье, как я поеду на дачу, и пробегусь босиком по траве, и увижу
речку, и, может быть, мне дадут погрести, и уключины будут звенеть, и вода
будет булькать, и с весел в воду будут стекать капли, прозрачные, как
стекло. И я подружусь там с собачонкой, Жучкой или Тузиком, и буду
смотреть в его желтые глаза, и потрогаю его язык, когда он его высунет от
жары.
И я так лежал, и думал, и слышал смех Марьи Петровны, и незаметно
заснул, и потом целую неделю, когда ложился спать, думал все то же самое.
И когда наступила суббота, я почистил ботинки и зубы, и взял свой
перочинный ножик, и наточил его о плиту, потому что мало ли какую я палку
себе вырежу, может быть, даже ореховую.
А утром я встал раньше всех, и оделся, и стал ждать Марью Петровну.
Папа, когда позавтракал и прочитал газеты, сказал:
- Пошли, Дениска, на Чистые, погуляем!
- Что ты, папа! А Марья Петровна? Она сейчас приедет за мной, и мы
отправимся на Клязьму. Там собака и лодка. Я ее должен подождать.
Папа помолчал, потом посмотрел на маму, потом пожал плечами и стал пить
второй стакан чаю. А я быстро дозавтракал и вышел во двор. Я гулял у
ворот, чтобы сразу увидеть Марью Петровну, когда она придет. Но ее что-то
долго не было. Тогда ко мне подошел Мишка, он сказал:
- Слазим на чердак! Посмотрим, родились голубята или нет...
- Понимаешь, не могу... Я на денек в деревню уезжаю. Там собака есть и
лодка. Сейчас за мной одна тетенька приедет, и мы поедем с ней на
электричке.
Тогда Мишка сказал:
- Вот это да! А может, вы и меня захватите?
Я очень обрадовался, что Мишка тоже согласен ехать с нами, все-таки мне
с ним куда интереснее будет, чем только с одной Марьей Петровной. Я
сказал:
- Какой может быть разговор! Конечно, мы тебя возьмем, с удовольствием!
Марья Петровна добрая, чего ей стоит!
И мы стали вдвоем ждать с Мишкой. Мы вышли в переулок и долго стояли и
ждали, и, когда появлялась какая-нибудь женщина, Мишка обязательно
спрашивал:
- Эта?
И через минуту снова:
- Вон та?
Но это все были незнакомые женщины, и нам стало скучно, и мы устали так
долго ждать.
Мишка рассердился и сказал:
- Мне надоело!
И ушел.
А я ждал. Я хотел ее дождаться. Я ждал до самого обеда. Во время обеда
папа опять сказал, как будто между прочим:
- Так идешь на Чистые? Давай решай, а то мы с мамой пойдем в кино!
Я сказал:
- Я подожду. Ведь я обещал ей подождать. Не может она не прийти.
Но она не пришла. А я не был в этот день на Чистых прудах и не
посмотрел на голубей, и папа, когда пришел из кино, велел мне уходить от
ворот. Он обнял меня за плечи и сказал, когда мы шли домой:
- Это все еще будет в твоей жизни. И трава, и речка, и лодка, и
собака... Все будет, держи нос повыше!
Но я, когда лег спать, я все равно стал думать про деревню, лодку и
собачонку, только как будто я там не с Марьей Петровной гуляю, а с Мишкой
и с папой или с Мишкой и мамой. И время потекло, оно проходило, и я почти
совсем забыл про Марью Петровну, как вдруг однажды, пожалуйте! Дверь
растворяется, и она входит собственной персоной. И сережки в ушах
звяк-звяк, и с мамой чмок-чмок, и на всю квартиру пахнет чем-то сухим и
сладким, и все садятся за стол и начинают пить чай. Но я не вышел к Марье
Петровне, я сидел за шкафом, потому что я сердился на Марью Петровну.
А она сидела как ни в чем не бывало, вот что было удивительно! И когда
она напилась своего любимого чаю, она вдруг ни с того ни с сего заглянула
за шкаф и схватила меня за подбородок.
- Ты что такой угрюмый?
- Ничего, - сказал я.
- Давай вылезай, - сказала Марья Петровна.
- Мне и здесь хорошо! - сказал я.
Тогда она захохотала, и все на ней брякало от смеха, а когда
отсмеялась, сказала:
- А чего я тебе подарю...
Я сказал:
- Ничего не надо!
Она сказала:
- Саблю не надо?
Я сказал:
- Какую?
- Буденновскую. Настоящую. Кривую.
Вот это да! Я сказал:
- А у вас есть?
- Есть, - сказала она.
- А она вам не нужна? - спросил я.
- А зачем? Я женщина, военному делу не училась, зачем мне сабля? Лучше
я тебе ее подарю.
И было видно по ней, что ей нисколько не жаль сабли. Я даже поверил,
что она и на самом деле добрая. Я сказал:
- А когда?
- Да завтра, - сказала она. - Вот завтра придешь после школы, а сабля -
здесь. Вот здесь, я ее тебе прямо на кровать положу.
- Ну ладно, - сказал я и вылез из-за шкафа, и сел за стол и тоже пил с
ней чай, и проводил ее до дверей, когда она уходила.
И на другой день в школе я еле досидел до конца уроков и побежал домой
сломя голову. Я бежал и размахивал рукой - в ней у меня была невидимая
сабля, и я рубил и колол фашистов, и защищал черных ребят в Африке, и
перерубил всех врагов Кубы. Я из них прямо капусты нарубил. Я бежал, а
дома меня ждала сабля, настоящая буденновская сабля, и я знал, что, в
случае чего, я сразу запишусь в добровольцы, и, раз у меня есть
собственная сабля, меня обязательно примут. И когда я вбежал в комнату, я
сразу бросился к своей раскладушке. Сабли не было. Я посмотрел под
подушку, пошарил под одеялом и заглянул под кровать. Сабли не было. Не
было сабли. Марья Петровна не сдержала слова. И сабли не было нигде. И не
могло быть.
Я подошел к окну. Мама сказала:
- Может быть, она еще придет?
Но я сказал:
- Нет, мама, она не придет. Я так и знал.
Мама сказала:
- Зачем же ты под раскладушку-то лазил?..
Я объяснил ей:
- Я подумал: а вдруг она была? Понимаешь? Вдруг. На этот раз.
Мама сказала:
- Понимаю. Иди поешь.
И она подошла ко мне. А я поел и снова встал у окна. Мне не хотелось
идти во двор.
А когда пришел папа, мама ему все рассказала, и он подозвал меня к
себе. Он снял со своей полки какую-то книгу и сказал:
- Давай-ка, брат, почитаем чудесную книжку про собаку. Называется
"Майкл - брат Джерри". Джек Лондон написал.
И я быстро устроился возле папы, и он стал читать. Он хорошо читает,
просто здорово! Да и книжка была ценная. Я в первый раз слушал такую
интересную книжку. Приключения собаки. Как ее украл один боцман. И они
поехали на корабле искать клады. А корабль принадлежал трем богачам.
Дорогу им указывал Старый Мореход, он был больной и одинокий старик, он
говорил, что знает, где лежат несметные сокровища, и обещал этим трем
богачам, что они получат каждый целую кучу алмазов и брильянтов, и эти
богачи за эти обещания кормили Старого Морехода. А потом вдруг выяснилось,
что корабль не может доехать до места, где клады, из-за нехватки воды. Это
тоже подстроил Старый Мореход. И пришлось богачам ехать обратно несолоно
хлебавши. Старый Мореход этим обманом добывал себе пропитание, потому что
он был израненный бедный старик.
И когда мы окончили эту книжку и снова стали ее всю вспоминать, с
самого начала, папа вдруг засмеялся и сказал:
- А этот-то хорош, Старый Мореход! Да он просто обманщик, вроде твоей
Марьи Петровны.
Но я сказал:
- Что ты, папа! Совсем не похоже. Ведь Старый Мореход обманывал, чтобы
спасти свою жизнь. Ведь он же одинокий был, больной. А Марья Петровна?
Разве она больная?
- Здоровая, - сказал папа.
- Ну да, - сказал я. - Ведь е...
