Егор Гайдар. Власть и собственность
страница №12
...ни на миг не захотелсохранить систему в неизменном виде (все это, кстати, было очень похоже на
поведение членов Политбюро через 30 с лишним лет, в начале перестройки).
Разумеется, точно так же ни один из них не помышлял тогда и о радикальной
ломке системы, но, вступив почти инстинктивно на "наклонный путь" реформ,
они, сами того не ведая, отметили начало конца социализма. Но на этот раз
часы уже не остановились и тикали до самого "последнего звонка" 21 августа
1991 года.
Почти 40 лет шло накопление сил и средств для столь необходимого стране
и такого запоздалого "термидора". Прежде всего накапливались
морально-идейные силы, но также и социальные, материальные.
Как только каток репрессий перестал тотально перемалывать все живое, в
стране, внутри оболочки прежней системы, в 50--70-е годы начало вызревать,
формироваться гражданское общество. Относительно стабильная социальная
ситуация, хотя и медленно, но неуклонно растущий жизненный уровень — все
это привело к быстрой кристаллизации отдельных социальных групп. В 30--40-е
годы по территории страны между бараками и казармами "гоняло облако"
"лагерной пыли" — по обе стороны колючей проволоки, это и называлось
"обществом", где человек был песчинкой. В 50--70-е годы образуются
социальные структуры. Конечно, внутри советского государства гражданскому
обществу было примерно так же уютно, как Ионе во чреве кита106, и все-таки
общество складывалось.
Сила коммунистической системы — ее внутренняя монистическая логическая
целостность — обернулась страшной слабостью. Система и заваливаться стала
"системно" — последовательно и необратимо. Раз идеология больше не
предохраняла от коррозии — "процесс пошел". Прежде всего коррозия коснулась
несущей опоры системы — политической диктатуры. Все внешние атрибуты
сохранялись, но сущность менялась принципиально.
106 Иона — ветхозаветный пророк, который, по библейскому преданию, был
проглочен китом и провел в его чреве три дня и три ночи.
Избавившись от Сталина, номенклатура, навсегда сохранившая страх перед
кровавой купелью своего рождения, сделала главное — постаралась обезопасить
себя от возможности новых "незаконных репрессий". Именно этим страхом был
продиктован доклад Хрущева на XX съезде — доклад, с которого и начались
шестидесятники
— "дети XX съезда". Здесь был гуманистический, идеалистический аспект
и аспект самосохранения номенклатуры, причем представлены они были слитно,
нераздельно. Так был сделан важный шаг от тоталитарной диктатуры к
авторитарному режиму, провозглашено нечто вроде манифеста Петра III107 "О
даровании вольностей дворянству". Новое дворянство прежде всего заботилось о
себе: было принято негласное, но жесткое положение, гарантирующее личную и
имущественную безопасность, неприкосновенность жилища и т.д. номенклатуры. С
этой нигде не зафиксированной "хартии вольностей" номенклатурных баронов
началось формирование стабильного общества.
Вслед за минимальной личной безопасностью номенклатуры нечто подобное
снизошло и на ее подданных, "простых советских граждан".
А когда появляется стабильность, когда как-то решена проблема
безопасности, на первый план неизбежно выходит проблема собственности. Пошла
деформация "экономического базиса" социализма.
Началось личное накопление. Оно было слишком скромным, чтобы называться
первоначальным, но это было предпервоначальное накопление. У определенных
категорий граждан накапливались уже не предметы потребления, а капиталы,
пока не имеющие "выхода", приложения. Номенклатура, торговые работники,
теневики, генералы ВПК, отдельные преуспевающие работники искусств — вот
хозяева первичных предкапиталов. Впрочем, не так уж эти предкапиталы были
скромны; например, по свидетельству
107 Петр III — российский император с 1761 года.
А.С. Черняева (помощника Горбачева), в 1986 году у председателя Союза
писателей СССР Г. Маркова было состояние около 14 миллионов рублей108 (по
покупательной способности 1994 года — примерно 40--50 миллиардов рублей.
Думаю, что даже сегодня таким личным капиталом не многие могут
похвастать...).
Но решающее значение имело не само по себе накопление материальных
средств. Куда важнее, что наряду с этим менялись отношения собственности,
менялась система управления госсобственностью.
Относительная стабильность положения директоров, министров, других
высших чиновников, руководивших подведомственными им заводами, отраслями,
регионами в течение многих лет, накопивших за это время и авторитет, и
связи, и средства, значительно изменила их психологию, реальную практику
управления.
Высшие номенклатурные бонзы чувствовали себя достаточно уверенно,
сделали крупный шаг по переходу от роли управляющих
(при отсутствующем владельце) к положению реальных хозяев. Это еще не
была номенклатурная приватизация, но пресловутое "чувство хозяина" уже
появлялось (конечно, не у рабочих, а у тех, кто действительно многим
командовал).
Когда распалась жестокая тирания, фактически ослаб и единый управляющий
центр. Формально система оставалась жесткой, административно-командной,
подчиненной ЦК, Госплану и т.д. На деле все было не так. Сильные директора,
министры, секретари обкомов имели неформальное и значительное автономное
влияние. Как писал В. Найшуль, "в стране действовала не командная система, а
экономика согласований — сложный бюрократический рынок, построенный на
обмене-торговле, осуществляемом как органами власти, так и отдельными
лицами. В отличие от обычного денежного рынка товаров и услуг на
бюрократическом рынке происходит обмен не только и даже, пожалуй, не столько
материальными ценностями... но и властью и подчинением, правилами и
исключениями из них, положением в обществе и вообще всем тем, что имеет
какую-либо ценность. Согласие директора предприятия на увеличение плана
может быть обменено, например, на улучшение его служебного реноме,
дополнительную партию труб и незаконное разрешение нарушить одно из
положений инструкции"109.
108 Черняев А. С. Шесть лет с Горбачевым: по дневниковым записям. М.,
1993. С. 95.
Аналогичный "бюрократический рынок" есть и был всегда. Но в нормальной
рыночной экономике он занимает подчиненное положение по отношению к рынку,
где действует закон цены. Бюрократический рынок — это то, что остается от
обычного рынка, если нет частной собственности, если "вычесть" из рыночных
отношений деньги, всеобщий эквивалент (аналогия — жесты и мимика занимают
подчиненное положение, если есть речь. У немых жесты занимают первостепенное
место). Бюрократический рынок — основной вид рынка при "азиатском способе
производства", хоть как-то регулирующий эту систему, способствующий ее
самонастраиванию. Развитие или подавление бюрократического рынка обозначает
границу между авторитарным, азиатским, "империалистически-социалистическим"
(Ленин) и тоталитарным строем (Сталин).
До государственного капитализма было еще далеко, но пружина начала
раскручиваться, монолит покрывался все новыми трещинами. И чем интенсивнее
развивался бюрократический рынок, тем в большей степени его субъекты
осознавали себя самостоятельной социальной силой с особыми интересами.
Вот это "предгражданское" общество — уродливое, теневое, с сильным
криминальным оттенком, олигархическое и т. д. — вызревало внутри Системы,
давило и требовало каких-то перемен.
Нужен был какой-то узаконенный выход для желания и возможности свободно
управлять, а затем и владеть собственностью, своей личной, частной
собственностью. Система была "беременна термидором" хотя бы в форме перехода
к государственному капитализму. Вызревал этот запоздалый "термидор" медленно
— свыше 30 лет. Но второй "термидорианский" кризис происходил уже в совсем
иной обстановке по сравнению с периодом нэпа.
109 Найшуль В. Высшая и последняя стадия социализма // Погружение в
трясину. М., 1991. С. 31.
Номенклатура на сей раз куда меньше боялась реставрации капитализма.
Социально директора и чиновники чувствовали себя абсолютно уверенно.
Конкурентов в виде нэпманов, кулаков, "старой интеллигенции" не было (с
"цеховиками" номенклатура заключала соглашения, но с позиции силы), поэтому
ясно было, что социальные потрясения не пойдут на пользу другим классам, а
если кто и выиграет, то как раз номенклатура.
Был и еще один индикатор, показывавший, как далеко зашло отчуждение
номенклатуры от "ее" строя. Дело в том, что для описания дел в стране
советская элита с конца 70-х годов пользовалась, как и весь народ, одним
словом — "маразм". Конечно, объективно это было именно так. Но куда важнее,
что номенклатура это сознавала. Факт осознания тоже доказывал, что
ответственные группы номенклатуры созрели, готовы к переменам.
6
В сущности, к концу 70-х — началу 80-х годов сохранилась лишь внешняя,
дряхлая оболочка строя (наглядным ее символом было геронтократическое
Политбюро).
Держался грозный режим, запугавший весь мир и сам запуганный до смерти,
на инерции, защищался от слепящего света разума, кутая голову в рваный
бабушкин капот идеологических ритуалов. Эти ритуалы еще в 30-е годы потеряли
исходный и всякий другой смысл, превратились в анекдот. Впрочем, злее
издеваться над ними, чем издевалась невольно сама номенклатура, было
невозможно. Когда секретари обкомов, министры, генералы и председатели
колхозов-миллионеров пели, что они "голодные рабы" и "кипит их разум
возмущенный и в смертный бой вести готов", никакой Жванецкий более злой,
убийственной насмешки, никакой Ионеско более сюрреалистической сцены
придумать бы не смог. Поэт говорил: "И, как пчелы в улье опустелом, дурно
пахнут мертвые слова"110. Саван мертвых идеологических заклинаний, который
накинули на страну и в котором барахталась страна, распространял вокруг себя
зловоние. Все видели, что король голый, более того, мертвый. Третий
компонент Системы, некогда придавший ей целостность и оригинальность, --
антикапиталистическая, антисобственническая идеология — деградировал
быстрее всего.
Во всяком случае, члены номенклатуры 60--80-х годов в отличие от
большевиков уж точно не ощущали себя суровыми якобинцами. Пуповина,
соединявшая их с официальной коммунистической, антисобственнической
идеологией, держалась елееле, на честном партийном слове.
В 70-е годы с набатной силой и неотвратимостью зазвучал "антисоветский"
призыв Александра Исаевича Солженицына: "Жить не по лжи!" В условиях того
времени это значило: жить не по законам "коммуномаразма". Солженицын писал
вождям: "Отпустите же эту битую идеологию от себя!.. Стяните, отряхните со
всех нас эту потную и грязную рубашку, на которой уже столько крови, что она
не дает дышать живому телу нации..."111
По сути дела, писатель призывал к окончательной секуляризации
государства, призывал очистить здание государства от облупившейся и
полинявшей красной краски, которая когда-то была сакральной идеологией. Но,
может быть, здание одной краской и держится и без нее обвалится? С чем тогда
останется живая номенклатура, отказавшись от мертвой идеологии? Не окажется
ли она сама "битой", а ее реальная власть и богатство нелегитимными?
К радикальным переменам номенклатура была не готова, но локальных ждала
с нетерпением. Я не верю легендам о том, что ктото всерьез хотел продлить
"гонку на лафетах" (так вышучивали похороны престарелых генсеков), избрав на
царство очередного старца. Даже быстрота, с которой после смерти К. У.
Черненко сообщили об избрании М. С. Горбачева, доказывает, что официальная
формула "единодушно" соответствовала на сей раз действительности. Г.
Арбатов, находившийся в марте 1985 года в составе высокономенклатурной
делегации ЦК КПСС в Нью-Йорке, вспоминал, что все члены ЦК "говорили об
одном: лидером должен стать М. С. Горбачев, и только он. И даже грозились:
если что будет не так — выступить на пленуме ЦК"112. Но так думали и члены
ЦК в Москве, все было именно "так". Когда же делегация в Нью-Йорке узнала,
что пленум прошел, Горбачев избран, то "началось настоящее ликование. Я
полушутя сказал своим коллегам: "Подождите радоваться, пока не сядем в
самолет, у нас же национальный траур!""113
Думаю, что в этом случае Г. Арбатову можно верить. Номенклатура (как и
весь народ) ждала "обновления" и связывала его с
Горбачевым.
Для перемен нужна была какая-то идеология. Если отбросить "сусловский
марксизм", то в стране были две реально пользующиеся спросом идеологии:
традиционный имперский великодержавный шовинизм "государственничества" и
"социализм с человеческим лицом".
110 Гумилев Н. С. Слово // Собрание сочинений. В 4 т. Т. 2. М., 1991.
С. 39.
111 Солженицын А. И. Письмо вождям Советского Союза. Париж, 1974. С.
17.
112 Арбатов Г. А. Затянувшееся выздоровление. М., 1991. С.339.
113 Там же.
За первой идеологией стояла мощная традиция. Она веками была
господствующей в стране, официальной. Ее господство не прервалось и в 1917
году. Секуляризация коммунистического государства, гибель коммунистической
идеологии тем более, казалось бы, не мешали этой традиции. Коммунизм просто
окончательно, официально превращался в национал-большевизм.
Официальная идеология в ее чисто формальных определениях к началу 80-х
годов (как и все предыдущие десятилетия) включала два совершенно разных
компонента.
На уровне содержания — государственничество, то есть сакрализацию,
наделение священным смыслом твердой, авторитарной, самодержавной власти
государства и его чиновников.
С точки зрения формы — псевдомарксистские ритуалы с их
антикапиталистической, антисобственнической риторикой.
Предстояло лишь отбросить ветошь второго и облечь в новую форму,
придать новый импульс первому. Вот и "жизнь не по лжи", а по вполне живой
имперской традиции. Собственно, это и есть план наших сегодняшних
"патриотов". Наряду с общей, необсуждаемой мощной традицией обожествления
государства здесь были (и остались) дополнительные, привлекательные для
многих психологические обертоны — ксенофобия, антисемитизм, имперское
тщеславие и чванство. Наконец, эта идеология намертво спаяна с всемогущим
ВПК, является для него "сакрально-лоббистской" идеологией. По всем этим
признакам казалось, что победа гарантирована именно ей.
Но что легко на словах и убедительно логически, то невозможно на деле.
Во-первых, холодная война, соревнование с американским ВПК были к середине
80-х уже безнадежно проиграны, и это притом, что в топку "нашего
бронепоезда" было брошено абсолютно все. В безумной системе вся
высокотехнологичная индустрия работала только "на войну". В этих условиях
реально наращивать силы ВПК можно было лишь при одном условии — если бы
удалось научить всех жителей СССР одеваться исключительно в солдатские
портянки, а питаться только машинным маслом для танков...
Но "державный ренессанс" был не просто технологически неосуществим.
Гораздо важнее другое: он был социальнопсихологически невозможен, невыгоден
для капитализирующейся номенклатуры.
Разумеется, никакой логической связи между собственно державным
("национальным") и коммунистически-антисоб ственническим ("большевистским")
компонентами идеологии не было.
Логически разделить их легко. Но была связь историческая,
психологическая. В 1920--1930-е годы националбольшевизм возник как
компромисс. Но так долго (почти 60 лет) развивался державный национализм в
марксистской оболочке, что сросся с ней, и сам не имел сил ее скинуть.
Иными словами, торжество национально-государст веннической идеологии в
80-е годы могло выступить лишь как торжество национал-большевизма (=
сталинизма). Для номенклатуры это традиционно ассоциировалось с
"завинчиванием гаек" и с ограничениями свободы — свободы обогащаться.
Персональными носителями такой идеологии выступали как раз самые
"крепколобые", "ортодоксы" сталинизма. Такая идеология была непопулярна не
только в народе, но и среди партийно-хозяйственной номенклатуры и даже
номенклатуры ВПК, которая мечтала наконец-то реализовать свои давно
выношенные собственнические желания.
В этих условиях победа постепенно доставалась идеологии "социализма с
человеческим лицом". Это "лицо" было единственной защитной маской, под
которой сходился в 60--80-е годы конгломерат самых разных идей. И идеи,
действительно близкие к утопически-гуманистическим вариантам "раннего
Маркса", "истинного марксизма" (даже "истинного ленинизма" в противовес
"плохому сталинизму"), и круг идей, близких к социал-демократии и даже к
обычному либерализму, но прежде всего, конечно, банальная идея "общества
потребления" с избавлением от "марксистского маразма" — все это
переплеталось самым удивительным образом, высказывалось самыми разными
людьми и социальными группами. Главным тезисом был отрицающий: отрицание
маразматически задубелой постсталинской идеологии и системы и в противовес
ей общий "прозападный" крен. Весь вопрос в том, кто что смог увидеть на
Западе. Один — чехословацкую весну, другой
— еврокоммунизм, третий — шведскую модель, все без исключения видели
роскошные магазины и устроенный быт, и очень мало кто --
последовательно-либеральную политическую и экономическую систему. И если бы
кто-то взялся объединить вместе таких разных людей, как "цеховик" из Грузии,
дающий взятки секретарю обкома и мечтающий давать их дальше и расширять свое
подпольное производство; правозащитник из Хельсинкской группы; консультант
международного отдела ЦК КПСС, советующий проводить политику "детанта"114;
академический историк, пытающийся разобраться в фальсификации вокруг
подлинной истории КПСС; валютчик, мечтающий об отмене соответствующей статьи
УК; представитель "золотой" молодежи, учащийся в МГИМО и согласный бороться
с капитализмом только в его цитадели; директор, желающий самостоятельно
управлять и распоряжаться доходами со "своего" завода; чиновник Внешторга, с
завистью глядящий на своих богатых западных партнеров (а то и берущий у них
"подарки"), — если бы кто-то собрал их всех и сказал, что объективным
конечным результатом их усилий вскоре станет ликвидация всех структур, с
которыми они так или иначе связаны, появление в России политической свободы,
рынка, начало капитализма, — как сильно бы они все удивились.
В 1985 году шлюзы открылись, и все произошло именно так. Когда говорят
о "неэффективности" рыжковско-горбачевских реформ, об их слишком медленном
темпе, об упущенных возможностях, все время забывают главное — каков
социальный адрес, социальный смысл реформ. Если иметь в виду, что социальный
смысл был именно в "номенклатурной приватизации", то обвинения несправедливы
— все делалось достаточно быстро, хотя и не слишком надежно. Другое дело,
что только параноидальное мышление, везде ищущее "заговоры", может
представлять дело таким образом, будто поэтапно вступал в дело некий "тайный
план" раздела, номенклатурной приватизации госсобственности. Разумеется,
ничего подобного не было, быть не могло. Номенклатура в лучшие-то времена не
была так прозорлива и, главное, едина, чтобы составлять и реализовывать
подобные планы, а уж в ситуации раздела действовать по общему плану вовсе
немыслимо. Нет, все делалось, как всегда в истории, методом проб и ошибок,
но делалось, надо сказать, достаточно эффективно, так как выгода от "проб"
доставалась бюрократии, а за "ошибки" расплачивалось государство.
Номенклатура шла вперед ощупью, шаг за шагом — не по отрефлексированному
плану, а подчиняясь глубокому инстинкту. Шла на запах собственности, как
хищник идет за добычей.
114 Политика "детанта" — политика, нацеленная на разрядку
международной напряженности между странами восточного блока (прежде всего
Советским Союзом) и странами Запада.
7
То, что революция, спущенная сверху, была подхвачена низами и
подхвачена под антиноменклатурными, эгалитарными лозунгами, вполне
естественно.
Еще и в 1990 (!) году многие не верили в серьезность перестройки,
считали ее обманным маневром, должным укрепить и сохранить традиционную
советскую систему. Конечно, такой маневр был бы абсурдом, если иметь в виду
все внешние атрибуты: политическую и экономическую систему, идеологию,
империю и прочее, что осознавалось как навязанное человеческой природе. В
действительности перестройка выдавала усилия номенклатуры довести до
совершенства систему бюрократического рынка, выдавала поиск новых названий
старым вещам, новых теоретических оправданий своего господства, для чего
было необходимо изменить фасад обветшалого строя, легализовать стихийно
сложившиеся внутри системы отношения собственности, построить
(или вывести из тени на поверхность) здание
номенклатурнобюрократического государственного капитализма. Реально это
можно было сделать лишь под антиноменклатурными лозунгами.
Такова обычная судьба любой революции, которая физически
осуществляется, разумеется, широкими массами, но в интересах, как правило,
организованного (и обычно богатого и достаточно привилегированного и при
старом режиме) меньшинства. Здесь была и определенная ирония, "тартюфовский"
поворот революции, которая всегда обещает больше, чем выполняет. Известно,
что многие активные демократы 1990--1991 годов испытали затем разочарование,
иные из них, такие как Ю. Власов, по этой причине стали яростными
противниками реформ.
Но совпадения декларированных целей и результатов в политике не бывает,
тем более при резких, революционных поворотах: чем круче, радикальнее,
"честнее", "последовательнее" революция, тем более разителен разрыв между ее
целями, намерениями, надеждами масс и реальным исходом. Тем более это верно,
когда революция становится кровавой, необратимой. В 1990--1991 годах такая
опасность была, однако ее удалось избежать. Настоящей (сравнимой по масштабу
разрушений с тем, что мы привыкли понимать под этим словом) гражданской
войны, к счастью, не случилось Можно вести терминологический спор, что тогда
было у нас — мирная, "нежная" революция или радикальная эволюция
государства, но в любом случае до взрыва дело не дошло. Я думаю, это
результат целого ряда причин.
Во-первых, обстановка в мире. Мирная Европа не несла в себе того поля
ненависти и агрессии, которое было во время Первой мировой войны, породившей
большевизм. "Бархатные" революции прошуршали в Восточной Европе, даже в
Румынии не дошло до настоящей, большой революции. Больше всего это
напоминало 1848 год — шквал "студенческих", демократических,
буржуазнодемократических революций. Несомненно, "западный ветер" оказал
благотворное влияние на нашу страну. Самыми популярными, самыми
популистскими, если угодно, лозунгами 1988--1991 годов были — за свободу и
за рынок. В каком-то смысле это лозунги "общества потребления". И наш
избиратель наивно, а вернее, просто слишком нетерпеливо (хотя, в сущности,
правильно) надеялся, что реализация этих лозунгов приведет его к такому же
уровню жизни, как в "цивилизованном мире".
Во-вторых, русский исторический опыт. Есть надежда, что за период
1900--1953 годов страна получила иммунитет против политического террора,
против насильственных революций, перманентных или мгновенных. Не нашлось в
1988--1991 годах такой серьезной политической и социальной силы, партии,
которая рискнула бы "звать Русь к топору".
Еще в 1969 году, пытаясь предсказать, что произойдет при неизбежном
распаде советской системы, А. Амальрик писал: "Нетрудно понять, какие формы
будет принимать народное недовольство и во что оно выльется, если режим
изживет сам себя.
Ужасы русской революции 1905-1907 и 1917--1920 годов покажутся тогда
просто идиллическими картинками"115.
115 Амальрик А. А. Просуществует ли Советский Союз до 1984 года? //
Погружение в трясину. М., 1991. С. 661.
Этот "профилактический ужас" оказывал в 1988--1991 годах подспудное
воздействие на сознание радикальной интеллигенции, которая хотя и раздувала
общее недовольство режимом, но все время была настороже и во всех тех
случаях, когда интеллигенты начала века жали на "газ", их внуки спешили
нажать на "тормоза". Но тот же страх гнездился в сознании и большинства
избирателей. Не зная, может быть, деталей, исторических подробностей, люди
интуитивно чувствовали главное — хуже насильственной революции ничего быть
не может. "Предчувствие гражданской войны", о котором пел известный бард
Шевчук, так и осталось предчувствием.
В этой новой русской революции ни интеллигенция, ни народ не захотели
оказаться в роли нетерпеливых самоубийцэкстремистов.
Надо отдать дань и политической ответственности Б. Н. Ельцина,
сумевшего тогда возглавить движение и твердо удержать его в рамках, не дать
разлиться бунтом, провести в 1991 году смену режима цивилизованно: по форме
— революционно, по сути — компромиссно.
Наконец, в-третьих, сама номенклатура, решая свои задачи, достаточно
умело маневрировала. Она показала себя более гибкой, чем можно было ожидать.
Практически перед народом не вставала та железная стена, которую надо
свалить. Стена всякий раз легко прогибалась, оказывалась "резиновой", что
делало бессмысленными насильственные действия, и, наоборот, вполне
естественной и достаточной становилась "нежная" революция.
Страх и исторический опыт сдерживали номенклатуру, заставляя ее быть
более осмотрительной. Но главное, ей было легко "поступаться принципами",
ибо у нее давно их просто не было: декларируемые принципы ей давно были
смешны и противны, а своими интересами она отнюдь не поступалась, наоборот,
успешно их реализовывала. В итоге удалось добиться, может быть, не самого
эффектного, но, пожалуй, самого эффективного для страны политического
результата в XX веке — решительного, но мирного, эволюционного по сути,
хотя и революционного по форме, изменения. Другое дело, что возникший в
итоге компромиссный режим имеет массу противоречивых и потенциально опасных
сторон.
И главный вопрос, который тогда остался открытым: какой строй мы
строим, куда идем "с вершин социализма" — в открытую рыночную экономику
"западного типа" или же в номенклатурный капитализм, еще одну разновидность
"империализма", описанного Лениным, и "азиатского способа производства", о
котором говорил Маркс.
Этот вопрос предстоит решать нам сегодня, это — наш выбор.
ГЛАВА V. Первоначальное накопление
Ты рядом, даль социализма.
Б. Пастернак
1
Сегодня мы можем подвести предварительный итог социальноэкономическим
переменам последних лет.
Если постараться обобщить их в виде формулы, то ее можно представить
как обмен власти на собственность. Это так и совсем не так. Именно эта
формула выявляет основное социальноэкономическое и политическое противоречие
нашего времени.
Обмен номенклатурой власти на собственность... Звучит неприятно, но,
если быть реалистами, если исходить из сложившегося к концу 80-х годов
соотношения сил, это был единственный путь мирного реформирования общества,
мирной эволюции государства. Альтернатива — взрыв, гражданская война... с
последующей диктатурой новой победившей номенклатуры.
Россию у номенклатуры нельзя, да и не нужно отнимать силой, ее можно
"выкупить". Если собственность отделяется от власти, если возникает
свободный рынок, где собственность все равно будет постоянно перемещаться,
подчиняясь закону конкуренции, это и есть оптимальное решение. Пусть
изначально на этом рынке номенклатура занимает самые сильные позиции, это
является лишь залогом преемственности прав собственности. Дальше свои
позиции каждому владельцу придется подтверждать делом. В любом случае такой
обмен власти на собственность означал бы шаг вперед от "империализма" к
свободному, открытому рынку, от "азиатского способа производства" к
европейскому, означал бы конец самой номенклатуры как стабильной,
пожизненной, наследственной, не подвластной законам рынка
политико-экономической элиты.
Это один вариант "обмена власти на собственность". Он устраивал
демократию, но не номенклатуру.
Номенклатуре (директорам, руководящим чиновникам Совмина, генералам ВПК
и КГБ, секретарям обкомов и райкомов и т.д.), которая действительно ради
обретения собственности шла на смену системы, поступалась частью своей
административной власти, нужен был другой вариант обмена: приобрести
собственность и сохранить гарантию власти. Им нужно было, чтобы
собственность в стране двигалась не под влиянием рыночных законов, а
по-прежнему в магнитном поле власти.
Номенклатура хотела растащить систему (госсобственность) по карманам и
вместе с тем сохранить элементы этой системы, дающие гарантию власти над
собственностью. Номенклатурный птенец проклевывается из твердой скорлупы --
там ему тесно, но вне яйца — страшно.
Тут, кстати, нет ничего специфически номенклатурного. Многие мечтали об
"очень частной" собственности — частной для себя лично, для своего клана,
по способу управления, владения, распоряжения доходами и государственной для
всех остальных. Известный и вполне конкурентоспособный наш предприниматель
М. Юрьев пишет: "Интересам крупного бизнеса в отличие от мелкого и среднего,
а также основной массы населения в наибольшей мере отвечает полулиберальная
экономика: либеральная для него, но не либеральная для других"116. Если же
такой "крупный капитал" изначально образует правящий класс, связанный
старыми властными отношениями, то он будет пытаться твердо реализовать свои
интересы.
Идеальная формула для бюрократии звучит так: прибавить к власти
собственность! За основу рынка следует взять старый "бюрократический рынок",
где позиция участника определяется его чином, административнои властью, но
научиться извлекать из этого рынка настоящие денежные доходы. На нашем
"новоязе" это называлось довольно точно — "регулируемый рынок".
Регулируемый номенклатурой. Провести разгосударствление таким образом, чтобы
в результате, перефразируя ленинское определение империализма, производство
(расходы на производство и риск) осталось общественным, но присвоение стало
частным. Сохранить основу государственно-монополистического капитализма,
империализма. Приватизация официально не провозглашается, открыто не
проводится, но реально она идет "совершенно секретно", идет только в своем
кругу, для своих.
На первом этапе развитие выглядит примерно так: контроль над
собственностью сохраняется в руках государства (бюрократии), но зато
контроль над самими бюрократами государство ослабляет, а фактически
утрачивает. Или другими словами: чиновники пользуются по-прежнему огромными
возможностями в управлении и распределении ресурсов (как слуги государства),
но в отношениях между собой, внутри государственной системы, переходят на
откровенно рыночный язык, уже без особого камуфляжа торгуя друг с другом и с
бизнесменами, включенными в номенклатурный круг, финансовыми (льготные
кредиты) и природными (квоты, лицензии) ресурсами, которыми они
распоряжаются, основными фондами и продукцией "своих" предприятий и т.д.
Когда-то автор термина "административно-командная система"117 предложил,
чтобы каждый чиновник вполне официально получал "маржу" — определенный
процент с разрешенной им торгово-финансовой операции. Видимо, так известный
экономист представлял формирование рынка... "при самой системе". Если под
"официально" понимать "гласно", то на это номенклатура совершенно не
согласна, если же "официально" значит по твердой таксе, по строгим правилам,
то это действительно составляло их мечту, которую они и реализовывали.
Так складывалось поистине идеальное для бюрократии решение: по способу
присвоения они оказываются в роли владельцев, "сами себе капиталисты", но по
степени ответственности они не только не капиталисты, но даже и не
традиционные чиновники — дисциплина предельно ослаблена. Если же прибавить
к этому еще одно: создание при различных госпредприятиях своих
(принадлежащих родным и близким директоров) кооперативов, ТОО,
МП, СП и т.д., экономический смысл которых "обналичивать", "отмывать"
деньги для номенклатуры, то получается поистине гениальное решение. Открыты
все пути для обогащения, сломаны все рычаги ответственности. Это положение
"приказчика", "слуги государства" при том условии, что хозяина нет,
государство парализовано.
Конструкция системы была в действительности очень простой. Открыто
действует старый бюрократический рынок, но
116 Бизнесмены России: 40 историй успеха. М., 1994. С. 193.
117 Попов Гавриил Харитоньевич — экономист, политический деятель и
публицист, первый мэр Москвы. при нем, находясь в подчиненном по отношению к
нему положении, формируется и нормальный экономический рынок. Однако этот
последний фактически выполняет лишь "подсобную" роль — "отмывает" деньги,
помогает постоянно "конвертировать" властные полномочия чиновника в деньги.
В сущности, это была административно-командная система, научившаяся
эксплуатировать рынок (точнее, создавшая "под себя" рынок, чтобы его
эксплуатировать).
Ничего нового, конечно же, в этом не было. Поучительно сравнивать эту
конструкцию с бюрократическим рынком времен нэпа, описанным, скажем, Ю.
Лариным в 1927 году. Перечисляя (разумеется, с прокурорской интонацией) "12
способов нелегальной деятельности частных капиталистов", он выделяет самое
главное — наличие "соучастников" и "агентов" в государственном аппарате. "В
составе государственного аппарата был не очень широкий, не очень
многочисленный, измеряемый, может быть, всего несколькими десятками тысяч
человек круг лиц, которые... служа в хозорганах... в то же время
организовали различные предприятия или на имя своих родственников,
компаньонов, или даже прямо на свое собственное. А затем перекачивали в эти
частные предприятия находившиеся в их распоряжении государственные средства
из государственных органов, где они служили. Совершив такую перекачку, они
обычно оставляли вовсе госорганы и "становились на собственные ноги"118.
Далее он пишет: "Под лжегосударственной формой существования частного
капитала я имею в виду то, когда частный предприниматель развивает свою
деятельность, выступая формально в качестве государственного служащего,
состоя на службе и получая служебные полномочия... На деле тут имеется
договор между частным поставщиком, частным подрядчиком, частным
заготовителем и государственным органом. Но формально этот поставщик,
подрядчик, заготовитель и т.д., считаясь государственным служащим, действует
не от своего имени, а от имени госучреждения... Одним словом, он пользуется
всеми преимуществами, принадлежащими государственному органу, а в
действительности он — частный предприниматель, состоящий только в
договорных отношениях с государственными органами"119.
118 Ларин Ю. Частный капитал в СССР // Антология экономической
классики. Т. 2. М., 1993. С. 440.
@@\ зу, стремление интегрировать интересы тех социальных групп и
политических сил, которые способны его парализовать, если не увидят в нем
своего места (трудовые коллективы, руководители предприятий, региональные
органы власти и т.д.);
Любопытно, что совокупную величину частного капитала этих "нескольких
десятков тысяч" Ю. Ларин определяет в 350 миллионов золотых рублей 1923
года, т.е. в современном масштабе цен — приблизительно около 5 триллионов.
Несомненно, что сегодня (и даже в 1990--1991 годах) размеры частных
капиталов в России значительно больше. Но если суммы разнятся, то механизм
образования схвачен довольно точно. Фактически с 1988 года большая, все
растущая часть государственной экономики вполне могла считаться
"лжегосударственной формой существования частного капитала". А еще через
несколько лет эта форма стала доминирующей.
Не сразу, шаг за шагом пришли примерно к такой ситуации где-то к 1990
году. Но каждый шаг приносил новые выгоды номенклатуре. Вехами были и закон
о кооперации, и выборы директоров, и понижение их ответственности перед
министерствами (параллельно общее снижение до нуля так называемой партийной
дисциплины, на которой держалось все в государстве), и изменение правила,
после которого предприятия получили возможность "накручивать" зарплату и
исподтишка взвинчивать цены на свою продукцию, притом что формально цены
отпущены не были. Период "позднего Н. Рыжкова" и В. Павлова, с 1988 по 1991
год, с моей точки зрения — самый "золотой" период для элитных
политико-экономических групп. Не случайно основы большинства крупных
состояний и фирм, которые доминируют у нас и сегодня, были заложены именно в
те годы.
Основные социальные группы, резко разбогатевшие тогда, хорошо известны:
часть чиновников и директорского корпуса, руководители "избранных"
кооперативов, по тем или иным причинам получившие изначально крупные
государственные деньги, "комсомольский бизнес". Именно эти группы
аккумулировали первые капиталы, с которыми они спешно создавали "независимые
банки", компании по торговле недвижимостью, захватывая (точнее, формируя)
самый выгодный рынок.
Надо сказать, что эти "пионерские группы" были достаточно замкнутыми,
могли сказать про себя: "Чужие здесь не ходят". Разумеется, в условиях бума
обогащения сохранить герметичность нереально, как нереально и в полном
порядке старой номенклатуре, не ломая строй, переместиться в первые ряды
рыночной элиты и плотно оккупировать возникающий рынок. Но благодаря
крепкому административному контролю за "раздачей" больших льгот (а значит,
состояний) это в значительной мере удалось. По крайней мере существенного
перемещения "больших денег" после 1991 года не было. Хозяйственная элита,
возникшая к тому времени, оказалась достаточно стабильной. Параллельно
возникали и новые группы политической элиты: смесь "перестроившейся" старой
номенклатуры и тех, кто рискнул броситься в большую лотерею, открывшуюся с
началом первых в истории России свободных выборов.
Должен сказать, что вопреки распространенным в печати стонам и крикам
размах номенклатурного разворовывания в 1990--1991 годах намного превосходил
все, что мы имели на этой ниве в 1992--1994 годах. Отдельные крупные
"панамы" (чеки "Урожай-90", например) не имеют тут решающего значения. Дело
не в тех или иных скандалах, которые всегда были и будут, а в системе.
Система 1990--1991 годов с полной неопределенностью в правах на
лжегосударственную собственность, с полной безответственностью (да тут еще и
два параллельных центра власти — Кремль и Белый дом, а для "окраинных"
республик — Кремль и местная власть) была как будто (или на самом деле?)
специально создана, чтобы, не боясь ничего, не стесняясь ничем, обогащаться.
Номенклатура вышла на "нейтральную полосу", "ничейную землю", где можно было
делать все, и мечтала лишь оставаться там подольше.
В те годы много ругали Ленина, но именно тогда блестяще подтвердилась
данная им характеристика государственномонополистического капитализма
(империализма) как хищнического, паразитического, загнивающего.
Эффективность этого посткоммунистического империализма оказалась столь
велика, что страна действительно приблизилась к грани экономического
коллапса.
Такова цена стихийно складывавшегося исторического компромисса.
Номенклатура для своей выгоды, по своей мерке, в естественном для себя темпе
строила капитализм. Но именно это и позволило всей стране (в том числе под
демократическими, антиноменклатурными лозунгами) мирно, без гражданской
войны пройти значительную часть объективно необходимого пути к рынку.
К концу 1991 года мы имели гибрид бюрократического и экономического
рынков (преобладал первый), имели почти законченное (именно за счет
принципиальной юридической неопределенности в отношении формальных прав
собственности) здание номенклатурного капитализма. Господствовала идеальная
для бюрократического капитализма форма — лжегосударственная форма
деятельности частного капитала. В политической сфере — гибрид советской и
президентской форм правления, республика посткоммунистическая и
преддемократическая.
И пока господствующие классы успешно решали свои проблемы, хозяйство
разорялось дотла. Конечно, ненужной промышленной продукции выпускалось в
конце 1991 года почти в 2 раза больше, чем сейчас (осень 1994 года), только
магазины были пусты, деньги (советские дензнаки) не работали, приказы не
выполнялись, нарастало ощущение "последнего дня". Речь шла об угрозе голода,
холода, паралича транспортных систем, развала страны.
2
Вот в эти дни и начались "пожарные реформы" и была призвана команда
"камикадзе".
Нас позвали в момент выбора. До этого времени номенклатурная
приватизация развивалась по классическому при "азиатском способе
производства" сценарию: приватизация как тихое разграбление сатрапами своих
сатрапий. В средние века этот процесс мог тянуться десятилетиями, при
современных темпах хватило и трех лет (1989--1991), чтобы увидеть дно
колодца. Но принципиальные черты остались те же: келейная, паразитическая
приватизация без включения рыночных механизмов и смены юридических форм
собственности. Официально на 1 января 1992 года в России было
приватизировано 107 магазинов, 58 столовых и ресторанов, 36 предприятий
службы быта. Реально — по способам распоряжения собственностью, извлечения
доходов и т.д.-- номенклатурой была приватизирована практически вся сфера
хозяйства. Но после успешного завершения номенклатурой приватизации страна
была на краю гибели. Это отлично понимала даже номенклатура, ведь она жила и
обогащалась в "этой стране" и потому была готова к уступкам... небольшим.
Такая приватизация всегда кончалась в восточных обществах одинаково: взрывом
и новой диктатурой. Общий цикл социального развития этих обществ: диктатура
— разложение (приватизация) — взрыв — новая диктатура. Взрыв маячил.
Парадокс: именно тогда, когда психологическое доверие к демократической
власти было как нельзя велико, мы объективно как нельзя ближе подошли к
опасной черте "грозящей катастрофы" и "борьбы с ней" известными методами.
Понимая всю остроту ситуации, мы понимали и то, что есть возможность
повернуть в другое русло. Из номенклатурного беспредела, до которого мы
дошли, есть два выхода — взрыв (новая диктатура) или "расшивание"
социального пространства, переход от бюрократического к открытому рынку, к
включению его механизмов, от скрытой, "номенклатурной", к открытой,
демократической, приватизации, от государственно-монополистического
капитализма — к "открытому" капитализму, что в те дни и было сделано.
Если до конца 1991 года обмен власти на собственность шел в основном по
нужному номенклатуре "азиатскому" пути, то с началом настоящих реформ (1992)
этот обмен повернул на другой, рыночный путь.
Введение свободных цен, указ о свободе торговли, конвертируемость
рубля, начало упорядоченной приватизации, если их расценивать с
социально-экономической точки зрения, означали следующее.
Без насильственных мер, без чрезвычайного экономического положения
удалось мягко изменить систему отношений собственности, катастрофическую
систему конца 1991 года.
Я принципиальный сторонник сочетания: жесткие стратегические цели и
мягкие тактические средства их достижения. Примером можно считать политику
начала 1992 года. Цель была ясной: восстановить управляемость экономики,
введя в сложившуюся систему организующие, объективные правила игры. Возможен
лишь один ход: ввести в действие объективные законы экономики, которые
ограничат сложившийся к тому моменту беспредел.
Тактически это было "мягкое" средство: оно механически не нарушало
сложившийся баланс социальных сил. Директоров и министерских чиновников
никто не снимал, не арестовывал их счета, не изымал коммерческую переписку,
их положение, средства, связи оставались при них. Их ограничивал отныне не
административный произвол, а закон рынка, закон цены. Когда мне говорят
"болельщики со стороны", что нельзя было отпускать цены, не проведя
предварительно демонополизацию, я хочу их в ответ спросить: как они
представляют себе демонополизацию, когда в экономике нет никакой рыночной
среды, не действуют вообще никакие законы, ни административные, ни
экономические?..
Позволю себе процитировать одну статью, где достаточно точно
зафиксирована моя рефлексия по поводу начала реформ: "Мы начинали реформы в
очень интересной ситуации, когда можно долго перечислять, чего у нас не было
и почему реформы проводить нельзя. Я сам мог прекрасно объяснить, почему в
1992 году их проводить нельзя. Не было стабильной поддержки в парламенте, не
было нормальных, дееспособных институтов власти... они были поражены
кризисом власти начала 90-х годов. Шестнадцать центральных банков вместо
одного, не было традиций частного предпринимательства, не было сильного
частного сектора, как в Польше. Не было ни копейки валюты, золотого запаса,
не было возможности привлечь свободные ресурсы на международном финансовом
рынке. Но плюс к этому у нас не было возможности ждать, ничего не делать и
объяснять, почему ничего нельзя делать"120.
Введение свободных цен стало важным шагом из царства бюрократической
свободы в царство рыночной необходимости.
Фиговый листок "лжегосударственности" стал спадать с номенклатурной
собственности. Директора, другие чиновники продолжали пользоваться доходами
по своему произволу, не неся административной ответственности, но теперь
начали работать законы рынка, с которыми они вынуждены были считаться. Не
было (и сейчас еще больше декларируется, чем действует) процедуры
банкротства предприятий. Но ведь зарплату-то рабочим платить желательно.
Проблема финансов встала перед директорами.
Не место на иерархической лестнице, а деньги становились действительно
всеобщим эквивалентом экономических отношений. У нас начала складываться
нормальная финансовая система вместо прежней системы печатания и
распределения денег "по разнарядке".
Открытая приватизация — поворотное историческое дело, мирный,
цивилизованный эквивалент революции. Поэтому остановлюсь на "истории с
приватизацией" подробнее.
119 Ларин Ю. Частный капитал в СССР // Антология экономической
классики. Т. 2. М., 1993. С. 446.
120 Гайдар Е. Т. Россия и реформы // Известия. No 187. 19 августа 1992
г.
3
С самого начала было ясно, что к числу важнейших факторов, которые
придется учитывать, разрабатывая программу приватизации для российской
экономики, относятся:
1. Беспрецедентные масштабы задач. Необходимость добиться серьезных
сдвигов в максимально сжатые сроки, чтобы подкрепить либерализационные и
стабилизационные мероприятия структурой собственности, адекватной рыночной
экономике.
2. Слабость отечественного легального частного сектора. Он зародился
лишь в последние годы перестройки, историческая легитимизация накопленных в
нем капиталов отсутствует, общественное сознание тесно связывает его с
бывшей теневой экономикой.
3. Ограниченная роль иностранного капитала. При масштабах российской
экономики и высоком уровне социальнополитического риска ставка на массовое
привлечение иностранных инвесторов в российской приватизации была явно
нереалистичной.
4. Отсутствие претензий бывших собственников. Большая историческая
протяженность социализма в России сняла традиционные для Восточной Европы
проблемы реституции121 собственности. В этой ситуации принципиальные решения
были, по существу, заданными. Это, в частности:
— отказ от индивидуального подхода к приватизации предпри ятий,
попыток реорганизовать их до изменения структуры собственности. Максимальный
упор на использование универсальных процедур и стандартных правил, с тем
чтобы ограничить зависимость процесса от индивидуальных решений аппарата
управления;
— упор на создание приватизационных коалиций, позволяющих инициировать
массовый приватизационный процесс сни121
Реституция — восстановление в прежнем правовом, имущественном
положении; здесь: возвращение имущества бывшим владельцам, у которых оно
было незаконно отобрано государством.
— отказ от попыток в массовых масштабах совместить приватизацию и
рекапитализацию предприятий, сразу сформировать эффективную структуру
собственности;
— параллельное закрепление прав всех граждан России на приватизируемое
имущество и создание дополнительного спроса на него. Уже в конце декабря
1991 года были обсуждены в правительстве, утверждены указом президента и
направлены в Верховный
Совет разработанные исходя из этих положений основные принципы
программы приватизации. Началось формирование мощной федеральной структуры,
способной справиться с непростыми организационными и правовыми задачами.
Считаю несомненным успехом, что во главе всей этой огромной работы с самого
начала стал А. Чубайс, пожалуй, самый талантливый организатор и
администратор в нашей команде. Широкий круг специалистов, и российских, и
зарубежных, был привлечен к разработке десятков необходимых нормативных
документов. В феврале началась пробная отработка механизмов аукционной
продажи при приватизации торговли, сферы бытового обслуживания. С марта
процесс малой приватизации сначала медленно, с трудом, с сопрот...
