Юрий Никитин. Князь Владимир. Книга первая
страница №11
...ули. А Ярополк не последнийдурак. Сколько смогу продержаться живым? Я не хочу, чтобы она плакала над
моим телом.
Долго молчали. Олаф заговорил так тихо, что Владимир вынужденно
повернулся к нему:
— Ты ищещь смысл, а какой смысл в любви? Если есть, в чем
сомневаюсь, то это не тот смысл, который выводит на берег... Любят не
умом, а сердцем, кровью, плотью, кожей, печенью! Смысл в любви наверняка
есть, но он глубже, чем дно океана, и выше, чем залетает орел, а уж
упрятан надежнее, чем в самом сердце горного хребта. Не нам его искать, а
нам лишь следовать за ним, или трусливо попятиться. Но кто любит, тот
знает, что он обладает этим высшим смыслом, хоть и не может его назвать,
как не может заговорить умный пес, что все-все понимает.
Владимир прошептал:
— Боги... Ты настоящий скальд!
— Я?
— Ты хоть слышал, что говорил? Или через тебя говорили боги?
Чуть измененный голос Олафа ответил из темноты:
— Скальды говорят, что когда человек любит, он сам подобен богу.
Видишь, я только заговорил о любви, и то во мне уже зазвучала божественная
струна...
Он захохотал весело и беспечно. Владимир вздохнул с облегчением. Олаф
снова Олаф, могучий и всегда готовый к схваткам викинг. А приступы умности
проходят так же быстро, как у Терибула припадки падучей.
Глава 31
В бою важен не только меч, но и кто у тебя за спиной или бьется
плечо-в-плечо. Вепрь, ветеран многих войн, пары составлял умело. А в
случае с новыми варварами все было ясно: раз так сдружились в дороге, то в
бою прикроют друг друга, один не бросит другого раненым, везде поможет и
выручит.
Сегодня Владимир и Олаф дежурили порознь, одному и то делать нечего в
пустом ночном коридоре, но и тут Вепрь ухитрился поставить их так, что
могли пересвистываться с поверха на поверх, а когда сходились к лестнице,
то и видели друг друга.
Дворец был погружен в полутьму. Даже светильники горели только один
из четырех, воздух был тяжел, настоян на дурмянящих ароматах, что хоть и
отбивают запах навоза, но голова от них тупеет, а ноздри вообще перестают
чуять запахи. Изредка проскальзывала какая-нибудь тень, Владимир уже
привык, что женщины по ночам бегают в солдатские бараки, дважды
проскальзывали слуги из свиты императора, всякий раз злобно огрызаясь,
когда он требовал показать лица.
Мысли текли вяло и сладко. Он уже стал сильным и знатным, ему
улыбались самые красивые женщины, клянялись короли, а он — могущественный
повелитель Севера — повелел трепещущему от ужаса императору Царьградской
империи отдать ему в жены прекрасную принцессу Анну... А не то пойдет на
Царьград и возьмет Анну вместе с Царьградом, всей империей, землями,
скотом и людьми...
Едва слышные шаги вытряхнули из гладких грез. Снизу поднимались трое.
Все в темных плащах с глубоко надвинутыми на глаза капюшонами, рослые и
широкие. Оружия не видно, но Владимир звериным чутьем понял, что люди
очень опасны, и что под плащами есть и мечи, и добротные доспехи.
Он раскрыл рот, чтобы крикнуть тревогу, но то ли стыд удержал, то ли
опасение, что это могут оказаться дворцовые слуги — а кто еще может быть
в это время? — и трое молча бросились на него, а мечи разом заблистали в
слабом свете светильников.
Владимир прижался к стене. Его меч будто сам прыгнул навстречу.
Зазвенело железо, он дрался яростно, сцепив зубы и задержав дыхание. Они
рубили по нему торопливо и мешая друг другу, а он выбрал миг и достал
одного самым кончиком лезвия по шее, получил сильный удар в плечо, там
занемело от боли, отодвинулся по стене, в то место сразу со звоном ударили
два меча. В ответ быстро и точно кольнул как копьем еще одного. Тот взвыл
и отступил, опустив меч. С его губ впервые сорвалось крепое слово.
Владимир вздрогнул, впервые услышав что-то кроме звона мечей и
надсадного дыхания, едва успел отдернуть голову, лезвие чужого меча задело
плечо. Со звоном слетела чешуйка доспеха.
Снизу, громко стуча сапогами и уже не таясь, бежали еще двое. Оба
торопливо вытаскивали из-под плащей короткие мечи. Владимир отступил в
угол, его меч вздрагивал и звенел от яростных ударов, он не успевал
следить за врагами, а руки сами дергались, отражали удары, щит трещал, он
сам не мог бы сказать как и с кем дерется, годы упражнений заставили тело
двигаться само, и он бился, в глазах потемнело, он чувствовал соленое во
рту, когда вдруг сверху прогремел страшный крик:
— Один!.. Что это?
Владимир шатался под ударами, колени подгибались, в голове гудело.
Смутно видел, как сверху метнулась темная тень. Что-то хрустнуло, кто-то
вскрикнул. Он отбросил щит, а его меч врубился в плечо нападавшего. Тот
отшатнулся, Владимир судорожно повернулся к другому, и тут ощутил, что
остался только один враг, да и тот перехватил меч в левую руку.
— Умри! — прошипел Владимир с ненавистью.
Его меч обрушился с такой мощью, что перерубил подставленный меч
противника и снес половину головы. Олаф поднялся, пошатываясь, сжал и
расжал пальцы. Человек под ним остался лежать с неестественно вывернутой
шеей.
— Что за люди? — спросил он.
— А я знаю? — огрызнулся Владимир.
В дальнем конце коридора выскочили стражи с факелами. Полыхнул
тревожный красный свет, кто-то заорал истошно: "Император! Спасайте
императора!". Двери приоткрывались, кое-кто выглядывал пугливо, другие
выскакивали сразу, наполняли помещение воплями, суматохой.
Владимир и Олаф стояли с обнаженными мечами. Начальник ночной стражи
примчался с белым, как мел, лицом. Его трясло, а губы прыгали, будто по
ним били пальцем:
— Кто? Что? Куда?
Владимир промолчал, он ощупывал себя, проверял целы ли кости, или же
погнутыми доспехами не отделался, Олаф же ответил бодро:
— Они!.. Это!.. Туды!
— Кто эти люди?
Начальник стражи наклонился, свирепо ухватил одного за плечи, потряс.
Голова несчастного болталась, из разрубленного плеча хлестала кровь как из
быка на бойне. Он пытался что-то сказать, но с губ сорвался хрип, и глаза
закатились под верхние веки.
Начальник стражи ухватил другого, а его воины переворачивали
остальных, пока Олаф не обронил:
— Уже не скажут.
— Неужто всех?..
— Похоже.
Начальник стражи зло повернулся к Владимиру. Олаф развел руками:
— Предупреждать надо. Мы бы попросили остаться, чайку бы, слово по
слову, мордой по столу...
Челядь пыталась убрать трупы, но начальник стражи велел не трогать до
прибытия Вепря. Тот прибежал разъяренный, всклокоченный, но в полном
вооружении, свирепый и готовый к бою.
Владимир с трудом выдержал его злой взгляд. Вепрь и раньше ему не
очень-то доверял, выпрямился, превозмогая боль в правой руке. Вепрь долго
и люто смотрел на Владимира, перевел горящий взор на Олафа. Тот сразу
перестал улыбаться, выпрямился.
— Что на этот раз? — потребовал Вепрь.
— Да вот эти люди... — начал объяснять Владимир, но его прервал
властный голос:
— Погоди, этериот. Здесь слишком много ушей. Иные укоротить бы...
Толпа распахивалась перед Терибулом как шелковый занавес. Одни
попятились, другие спрятались за спины, а третьи исчезли вовсе. Терибул
бросил из уголка рта:
— Вепрь, займись тут. А я поговорю с этериотами.
Втроем прошли в покои Терибула на поверх ниже. В коридорах уже было
полно стражи, блестели доспехи, железо звякало, грубые голоса как конский
топот прорезались сквозь женские испуганные вскрики. Перед ними
расступались как вспуганные куры даже ветераны. Владимир ловил на себе
удивленно-уважительные взоры.
Закрыв за собой дверь, Терибул кивком отослал слуг, повернулся к
этериотам. Глаза его были острые как два стилета:
— Что они сказали?
Владимир развел руками, а Олаф браво ответил:
— За нас говорили мечи.
Терибул поморщился:
— Кто их первым увидел?
— Я,-- ответил Владимир.
— Что они говорили?
— Они бросились молча,-- ответил Владимир честно.-- Да и потом...
больше хрюкали. Иногда — мычали.
Терибул смотрел пристально, будто хотел впиться во внутренности,
выгрызть упрятанное глубоко. В лице проступила затаенная жестокость.
Владимир чувствовал смертельный холод. Если обмолвиться, что один
выругался на росском языке, то это может быть смертным приговором ему и
даже Олафу.
— А ты,-- спросил Терибул у довольного викинга,-- что слышал ты?
Олаф метнул быстрый взор на Владимира. Тот затаил дыхание, викинг мог
услышать, но Олаф показал красивые зубы в чистой открытой усмешке:
— Мой друг поразил четверых!.. Я успел только одного. Да и то... без
крови.
Терибул поморщился:
— Сломал спину. Тоже подох раньше, чем успели спросить. Вы чересчур
сильны, варвары! И бесхитростны как младенцы. Захватить бы хоть одного, да
с каленым железом поспрашивать... Но вы хороши в охране, ничего не скажу.
Сейчас каждый видит, что я был прав, когда порекомендовал вас в охрану
внутренних покоев. Не забывайте, вас рекомендовал я! Но любой из римлян...
или тех, кто за годы стал римлянином, научился бы думать по-римски, не
добивал бы хоть одного.
Владимир ответил виновато:
— Мы не добивали.
Терибул отмахнулся раздраженно:
— Знаю-знаю. У каждого из четверых только по одной ране. Ранке, как
бы вы сказали. Прямо — царапинке! Увы, смертельной. А один вовсе... без
крови, как говорит этот довольный дурак.
Олаф вытянулся, но по лицу было видно как обиделся. Терибул прошелся
по комнате. Этериоты следили за шагами всемогущего царедворца, затаив
дыхание. Терибул морщился, сжимал кулаки, хмыкал, наконец так резко
обернулся, что оба вздрогнули.
— Идите. В любом случае вы показали себя достойно. А что не очень
думали, когда рубили, то так и лучше. Умные воины — уже не воины.
Когда за ними закрылась дверь, Олаф шепнул одними губами:
— Чего это он?
— Забудь,-- посоветовал Владимир.-- Сам дурак.
— Да нет, мой отец тоже примерно такое же рек. Умные, дескать,
опасны...
— Забудь,-- отмахнулся Владимир снова.
Олаф внезапно хлопнул себя по лбу:
— А что тот, которому ты разрубил шею, пищал?
— Ш-ш-ш-ш,-- сказал Владимир испуганно.
Олаф едва не подпрыгнул, довольный. Значит, тут еще сложнее, чем
показалось вначале. А его друг знает больше, чем сказал этому разряженному
болвану, сам дурак, и как здорово, что они вдвоем уже окунулись во что-то
чисто ромески подлое с ночными убийствами и кинжалами из-под полы! Другой
мир, где могут нападать впятером на одного, где косой взгляд или неверный
изгиб губ может привести к быстрой и нещадной гибели, где один удар меча
может привести на вершину такой славы, откуда крохотные земли родного
Севера не рассмотришь и в кулак!
— Нам повезло,-- сказал Олаф счастливо.-- Что я видел дома кроме
холодных скал и морского прибоя? Да еще одинаковых девок с морской водой в
жилах вместо крови? А здесь шагу не ступить, чтобы кому-то не дать в
морду!
— И получить,-- буркнул Владимир.
— И получить,-- согласился Олаф.-- Но жить можно, когда на один
отвечаешь тремя! Как говорят здешние христиане: на удар надо отвечать
сторицей! Мол, подставляют правую щеку, лупи так, чтобы из ушей
брызнуло...
Когда вернулись на свои места, трупы уже унесли, кровь замыли. Даже
ковровую дорожку постелили новую, а на стенах спешно вешали другие
гобелены: на прежние попали капли крови. Народу суетилось как муравьев,
распоряжался Вепрь — свирепо и громогласно. На варваров зыркнул
исподлобья, Олафа остановил и велел стать в трех шагах от Владимира.
— Вам до смены еще полчаса,-- прорычал он.-- Но ты стой здесь! Скоро
Божественный изволит выйти. Не бегать же ему по этажам за вами, ежели
изволит вас заметить?
— Базилевс уже знает? — спросил Олаф живо.
— Сейчас его одевают и причесывают,-- буркнул Вепрь.-- Когда начнут
обувать, то расскажут новости. Спины прямее, мерзавцы!
Глава 32
От стен тянуло холодом, а каменные плиты пола давали о себе знать
сыростью через мягкие подошвы сапог. До смены оставалось рукой подать, но
Владимир и Олаф понимали, что Вепрь оставил их не зря: пусть все видят,
что для его воинов — обычное дело зарубить пятерых и остаться целыми. В
огромном дворце уже запылали очаги, вспыхнули все лампадки и светильники,
но воздух все еще оставался промозглым, сырым.
Владимир и Олаф вслушивались и всматривались, и когда внизу
показались закованные в доспехи огромные воины, подтянулись, выпрямились.
За латниками поднимались шестеро таких же исполинского роста спафариев,
личных телохранителей базилевса. Они были чудовищно огромны, тяжелы как
быки, злобные и недоверчивые, подозрительные, всюду высматривающие
опасность для священной особы императоров.
Приотстав шага на четыре, по ступенькам поднимались двое в пурпурных
хламидах. Только базилевсы могли носить их, это и были базилевсы Василий и
Константин. Оба с одинаково бледными лицами, сероглазые, Василий чуть выше
и пошире в плечах, но оба чересчур хрупкие, словно родились и жили в
подземельях дворца, не видя солнца, не чувствуя на коже движения воздуха.
Константин лишь скользнул взглядом по двум этериотам, а Василий чуть
замедлил шаг. В его взгляде проскользнул вялый интерес. Оба дворцовых
стража отличались друг от друга как день и ночь: один смуглолицый и с
волосами черными, как вороново крыло, с яростным лицом с резкими чертами,
прямым носом с горбинкой, другой — белокожий и с золотыми волосами, глаза
синие, как небо, но что роднит их, так это мужская стать, непоколебимая
уверенность, гордая стойка, звериная мощь, что лучится из их могучих тел,
словно жар из раскаленного горна!
— Новенькие,-- кивнул он.-- Терибул отзывается о вас хорошо...
Терибул, вклинившись сзади как узкий топор, что-то прошептал, и
базилевсы так же неспешно остановились. Их взоры снова скользнули по
могучим фигурам этериотов. Терибул отступил, снова поклонился. Его быстрые
глаза перебегали со спин базилевсов на замерших стражей.
Наконец в почтительной священной тишине Константин величественно
наклонил голову:
— Благодарю вас, этериоты. Вы двое сумели не только защитить наши
жизни, но вдвоем перебили всех пятерых заговорщиков!
Владимир чувствовал устремленные на него взоры сановников, начальника
стражи, командующих армий, казначеев и великого множества царедворных
вельмож.
— Это было нетрудно,-- сказал Олаф с сильным акцентом северянина,--
даже если бы их было пять раз по пять!
А Владимир сильным звучным голосом добавил:
— Да, это было нетрудно. Ибо у нас был самый опытный наставник в
военном деле — Вепрь!
Он повернул голову, и все взоры упали на главного начальника
дворцовой стражи. Вепрь, что с напряжением вслушивался в речи, вздрогнул,
выпрямился, все еще с распахнутым от неожиданности ртом.
Василий милостиво улыбнулся:
— Мне это приятно слышать от воинов Севера.
— Он нам как отец родной,-- добавил Олаф льстиво.
— Отрадно, отрадно,-- сказал базилевс со сладким довольством.
Он кивнул Константину, тот ответил легким наклоном головы. Сановники
наперебой совали Владимиру и Олафу золотые монеты, кольца, дорогие
перстни, громко восхваляли их отвагу, стараясь быть замеченными
базилевсом,
Базилевсы неспешно, в божественном спокойствии, прошествовали дальше,
а вельможи, понимая властелинов правильно, все еще одаривали наемников,
похлопывали по плечам и одобрительно улыбались. Если базилевс обратил
внимание на этих двух, то их вскоре переведут либо в личную охрану, либо в
ипасписты. И то и другое открывает дорогу наверх, с такими людьми надо
общаться. Даже если они пока что простые наемники.
За базилевсами и сановниками шли снова спафарии, следом — целое
стадо евнухов, холодных и равнодушных, и только за ними на расстоянии
пяти-шести шагов двигались родственники базилевсов. Олаф покосился на
Владимира. Хольмградец вдруг стал еще выше ростом, грудь выдалась как у
бойцовского петуха, а глазами он пожирал сестру базилевсов, хрустел ее
косточками и проглатывал без остатка. Бледное лицо порозовело.
Анна была в диадеме. Черные волосы, осыпанные золотой пудрой, что еще
больше придавало ей сходство с богинями, лежали крупными волнами. Нежное
белое личико внезапно тронул румянец. Она опустила ресницы, и тень от них
закрыла половину лица. Яркий, как розы из сада, рот казался детским, но
пухлые губы выглядели сочными, как спелые вишни.
Она кивнула Олафу, по Владимиру лишь скользнула мимолетным взглядом.
Всего миг ощущал прикосновение ее взгляда, но сердце забухало как молот у
руках подручных Людоты. Завтра, сказала она одними глазами. Завтра
увидимся тоже. Хотя бы вот так, мимоходом.
Он не сразу ощутил как резко похолодал воздух. Вепрь, который тоже
оказался в центре внимания: кто-то подарил ему весь кошель, перестал
улыыбаться, едва прошли последние слуги базилевса.
А когда свита удалилась за пределы слышимости, он медленно повернулся
к Владимиру и Олафу. На страшном изуродованном шрамами лице не осталось и
тени улыбки. Глаза стали холодными, как две льдинки.
— Отец родной, значит? — проговорил он медленно.-- Отец, значит...
— Отец,-- подтвердил Олаф истово. Он вытятил грудь и ел глазами
грозного начальника стражи.-- Которого мы все любим, как мать... мать...
Вепрь прорычал:
— Знаю, какую мать. Просто обожаете!.. Черт бы вас побрал. Под арест
бы обоих... а то и в колодки, что было бы только справедливо...
Этериоты затаили дыхание. Вепрь вперился во Владимира налитыми кровью
глазами, будто хотел прожечь дыры:
— Есть одна странность.
— Какая? — спросил Владимир, насторожившись.
— Всяк во дворце знает, где покои базилевса. Как всяк знает, где
покои принцессы Анны. Но эти пятеро, сумев незамеченными проникнуть в
святая святых, пренебрегая высокородными, стремились поразить именно тебя,
мерзавец. Могли бы проникнуть даже в покои базилевса и... о, Небо!.. могли
бы поразить Царственных и Божественных. Но почему-то бросились мимо их
покоев как раз на тебя.
Олаф захохотал звонко и раскатисто:
— Здесь ворона на вороне, еще и вороной погоняет! Обознались спьяну.
Местные, видать. Дерьмо им есть, а не вино пить.
Вепрь прорычал:
— Здесь три светильника. Слепой увидит. Да и с вашими-то рожами
спутать вас с базилевсами? Здесь что-то не то... Черт, никто не поверит,
что пятеро убийц получили большие деньги, чтобы убить не базилевса, а
стража, который его охраняет. Но это именно так!
Владимир пожал плечами:
— Олаф прав. Люди в Царьграде какие-то странные. Я тут встретил
одного, кто никогда не жмакал жену, но убил друга, который это сделал.
Олаф расхохотался, и даже Вепрь улыбнулся, но глаза оставались
серьезными. И Владимир понял, что придется придумать что-то весомее, чем
байку про глупых греков.
Вепрь прорычал:
— Если бы кинулись на Олафа, я бы понял — обесчещенные мужья... Ну,
не сами, а сложились и наняли от каждого обесчещенного десятка по одному
умельцу ножа и топора. Или проигравшиеся в кости сделали то же самое. Но
почему напали на тебя, Вольдемар?
Владимир быстро взглянул на довольного, как слон, Олафа:
— Как отцу родному скажу! Прямо в глаза: честно и прямо, будто
христианин на исповеди — не знаю. Наверное, спутали с Олафом. Он такие
безобразия творил в городе, что у народа могло в глазах помутиться. А
когда начал еще и коней менять...
Вепрь отшатнулся с неподдельным отвращением:
— Еще и коней? Для каких нужд?
— Вовсе не для греческих,-- заверил Владимир горячо.-- Мы ж простые,
из Леса да из Скал. Греческое к нам не больно липнет. Он все еще хочет
научиться ездить верхом. Вот и подбирает для себя коня с широкой спиной и
толстым задом. Все подбирает, подбирает. Полгорода уже перебрал. И коней
тоже... нет, коней еще нет, но торговцы лошадьми на него тоже в обиде.
Наверное, за жен, дочерей, племянниц, служанок... Я же и цыпленку уступаю
дорогу. У меня молоко на голове сливки откинет, такой я тихий.
Олаф скромно опустил глаза. Даже ножкой поковырял пол. Вепрь
оглянулся на лестницу. Там слуги торопливо меняли вторую дорожку, тоже
пропиталась снизу кровью. Терибул сам указывал на стены: брызги крови
взлетали выше головы, в спешке не все вытерли. На статуях из белого
мрамора кое-где остались алые потеки.
— Тихий,-- хмыкнул Вепрь.-- Ладно, убирайтесь! Трое суток отдыха. И
не попадайтесь мне на глаза, мерзавцы.
Владимир поклонился молча, а Олаф не утерпел:
— Спасибо, отец родной!
По дороге к баракам Олаф огляделся по сторонам. Раннее утро, народ
уже выполз на улицы, торгует и меняет, нищие просят милостыню, за ними
никто не смотрит. Солнце медленно поднимается еще чистое, умытое, не
замутненное городскими испарениями нечистот.
— А Вепрь, хоть и не умнее кабана, а заметил больше!
— Олаф,-- сказал Владимир тоскливо,-- я вижу, как тебя
подбрасывает... Ладно, то были росские мечи. Ну, не мечи, мечи дамасские,
но держали их руки русов. И пришли не за головой императора, кому нужен
этот кочан на Руси, а за моей. Это здесь всем кажется, что весь мир в
благоговейном страхе и трепете смотрит в рот священной особы базилевса! А
на Севере где-то важнее конунг, где-то король, на Руси же сейчас все в
кулаке Ярополка.
— Да-да,-- живо сказал Олаф.-- Я слышал. Ты просил отца помочь
отстоять свой Хольмград. Тебя этот самый Ярополк изгнал?
— Он,-- ответил Владимир, но помимо тоски и боли Олаф услышал к
своему удовлетворению и сдавленную ярость.-- Но я хочу вернуться! Пусть
сладко ест и мягко спит, но я вернусь. Он меня знает, потому и тогда --
помнишь! — перекрыл своими заставами нам дорогу. Потому даже здесь
пытается достать меня. Здесь, в Царьграде целый квартал русов. Торговцы!..
Они же глаза и уши великого князя Киевского. А еще, как видишь, и руки.
Олаф довольно заржал:
— Хреновые руки! Разучились в тепле да под солнышком держать мечи...
Эй-эй, что у тебя из-под панциря течет?
Вязаная рубашка, что торчала из-под железного панциря, стала теплой и
мокрой. Когда Владимир отнял руку, ладонь была в крови.
— Красное вино,-- сказал он.
— Откуда? — удивился Олаф.-- Ты вина не пьешь, совсем как
магометанец!
— Да? Тогда с чего бы я чувствовал, будто меня пропустили через
камнедробилку?
— Да, это похмелье,-- согласился Олаф с напускным весельем, ибо лицо
Владимира уже стало бледным и изнуренным.-- Пир был на славу, и ты их
угостил щедро!
Он даже взялся поддерживать его за плечи. А когда подошли к бараку,
навстречу выбежали этериоты, уже все знали о случившемся, подхватили на
руки, внесли, поспешно содрали доспехи. Он чувствовал слабость, голова
начала кружиться. Вокруг ахали, спорили, деловито оценивали удары
нападавших, достоинства и недостатки его доспеха.
Панцирь был во вмятинах, будто по нему били молотом. В двух местах
толстое железо не выдержало, зияло дырами. На теле Владимира насчитали три
раны, к счастью — не опасные, а также с десяток широких ссадин и
кровоподтеков.
Олаф с сочувствием пощелкал языком, но голос звучал беспечально:
— Нет, мечи держать не разучились... Тем выше наша слава!
По дворцу прокатилась волна арестов. Перепуганные сановники доносили
друг на друга, предавали, сводили счеты. Вторая волна арестов охватила уже
богатые дома Константинополя. Пользуясь случаем, базилевсы убирали опасных
врагов. Пусть и не верили в их причастность к заговору. Но все уже знали
об успешной попытке пятерых убийц проникнуть во дворец, и аресты встретили
хоть со страхом, но пониманием.
Теперь куда бы Владимир ни направлялся, чувствовал на себе
пристальный взгляд Вепря. Тот не стеснял, не давил, напротив — позволял
вольности, которые не позволил бы другим наемникам, а однажды, забывшись,
отсалютовал, словно командующему войсками.
Олаф заржал:
— Как ты его, а? Отец родной, без него бы пропали! Теперь у него
хоть по голове ходи, не продаст.
— Надеюсь,-- пробормотал Владимир.
— Да что там! Ему золота и драгоценностей насовали больше, чем нам!
— Да,-- согласился Владимир,-- но и нас не забыли. Это сразу решило
кое-какие наши вопросы, верно? Но у меня к тебе просьба...
Олаф выпятил грудь:
— Если надо заменить тебя в постели...
Владимир сказал с неудовольствием:
— Быстро ты оромеиваешься. Раньше предложил бы заменить в драке.
— Зачем? — удивился Олаф.-- Драка нас и так найдет. Где ты, там и
драка. Я уже заметил. А вот на девок у меня что-то с глазами плохо. Не
разгляжу! Говори, я заранее согласен.
— Я хочу сходить в город,-- сказал Владимир.
— Понятно. Меч брать?
— И доспехи,-- сказал Владимир нехотя, ибо рожа Олафа уже начала
расплываться в насмешливой улыбке.-- Это так, на всякий случай. Я ничего
такого не жду.
— Понятно, понятно,-- согласился Олаф с радостным возбуждением.--
Значит, будет что-то совсем головоломательное. Ну, Вольдемар, с тобой не
соскучишься. Доспехи какие, легкие?
Владимир поколебался:
— Лучше булатные. А под них одень кольчугу. Так, на всякий случай.
Сверху же лучше прикрыть рубашкой. Я не хочу, чтобы народ там видел, что
явились императорские наемники.
— Понятно, скромный,-- согласился Олаф мгновенно.-- Как мне
нравится, когда вдруг становишься таким... прямо застенчивым! Значит, и
две кольчуги не помешают. Жаль, и одной нет...
Собравшись, отправились на поиски Вепря. Тот на площади перед
бараками выстроил третью когорту и, красный от гнева, орал, брызгая
слюной:
— Когорта! Спиной друг к другу в шахматном порядке по диагонали
становись!.. Ну сколько я должен вам снова и снова говорить, чтобы на
задний двор не ходили гадить! Сегодня зашел,-- он брезгливо пошаркал
подошвой,-- а там этого дерьма столько, что в голове не укладывается! Эй
ты, я видел как ты бегал туда!
Из строя выступил этериот, виновато развел руками:
— А что мне делать? Одежду мне какую выдали: портки до колен,
рубашка без воротника, сапоги растоптаны, пальцы вылезают... Разве я могу
в таком виде перейти через двор?
Вепрь свирепо оскалил зубы:
— Прекрасно! Воин базилевса и должен внушать страх! Вы сюда цветочки
рвать нанялись? Вы пришли проливать чужую и свою кровь! И я вас научу это
делать! Если не знаете, то скажу: я прибыл сюда из прославленного
пелопонесского легиона, а там дураков не держат!
В строю почему-то начали сдержанно улыбаться. Вепрь разразился
бранью. Олаф шепнул Владимиру:
— Попадем под горячую руку. Может, вернемся? Сейчас к нему и на козе
не подъедешь.
— Почему на козе?
— Наш верховный бог Один ездит на козе.
Сердце Владимира стиснулось, но Вепрь уже поворачивался, сейчас
заметит, он заставил себя выпрямиться и шагать твердо, по-солдатски. Олаф
держался рядом, бодрился как селезень, выпячивал грудь и делал страшные
глаза.
Вепрь смерил недобрым взором двух неразлучных. Белки начальника
дворцовой стражи покраснели, сосудики полопались и налились кровью. Под
глазами висели мешки, он выглядел усталым и невыспавшимся.
Владимир сказал бодро:
— У нас еще два дня свободных...
— Благодаря вашей доброте,-- быстро вставил Олаф.-- И щедрости!
Вепрь перевел на него подозрительный взор, ноздри трепыхнулись как у
льва, зачуявшего добычу. Владимир закончил льстиво:
— Мы просим позволения отлучиться в город.
— Зачем? — спросил Вепрь подозрительно.
Владимир замялся, а осмелевший Олаф сказал значительно:
— Константинополь — город древней и великой культуры. Его основал
сам Визант, герой-аргонавт. Мы хотим пойти поклониться его могиле.
Вепрь некоторое время пристально всматривался в мужественное лицо
викинга. За спиной смешки пошли громче. Вепрь побагровел, из пасти
вырвался хриплый рык:
— Я гляжу, этериот, ты слишком умный...
— Кто, я? — удивился Олаф.
— Не я же! — оскорбился Вепрь.-- А ты, Вольдемар, тоже идешь класть
поклоны?
Взгляд его был острый и цепкий, совсем не взгляд усталого или
невыспавшегося человека. Не зря назначили начальником, подумал Владимир.
Ничего не упускает, и все замечает.
— Нет,-- ответил он как можно искреннее.-- Я просто иду с Олафом.
Буду придерживать ему голову, чтобы не разбил при поклонах.
— Ну-ну,-- рыкнул Вепрь,-- заставь дурака богу молиться, он все
равно лоб побьет. Даже медный. Ладно, но по возвращении предстанете предо
мною! Погляжу, в каком виде приползете.
Владимир с облегчением перевел дух:
— В самом лучшем,-- заверил он.-- Даже на скачках играть не будем.
— Да ну? — поразился Вепрь.
— Клянусь,-- ответил Владимир твердо.-- Олаф пробовал коня прятать в
рукав, не получается. А проигрывать мы не любим.
Глава 33
Дома по обе стороны тянулись массивные, из громадных глыб. Из стен
выступали барельефы, а крыши поддерживали каменные статуи. Слепые глаза
бесстрастно провожали двух могучих этериотов, толстые мышцы древних богов
красиво вздувались, они держали не просто крыши — небо, но Олаф
расталкивал толпу совсем других людей: эти похожи на слизняков в мешках,
животы висят до колен, кривым ногам позавидует любой степняк, а осанкой
больше напоминают черепах.
Исполинский город все еще поражал, но Олаф уже знал, что богатство и
мощь Константинополя создавалось поколениями, а нынешний народец совсем не
те герои, что добывали золотое руно.
Владимир шел настороженный, глаза пугливо бегали по сторонам. В
пестрой толпе проще воткнуть нож в спину, сунуть лезвие под ребро, метнуть
топор или дротик. Правда, для этого надо знать, куда пошли, но судьба тоже
любит случайные встречи.
Впереди звенел бубен, в кругу пестрой галдящей толпы плясал облезлый
медведь на цепи, а немолодая цыганка с накрашенными сурьмой глазами
раскладывала на маленьком столике кости и цветные палочки.
Олаф засмотрелся, Владимир дернул, но викинга уже ухватила за руку
гадалка, звонко запричитала:
— Предскажу судьбу!.. Предскажу судьбу, все расскажу без утайки!..
Всего за одну серебряную монету...
Олаф с напускным равнодушием отмахнулся, но глаза заблестели жадным
интересом:
— Ну ладно, вот тебе монета... говори, только быстрее.
Цыганка повернула руку Олафа ладонью вперед, всмотрелась, внезапно
отшатнулась в ужасе:
— О, боги цыган, спасите!.. Тебя, красивый воин, четвертуют,
засолят, а потом съедят!
В толпе перестали галдеть, все взоры обратились на могучего этериота.
Владимир непонимающе спросил:
— Олаф! Тебя разве посылают с легионом в Африку? Воевать с
людоедами? А что ты молчал?
Олаф стоял с раскрытым ртом. Щеки его медленно стали воскового цвета,
кончик носа заострился, будто сын конунга уже лежал в гробу. Потом Олаф
ахнул, звучно хлопнул себя по лбу:
— Тьфу, как вы меня перепугали! Я просто забыл снять новые перчатки.
Вчера мне подарила одна... гм... чтобы кожу не расшибал тетивой. Они в
самом деле из свинячьей кожи!
Когда он стащил перчатки, гадалка отшатнулась в еще большем испуге.
Без перчаток грубые ладони викинга выглядели вовсе свинячьими копытами: в
твердых желтых мозолях, с трещинками, линии жизни и судьбы стерты
постоянным трением о рифленую рукоять меча.
— Твоя судьба неведома даже богам,-- вскрикнула она со страхом.
— Как это? — удивился Олаф.
А Владимир, веселясь, протянул свою ладонь:
— Что предназначено мне?
Его ладонь не уступала ладони викинга. Сплошные твердые мозоли,
кое-где сглаженные шероховатостью меча, трещины, шрамики, ссадины.
— Мужчины,-- сказала она, отшатнувшись.-- Вы — настоящие... но вы
стерли все, что было начертано. Теперь сами определяете свои судьбы! Я не
могу увидеть вашего грядущего... потому что вы творите его сами.
Владимир выудил из кармана горсть серебряных монет:
— Возьми. И спасибо на верном слове.
Олаф долго оглядывался, похохатывал, рукавицы заткнул за пояс. Синие
глаза сияли как небо, умытое дождем.
— Ха-ха!.. Засолят и съедят! Ну и гадалка...
— Мудрая женщина,-- возразил Владимир.
— В чем мудрая? Хотя бы соврала что-нибудь. Эй, вон еще один базар.
Тут одни базары, ну и народ. Надо бы чеснока купить. Он убивает все хвори
наповал. Да и закусывать им хорошо, верно?
— Верно,-- подтвердил Владимир.-- Я тогда по запаху смогу тебя найти
даже в темноте и в любой канаве.
Олаф обиделся, шел молча, пока не прошли мимо бродячего цирка. Двое
худых жонглеров бросали друг другу ножи, а пышногрудая женщина, одетая
очень рискованно, громко и пронзительно пела, аккомпанируя себе на лютне.
— Хорошо поет,-- сказал Олаф.-- Громко.
— Голосистая,-- согласился и Владимир.
Его глаза безостановочно выхватывали из толпы подозрительных, а сам
старался держаться от любой кучки подальше.
Олаф оглянулся на женщину. В синих глазах застыло недоумение:
— Почему? Вроде бы не голая, да и вымя дай боже каждой... Или я не
так тебя понял? Что у вас за язык, у русов... Когда ты сказал вчера про
ручей: воды по колено, а рыбы до хрена, я полдня ломал голову, все думал,
как это может быть.
— Да зачем тебе думать? Вон у тебя какие мышцы!
— Дурень ты, Вольдемар. Это мы сейчас два этериота, а когда
вернемся, нам быть мудрыми и все знающими конунгами!
Владимир даже рот открыл. Олаф всегда удивлял неожиданными
переходами. Правда, ему в самом деле когда-то достанется меч конунга, но
все же странно услышать о мудрости и знании от могучего викинга, который
дня не проживет без драки. Скорее о мудрости заговорили бы гранитные грыбы
мостовой, по которой когда-то бродили эллинские мудрецы, а сейчас которую
топчут их сапоги.
— Веришь, что вернемся?
— А то как же?
— Сколько нас сюда приехало,-- сказал Владимир с тоской,-- которые
верят в скорое возвращение. Славяне, русы, армяне, готы... Уже от старости
в могилы смотрят, а все еще верят!
— Мы вернемся,-- повторил Олаф, но прежней твердости в его словах
Владимир не ощутил.-- По крайней мере ты. Я же вижу, как у тебя яд течет
из зубов!
Владимир сказал замедленно:
— Надо вернуться...
Голос его дрогнул. Олаф быстро посмотрел по сторонам:
— Что-то случилось?
— Мне кажется, за нами уже идут. Нет-нет, не поворачивайся. Надо
что-то придумать. Ты иди прямо, а я сверну в ближайший переулок. Если
простые грабители, что маловероятно, они пойдут за тобой.
— Почему?
— Олаф, на тебе все сверкает. И кошель твой болтается на виду. Все
девок богатством сманиваешь? А ежели за мной, то это опять люди Ярополка.
Олаф шел как деревянный, шея скрипела от усилий держать голову прямо,
не дать посмотреть что там сзади. Спросил одними губами:
— Где встретимся?
— Давай возле Иудейского квартала. Там запертые ворота, две лавки,
стража.
Он хлопнул его по плечу, свернул в улочку и пошел неспешной походкой
богатого воина на отдыхе. Олаф краем глаза следил за другом, пока едва не
ударился лицом о стену. Выругался, пошел тоже вразвалку, осматривал дома и
окна, оглядываясь с улыбкой вслед красивым женщинам. Он все еще не видел,
чтобы кто-то шел за ним или свернул за Вольдемаром, но в теле возбужденно
дрожали мышцы, кровь шумела в жилах, пенилась на порогах суставов, в
голову ударила хмельная волна, и он едва сдерживался, чтобы с мечом в руке
не повернуться и не спросить:
— Ну, кому тут я не ндравлюсь?
До Иудейского квартала оставалось пересечь всего лишь улочку
кожевников. Он помедлил, рядом призывно раскрыла двери небольшая оружейная
лавка. Там полумрак, в глубине Олаф рассмотрел широкий прилавок, грузного
мужчину.
В лавке опрятно пахло железом, маслом для смазки и чистки, окалиной,
здесь явно и чинили сломанные кинжалы. Мужик за прилавком смерил его
угрюмым взглядом:
— Этериот? Ну, для таких гостей у меня вряд ли что найдется. Вы
привыкли получать из казны, а не покупать.
— Я не ромей,-- ответил Олаф.-- Я иногда покупаю. А иногда просто
забираю.
Хозаин сказал знающе:
— Варвар, понятно. Вся армия уже из варваров. Да и во дворце... Как
тебе здесь после твоих степей? Или откуда ты? Удовлетворяет ли служба во
дворце?
Олаф скривился, будто тяжело груженый верблюд наступил на больной
палец:
— Когда идем на службу, вовсю глазеем на молоденьких девушек. Только
и думаешь, как бы ту затащил к себе или вон ту... Потом целый день
упражняешься с оружием, бегаешь в полном доспехе и со щитом, мокрый, как
мышь, а к вечеру уже тащишь ноги мимо самых хорошеньких и думаешь: борщу б
горячего... Значит, удовлетворяет.
Хозяин хмыкнул, глаза потеплели. Олаф к полумраку привык, а ножи
перед ним появились на прилавке даже лучше, чем висели на стене.
— И это все? — удивился он на всякий случай.-- Да такие у нас в
каждой деревенской кузнице!
— Да? — ответил хозяин.-- Сомневаюсь. Но взгляни еще и на эти...
У Олафа перехватило дыхание. Благородство лезвий проступает даже
сквозь ножны — узкие и удлиненные, рукояти отделаны с изяшной простотой,
а когда потащил один из ножен, клинок выполз хищный и радостный, заблистал
искрами, хотя солнечный свет остался за порогом.
Хозяин хмыкнул, варвара видно насквозь, и чтобы добить вовсе, выложил
на прилавок еще — в богатых ножнах, рукоять из слоновой кости с насечкой,
чтобы не скользнула в пальцах при броске, а лезвие, лезвие...
Хозяин наблюдал с удовольствием. Разряженный, как павлин, этериот все
же не кажется неженкой, а в хорошем булате, как ни странно, разбирается
тоже.
Когда в лавку вошли четверо, Олаф ощутил, как по телу пробежала
дрожь. Не от страха, его все еще не испытал ни разу, а от ощущения близкой
опасности, а значит — ударов, брызг крови, криков и ссадин на костяшках
пальцев.
Двое подошли и стали с боков, а еще двое замешкались, отрезая дорогу
к выходу. Олаф краем глаза быстро оценил двух слева, грязных и в
лохмотьях, другие явно такие же. Сказал медленно и надменно хозяину:
— Сходи в заднюю комнату. Принеси что-нибудь получше.
Хозяин, насупя брови, смотрел то на него, то на четверых, что с
недобрыми ухмылками осматривали этериота. Один сказал грубо:
— Зачем кабану нож? Еще щетину себе повредит.
Трое захохотали. Олаф сделал вид, что только сейчас заметил их:
— Ты это мне?
— Тебе, разряженный петух,-- ответил вожак, этот явно был вожаком.--
А если не петух, то попробуй возьмись за любой из тех ножей!
Двое придвинулись, Олаф впервые ощутил, что может не выбраться живым.
Пока ухватится за меч, они воткнут в него ножи. Пока что видят богато
одетого придворного воина, сытого и самодовольного, явно расжиревшего на
службе, где надо только стоять истуканом, это не поле битвы, куда
отправляют настоящих бойцов, этот павлин просто мясо для их ножей!
Он вспомил Владимира, его повадки, трюки, хитрости, когда для победы
над врагом, можно даже в дерьмо вступить, только бы найти получше позицию
для удара.
— Если я возьму нож,-- спросил он, прикидываясь испуганным,-- вы
меня убьете?
Вожак засмеялся:
— Нет, если ты сумеешь убить нас.
Олаф сказал еще испуганнее:
— А если я не возьму нож?
Вожак сказал весело:
— Тогда зачем тебе жить? Боги не терпят на земле трусов...
Олаф видел, с какой ненавистью смотрят на него совершенно незнакомые
люди. Лишь потому, что одет пышно, ест и пьет на добротной посуде. А если
еще и пообещали заплатить за его жизнь...
— Вам не надо было...-- сказал он умоляюще.
Одновременно он ударил локтем вправо, услышал хруст и сдавленный
крик, тут же кулак его метнулся вперед, и лицо вожака превратилось в
кровавое месиво. Он мгновенно повернулся, Вольдемар побеждал его не силой,
а скоростью, ударил быстро и сильно третьего.
Тут же послышался сдавленный крик, хрип. Он увидел, что хозяин лавки
обеими руками держит длинное тонкое копье. Наконечник его был в груди
четвертого. Глаза несчастного вылезали из орбит, в них было больше
удивления, чем страха. Их послали убить этериота, все в городе знают, что
такое дворцовая стража, что только жрут, пьют, жиреют да гребут под себя
чужих жен, ибо у них денег больше, чем у иного торговца. И они не ждали
быстрого отпора, наслаждались глумлением над пышным увальнем,
Трое корчились на полу. Первый, которого Олаф саданул локтем, слабо
дергал ногой, постепенно застывая. Удар булатной бляхой на локте пришелся
в переносицу. Вместо лица была маска из пузырящейся крови, что стекала на
пол густыми волнами. Еще двое пытались подняться, руки подламывались. У
одного кровь хлестала из перебитого носа, другой все еще выплевывал
крошево зубов из разбитого рта.
— Чем ты ударил? — прошепелявил он.-- Молотом?
Олаф покачал головой:
— Кто идет за шерстью, может вернуться стриженным.
Хозяин с проклятием уперся в прилавок, выдернул наконец копье. Жертва
рухнула на пол, руки чуть поскребли чисто вымытые доски.
— Нам сказали...-- прохрипел первый, он сплюнул на пол сгусток
крови, там блеснул осколок еще одного зуба.-- Нам сказали...
Олаф взмахом длани велел убираться, пусть-де теперь разбираются с
тем, кто их так гадко обманул, повернулся к хозяину:
— Спасибо. Он мог бы достать меня в спину.
Хозяин буркнул:
— Не за что. Я не могу, чтобы убивали покупателей. Если бы где-то на
улице...
Олаф сказал сочувствующе:
— Там убивать не дает городская стража. Трусы! Мол, выгонят без
платы, если на их участке кого-то зарежут.
Хозяин поймал на лету золотой, а Олаф взял облюбованный нож, примерил
как входит в ножны, кивнул и вышел. Хозяин довольно хрюкнул. За один
золотой можно получить пять ножей. Все-таки этериоты — раскормленные
свиньи, деньгам цену не знают.
Глава 34
Вепрь с изумлением и гневом рассматривал вернувшихся этериотов. Оба
вернулись в изорванной одежде, с побитыми мордами.
— Да, погуляли... Я видел зарево над армянским кварталом. Ваших рук
дело? Нет? Странно. А флот в Золотой бухте еще на месте? Ну хоть половина
уцелела? И не проиграли в кости, не потопили, цыганам на бусы не
променяли? Тогда где же вы были?
Олаф сказал печально:
— Старых друзей хоронили...
— Тогда почему,-- спросил Вепрь, глаза его пробежали по ссадине на
скуле Олафа,-- почему оба в таком виде?
Олаф сказал еще печальнее:
— Да они помирать не хотели.
Среди этериотов пошли смешки, кто-то вполголоса крикнул "виват".
Вепрь прищурился, эти двое внесли свежую струю в застойный воздух барачной
жизни.
— Так вы ж ходили кланяться могилке Византа!
— Не нашли,-- ответил Владимир печально.-- Так мы, того... чтоб уж
не зря нас отпустил в город наш отец родимый, доблестный и добрейшей души
человек, все знают о ком я говорю, так вот мы и... того, свеженькие
нарыли...
Вепрь сказал саркастически:
— А чтоб в другой раз долго не искать, вы их нарыли не одну? По
всему городу? Прочь с глаз, мерзавцы. Отпуск отменяется, завтра на службу!
Там будете под присмотром.
Даже в бараке им казалось, что слышат раскаты его голоса. Олаф
восхищенно покрутил головой:
— Крут, зверюга... такой голосище! Так ты, говоришь, троих зарезал?
— Троих,-- подтвердил Владимир. Он прикладывал перед зеркалом
серебрянную монету к ссадине на скуле. Вторая ссадина пламенела на
подбородке.-- Гады, напали внезапно...
Олаф довольно хохотнул:
— Тогда это за мной охотились!
— Да ладно тебе...
Олаф хохотал, довольный, Владимир же хмурился, сопел. Наконец Олаф
толкнул в плечо:
— Чего насупился? Разве мы не побили их снова?
Владимир наконец подняло взор, смех замер на губах Олафа. В темных
глазах хольмградца привиделся страх. Его друг даже лицом посерел, по лицу
пролегли непривычные для двадцатилетнего парня морщины.
— Что с тобой? — спросил Олаф.
— Побили... — повторил Владимир.-- А много ли побьем еще?
— Да сколько угодно,-- ответил Олаф оскорбленно. Он гордо
выпрямился.-- Побили же?
— Да. Но некий человек в Царьграде, если у него есть деньги, будет
нанимать все новых и новых. Пока кому-то не удастся так или иначе достать
нас. Не удастся напрямую, а это не удалось, попробуют метнуть отравленный
нож в спину. Подсыпят отраву в еду, вино. Подложат ядовитый шип в постель.
Олаф серьезнел, начал оглядываться, свел лопатки, будто ощутил
холодное лезвие, подпрыгнул и посмотрел на лавку, начал подозрительно
принюхиваться к вину.
Озлившись, сказал сердито:
— Тогда и не жить вовсе, если так бояться!
— Кто боится, тот выживает,-- напомнил Владимир.-- Я боюсь... Потому
и говорю, нам нужно отыскать этого человека. И покончить со всем сразу.
Олаф просиял:
— Со всеми, ты хотел сказать? Сколько бы их ни было!.. А то что за
жизнь, если в каждом буду видеть человека с ножом под полой.
— И в каждой девке,-- напомнил Владимир.
Олаф застонал:
— О, нет! Давай поскорее отыщем этого... ну, который науськивает
всех псов на двух парней, которые и цыпленка зазря не обидят. Кто он?
Владимир развел руками:
— Знать бы. Давай начнем распросы. У нас есть ниточка. Те четверо,
которые пытались прибить тебя. И те трое, что шли за мной.
Владимир читал купленную за бесценок на базаре книгу, Олаф
самозабвенно чистил доспехи, собственноручно точил меч. Доспехи уже горели
огнем, в отражение смотреться можно, но Олаф все поправлял, убирал видимые
только ему пятнышки, начищал и выскабливал, любовался, отставив панцирь на
вытянутую руку.
Они были двое в кубикуле, верхние нары опустели. Их напарники по
жилью охраняли двадцать вторую степеньку лестницы во дворец. Парни шли на
повышение, если учесть, что Владимир и Олаф начинали с пятидесятой. Олаф
скорчил рожу своему отражению:
— Ух, как грозен! Самому страшно. Не понимаю, как ты можешь читать!
Если бы на меня так посмотрели, я бы на ушах ходил!
— Она может и не придти,-- буркнул Владимир, глаза его не отрывались
от книги.
Олаф поплевал на блестящий бок:
— Брешешь... ждешь! А книгу вверх ногами держишь.
Владимир испуганно дернулся, Олаф захохотал. Хоть и сам не знал где
верх, а где низ, читать еще не обучился, но поймал хольмградца, поймал!
Снова полюбовался своим отражением, сказал озабоченно:
— Во втором легионе завели себе орла для талисмана!
— Двухглавого?
— Да вроде нет...
— Тогда это слабый талисман,-- определил Владимир.
Олаф повеселел:
— Вот и я так думаю. Как считаешь, не завести ли и нам что-нибудь?
Давай сопрем козла. Пусть живет у нас в казарме вместо талисмана!
— А вонь?
— Привыкнет,-- отмахнулся Олаф.-- Мы ж привыкли?
Он оборвал хохот, прислушался. В тишине засов на двери звякнул. Оба
бросили ладони на рукояти мечей, Олаф встал сбоку, толчком сдвинул
металлический стержень. Дверь неслышно отворилась. В темном коридоре
смутно вырисовывалась закутанная с головой тоненькая фигурка. Аромат
дорогих благовоний ворвался в кубикулу, не потеснив запах пота, а странно
перемешавшись, создав новый сплав, как смесь меди и олова образует новый
металл, бронзу.
Фигурка высвободила из-под покрывала тонкую руку, сделала призывный
знак. Владимир отшвырнул книгу, подхватился. На женской руке золотых
браслетов блистало больше, чем понадобилось бы на покупку десятка
деревень.
Они шли по освещенным переходам и темным коридорам, поднимались по
лестницам, минуя стражей. Молчаливые воины вытягивались при их
приближении, а особо доверенная челядь, допущенная во внутреннюю часть
дворца, молча скрещивала руки на груди и кланялась низко и почтительно.
Он шел по залам, что переходили один в другой, и везде склонялись
молчаливые фигуры. Чем ближе зал к внутренним покоям, тем громаднее у
входа стражи, тем преданнее и провереннее. Последние три зала могли
посещать только Анна и оба брата-императора, да еще избранные слуги и
слепые массажисты.
Сердце Владимира едва не разбивалось о клетку груди. Он чувствовал,
что задыхается. Лоб взмок, по спине пробежала щекочущая струйка. Проклятые
ромейские ночи, подумал он затравленно. Даже сейчас нет прохлады.
Наконец вошли в громадный зал. Владимир невольно отшатнулся.
Показалось, что вступил в бесконечный мир вирия, ибо стен так и не увидел,
а тысячи и тысячи светильников уходили вдаль, где измельчались так, что
терялись вовсе. Женщина приложила палец к губам, поманила. Он осторожно
двинулся следом, переступая словно по тонкому льду. Не сразу сообразил,
что стены сплошь заставлены громадными зеркалами, но все равно громадность
зала потрясала, а мириады светильников слепили. Хотелось зажмуриться или
закрыть глаза ладонью.
Сердце грохотало так, что болели уши. Но за этим залом оказался еще:
зеркал меньше, горят лампады, строго смотрят лики святых, в которых
Владимир сразу узнал лица базилевсов и царственной родни, под стенами
плотно стоят массивные сундуки, скрыни, над ними на особых подставках
блестят золотом и серебром лари и ларцы. Если сундуки, как догадывался
Владимир, битком набиты золотыми монетами, то в ларях доверху алмазов,
драгоценных камней. Здесь либо царская казна, либо ее немалая часть. Ибо
ежели базилевс возжелает кого-то одарить, он не должен посылать человека в
тщательно охраняемые тайные подвалы. Он должен просто протянуть руку и
взять нужное количество злата.
Ошалевший, он сквозь струйки пота, бегущие через глаза, смутно увидел
массивную дверь, отделанную украшениями из золота и серебра. Ручка в виде
головы дракона с ощеренной пастью, вместо глаз горят крупные рубины. Свет
переламывается в гранях, ярко-красные глаза злобно следят за каждым
движением.
Едва не оглохнув от ударов сердца, он осторожно толкнул створки. Обе
подались без звука. Он шагнул вслед и очутился в небольшой, но богато
обставленной комнате.
Анна, бледная и взволнованная, сидела в кресле. Два светильника слабо
освещали стол с бумагами, горку книг, ковры на стенах. Анна была в легком
платье без украшений, волосы ее блестели, по ним прыгали золотые...
