Юрий Никитин. Князь Владимир. Книга первая
страница №3
...ьюченный как заводная лошадь, хотя и коней пропустили вЦарьград. Толмача дали другого, а проводника попросту навязали, хотя
Добрыня заявлял гордо, что он-де знает здесь все вдоль и поперек. Волчий
Хвост усмехнулся: потому и не пустили самих!
Владимир, уже осмелев, прилип к новому толмачу, жадно учил ромейские
слова, запоминал, спрашивал как то или иное новое слово, выражение.
Добрыня бросил с насмешкой:
— Нас поселят в квартале русов... Там с десяток домов, купленных
нашими купцами. А дома не в пример киевским.
— А вдруг толмач отлучится? — попробовал защититься Владимир.
— Ну, не всегда же лялякать с ромеями,-- сказал Добрыня
равнодушно.-- И отдохнуть надобно, полежать... Они и так суетливые и
прилипчивые, как обезьяны...
— А что такое обезьяны?
— Ну, что-то вроде тебя. Только настырнее.
Дорога от гавани и к городской стене ошеломила пестротой,
разноголосьем. Людей как на базаре, идут пешком и едут на конях, странных
огромных зверях с двумя горбами на спине, маленьких длинноухих лошадках, а
настоящие кони были такие разные, что Владимир даже от них не мог оторвать
взора. Тонконогие и легкие, как птицы, нервные, горячие, с огненными
глазами, с круто выгнутыми шеями, в сухих мускулах, и огромные, как горы,
кони, тяжелые и медлительные, что тянут за собой такие же огромные
подводы, доверху нагруженные скарбом. Эти кони выглядят так, что упади на
их телегу гора, не заметят, будут тащить все так же неспешно, гулко бухая
в прокаленную землю огромными, как жернова, копытами.
Когда впереди встала белая стена, перегородившая мир, сердце
застучало так, что вот-вот выпрыгнет. Дорога упиралась в эту стену, там
виднелись ворота, настолько малые, что казались мышиной норкой в стене, а
то и вовсе прогрызенной муравьями. Народ темным шнурком втягивался туда,
исчезал.
Когда приблизились еще на полверсты, и стена закрыла половину неба,
Владимир наконец увидел настоящую величину ворот. Если поставить на телегу
еще пять телег с сеном, даже не заденут свода!
Добрыня строго прервал аханье бояр:
— Хватить дорожную пыль собирать нижней челюстью!.. Вещий Олег, да
будет вам напомнено, брал дань с этого града. А в знак победы приколотил
свой щит на эти врата. Так что и мы не лыком шиты!
Ворота были распахнуты настежь. Пока Добрыня платил стражам за вход,
Владимир пытался заглянуть на ту сторону тяжелых створок. Хоть одним
глазом увидеть щит князя-волхва, о котором слышал столько, что вообще
перестал верить.
Один из стражей отогнал, не дал протиснуться между створкой и стеной.
Вдруг да русы используют детей как лазутчиков?
Их поселили в Русском квартале. Как выяснил Владимир, здесь была
также Русская улица, Русский торг, даже русские постоялые дворы. На другом
конце города, как объяснил толмач, располагаются дома и лавки славянских
купцов. Постоянная торговля с Царьградом привела к тому, что русские и
славянские купцы покупают дома, в отъезды поручают их соседям, что клялись
теми же богами. Здесь постоянно звучит русская речь, и Владимир, который
ощутил себя снова в Киеве, сразу стал рваться на улицу.
Добрыня оглядел его с сомнением:
— Тебя здесь и куры загребут... Но мужчина проверяется в деле! До
вечера ты свободен. К ужину чтобы вернулся. Будешь подавать на стол вместе
с греками, поучишься.
Волчий Хвост покачал головой:
— Потеряешь мальца... Сколько ему?
— Десять лет,-- буркнул Добрыня.-- Мы в его годы уже быкам шеи
ломали!
— То быкам... Дай ему меч.
— Зачем? Если что, виру платить нам.
— Я без меча чувствую себя голым. У него голос будет крепче.
Добрыня пристально оглядел племянника с ног до головы:
— Добро. Сними обноски, оденься как отрок! Ладно, и шолом возьми,
кудри свои скроешь. А то, неровен час, примут за грека... Но не заносись,
не заносись!.. Мы-то знаем, что ты лишь помощник конюха.
Владимир, едва дыша от свалившегося счастья, сменил драные портки на
новые, торопливо перекинул через голову перевязь с мечом, чтобы рукоять
торчала над левым плечом, к поясу прицепил короткий нож в простых ножнах
из грубой кожи. Он оставался в старой вытертой душегрейке из волчьей
шкуры, руки были голые до плечей, грудь и живот тоже чувствовали горячие
лучи здешнего солнца. Но широкий ремень с железными бляхами надежно
стягивал в поясе, а тяжелый меч придавал уверенности.
— Я не задержусь,-- пообещал он преданно.
Добрыня и Волчий Хвост с усмешками смотрели вслед. Мальчишка даже
подпрыгивал от счастья, ноги едва касались земли. Когда исчез за воротами,
Волчий Хвост хмыкнул с сомнением:
— Вернется вовремя?
— Боишься за свой меч? Отрок хитер и осторожен. Вернется.
Боярин отвернулся, уже весь в делах завтрашнего представления во
дворец, но предупредил:
— Если сгинет, с тебя цена моего меча!
— Не давал бы,-- буркнул Добрыня.-- Я вон свой шлем одолжил и то не
трясусь...
Волчий Хвост смотрел с сомнением:
— У тебя ж голова как пивной котел! Он в нем с ногами поместится.
— Хлопчина не дурак, одел под него две вязанные шапки.
Владимир шел, шарахаясь от горластых уличных торговцев и диких воплей
их длинноухих лошадок, жадно рассматривал старинную кладку. Какие великаны
притащили эти глыбы, как взгромоздили одну на другую, как подняли на самый
верх башен?
Ромеи пестрые и шумные, суетливые, живые, как бурундуки, даже
совестно за их вертлявость, но что бросилось ему в глаза еще на
пристани... домашние, что ли, лица горожан.
В Киеве каждый третий обезображен. Хотя нет, это же шрамы, а не язвы
или короста, это не безобразие, а отмеченность, как говорят воины, богами.
В Киеве каждый третий не обезображен, а украшен рубцами старых ран! А если
какие скрыты под одеждой, то лишь скованное движение выдает иное, жила
срослась не так, или кость повреждена. А шрамами иному так стянет лицо,
что и не улыбнуться больше, только скалится как зверь лесной. Но и такие,
как слышал Владимир разговоры взрослых, девкам любы. Даже особо любы, ибо
это уже испытавшие, уцелевшие, выжившие в бурях и невзгодах. Им теперь
долгая жизнь на роду выткана Сречей. От них и детишки пойдут здоровые,
сильные, отважные!
А тут в Царьграде, кто не попадался навстречу — чист от шрамов, с
целыми руками. Хоть патриций, хоть охлос, все выглядят так, будто никогда
в сражениях не бывали. А может и не бывали. Империя огромна, битвы идут на
окраинах, на границах. Там сшибаются волны, а сюда не то что брызги не
долетают, даже рябь не докатывается...
В Киеве на каждом двадцатом белеет туго стянутый холст, сквозь белую
ткань еще проступает алая кровь. Рука воина привычно дергается к топору,
темнеют глаза. Он еще там, на близких окраинах Руси, где как град гремят
мечи по шлемам и щитам, вихрем несутся обезумевшие кони, волоча по трупам
застрявшего в стремени ногой хозяина, где каждый мужчина проходит великое
испытание...
Он косился брезгливо на нищих, что сплошной коростой усеивали
паперти. На Руси таких страшилищ не увидишь. Царьград и тут переплюнул
Киев, но и среди этих уродов не видать тяжко искалеченных. Все больные,
пребольные. Страшные язвы гниют прямо на глазах, мухи обсели и пьют
сукровицу... На Руси человек теснее живет на миру, а там, если не может
другим подсобить мудрым словом — завоеванием старости, то уходит из жизни
сам... Или просит детей своих вывезти в лес и оставить диким зверям.
И вдруг он понял. Вернее, как-то пришло озарение, что в самой
безмерной мощи империи кроется и слабость. Этот огромный зверь разжирел,
стал неповоротлив, из норы не вылезает, сам уже не нападает, а только
огрызается! Недаром киевские князья, приводя голодные и злые дружины под
высокие стены этого града, царя над градами, заставляют трепетать его
жителей уже при виде обнаженных мечей, и ромеи униженно умоляют о мире и
откупаются богатой данью!
А ведь Русь пока что совсем крохотная рядом с необъятной Римской
империей... Или уже не крохотная?
Вдруг он услышал быстро нарастающий грохот копыт. Из центра города по
середине улицы бешено неслись всадники. Все были одеты настолько богато,
что он счел бы всех императорами, если бы не знал, что базилевсов столько
в одном городе не бывает.
Всадники неслись с кличем: "Принцесса Анна! Принцесса Анна!.. Дорогу
принцессе Анне!", и народ на всем их пути шарахался к стенам, падал на
колени и склонял головы.
Владимир засмотрелся с раскрытым ртом на происходящее, и не заметил,
как перед ним вырос на огромном красивом коне великан в блестящих
доспехах. Он был яркий, блистающий, глазам стало больно. На роскошном
шлеме развевался пучок перьев такой нежной белизны, какую Владимир даже
вообразить не мог.
— Ты что же, дурак? — рявкнул всадник.
Он коротко взмахнул рукой. Владимир не успел опомниться, как на
голову обрушился удар булавы. Будь шлем ромейским или германским, быть бы
с разбитой головой, но узкий конический шлем роса сбросил скользящий удар.
Да еще помогла смягчить удар толстая вязанная шапка из козьей шерсти.
Сбитый с головы шлем загремел по камням, а Владимир с занемевшим
плечом, повинуясь выучке, не рассуждая, уклонился от второго удара, одним
прыжком оказался у стремени, мощно рванул за красный сапог.
Всадник рухнул с коня как блестящая льдина. Каменные плиты дрогнули.
Раззолоченный и разукрашенный шлем, ломая пушистые перья, запрыгал со
звоном по камням и лег рядом с харалужным шлемом Добрыни. Опять же
повинуясь выучке, Владимир с силой ударил носком подкованного сапога в
голый висок.
Конь дико заржал, отпрянул, болтая поводьями. Другие всадники
повернули коней в их сторону, в их руках блеснули мечи.
Владимир похолодел, затравленно огляделся. Сзади массивная кладка из
громадных глыб, стена поднимается на немыслимую высоту, а справа и слева
люди с обнаженными мечами. Солнце недобро играло на блестящих лезвиях, и
он понял, что это последнее, что видит в жизни.
Он взял в левую руку нож, правой стиснул рукоять меча. Всадники
нахлынули и остановились, мешая друг другу конями. Боятся подъехать ближе,
понял он внезапно. Ведь можно поднырнуть под коня, распороть брюхо или
перерубить сухожилие, а они терять дорогих коней не хотят!
Удары двух воинов он отбил, но продержался бы недолго, силы неравны,
однако из-за спин воинов прозвучал холодный властный голос:
— Принцесса Анна желает знать, что здесь происходит?
Всадники расступились. Посреди улицы восемь чернокожих полуголых
людей держали на плечах роскошные носилки. Их со всех сторон окружали
всаженные в железо телохранители с мечами наголо. Возле носилок ехали
двое: закованный в доспехи немолодой человек, в богатом шлеме, золотистые
с проседью волосы падают на плечи, это он остановил воинов, и скромно
одетый человек, в котором Владимир безошибочно узнал толмача.
Один всадник воскликнул:
— Не вели казнить, ослепительная принцесса! Мы не успели этого
варвара ни убрать с твоих царственных глаз, ни поставить в пыль, которую
он недостоин даже жрать, ибо это пыль нашего царственного и божественного
города...
Занавески носилок колыхнулись. Появилась белая нежная и совсем
детская рука. Следом выглянуло удивленное девичье личико, очень юное, но
красивое настолько, что Владимир задохнулся, будто его ударили поленом под
ложечку.
— Это и есть варвар? — спросила она чистым музыкальным голосом.
Владимир снова вздрогнул, так говорить могли только небесные
девы-берегини.
— Да, наша повелительница!
— Спроси, из какой он страны?
— И так видно, гиперборей, наша владычица.
— Варяг?
Начальник стражи, это он был рядом с носилками, повернул грозное лицо
к Владимиру. Тот все еще стоял в боевой стойке с мечом и кинжалом.
— Эй, кто ты будешь?
— Я росич,-- ответил Владимир сипло.
— Рос,-- повторил начальник стражи пренебрежительно, но Владимиру
почудилась в его громовом голосе тревога. Толмач наклонился с коня к
занавескам:
— Есть такое крохотное племя на одной из северных границ нашей
необъятной империи. Маленькое, дикое, языческое...
Принцесса, ей было весен семь-восемь, окинула юного варвара беглым
взором. Личико ее выразило скуку. Она уже опускала занавеску, когда
Владимир неожиданно даже для самого себя сказал на ломаном ромейском
наречии:
— Да, я из маленького дикого племени. Того самого, которое
разгромило вашего надежного союзника — Хазарский каганат, отобрало у вас
Болгарию, сейчас громит ваши войска по дороге сюда, по дороге в вашу
жирную империю, где много золота и юных женщин. Из того самого
кро-о-о-охотного, которому платите дань! И которому заплатите намного
больше!
— Что-о-о? — проревел начальник стражи. Похоже, он еще не понял
ломаной речи, но ощутил по тону, что варвар сказал резкость, а когда
наконец понял, то побагровел страшно, его рука метнулась за мечом.
Владимир отступил на шаг по стене влево, открыл телохранителя. Тот
поднялся на четвереньки, мотал головой, роняя красные слюни и сопли.
Занавески колыхнулись снова. Принцесса выглянула, голосок был
озабоченным:
— Что с ним?
— Упал с коня,-- сказал Владимир дерзко.-- Ему почему-то захотелось
поставить меня на колени!
— Таков этикет,-- сказала принцесса строго.
— Я не ромей!
— Правила для всех...
— Нет,-- возразил Владимир яростно. Его руки задрожали, тело
затряслось, он заговорил быстро, словно выплевывая как из пращи злые
слова.-- Никто нам и никогда!.. Честь дороже!.. На колени поставить
неможно, разве что отсечь ноги до колен... но и тогда голову мою вам не
склонить, разве что снять с плеч!
Он чувствовал, как в его тело вливается страшная мощь, и сам не знал
почему так взбесился. Ведь привык, что он — раб, челядин, на побегушках,
так что же сейчас так задело?
Он поворачивался, чуть пригнувшись, держал меч и кинжал наготове. На
него смотрели без страха, слишком юн, голос почти детский, но уважительно.
Начальник стражи сказал внезапно:
— Берсерк!.. Дьявол... Всем отступить! Я не хочу терять людей.
Добьем его стрелами.
Владимир, видя, как всадники попятились, выпрямился, чувствуя, что
пришел его смертный час. Внезапно он услышал далеко в небесах хриплый,
зовущий на бой и подвиги, зов боевого рога. Кровь вскипела, он крикнул
громко и страшно:
— Давай!.. Но ты ромей, а значит, не воин, а торгаш. Прикинь как
торгаш: не дорого ли придется платить за мою голову, когда сюда придут
войска моего отца, неистового Святослава, уничтожая все на пути, сжигая
города, вытаптывая посевы, уводя сотни тысяч ромеев в полон? Не дорого ли
будет, если ваши крепости рухнут в пыль, когда ваш император в страхе
запрется в этом городе, на ворота которого мой дед уже прибивал свой щит?
Если эта цена, торгаш, не покажется слишком велика, то натягивайте луки,
трусы!
Начальник стражи сказал глухо:
— Юный росич нам грозит!.. Принцесса, позволь...
Владимир встретился с глазами принцессы, и у него стало сухо во рту.
Долгое время они неотрывно смотрели друг на друга. Такого нежного лица он
не видел даже во сне, в неясных грезах, а глаза у нее были огромные,
понимающие, смотрящие прямо в душу. Он уже понял, что она увидела и поняла
больше и лучше стражей, сильных и тупых воинов, и что даже сейчас, в своем
детском возрасте, умеет владеть собой... даже лучше, чем он, она умеет
заглядывать в будущее, как подобает наследнице великой империи, слово
которой весит очень много.
Она наконец оторвала взгляд от его юного лица, варварски
мужественного и даже красивого особой дикой красотой, свойственной не
прирученным животным, проговорила презрительно:
— В путь!.. Слишком много чести для варвара, Войдан, чтобы с ним
даже разговаривали. Ты готов поднять меч на червя? Тогда тебе придется
купить новый, а этот выбросить как оскверненный. Что с того, что не пал на
колени? Ведь не заставляешь же кланяться мне каждую бродячую собаку или
кошку, и того более — букашку? Законы наши для людей! А варвар — не
человек.
Носилки приподнялись, всадники выровняли строй и поехали по обеим
сторонам. Начальник стражи покосился на дерзкого и, Владимир даже
вздрогнул, подмигнул. Передовая группа унеслась вперед с кличем:
"Принцесса Анна! Принцесса Анна! Дорогу принцессе Анне!"
А он остался на улице, опираясь спиной о стену. Ноги дрожали, едва не
опустился на землю. Сердце стучало так, будто хотело выломать ребра и
броситься на обидчиков. Он сам не понимал, почему пришел в такую ярость.
Почему наплел про Святослава, тот и пальцем не шелохнет, чтобы помочь, про
князя Олега, который никогда не был ему дедом. Или те обиды, что терпит
там, невыносимы здесь?
— Я отомщу,-- произнес он свирепо и, не попадая в ножны, кое-как
убрал меч и нож.-- Я покажу!.. Они узнают!
Еще не знал, что каждый ребенок в бессилии кричит это после каждой
большой обиды. А в детстве все обиды — огромные и невыносимые. Даже
смертельные.
Не все запоминаются. Но рубцы оставляют.
Глава 8
Их провели по улице между роскошнейшим ипподромом, здесь стен не
углядеть за множеством статуй из драгоценного мрамора, и просто сказочным
садом. Дальше виднелся большой императорский дворец.
Владимир слышал изумленное аханье то справа, то слева. Он шел,
стискивая зубы, стараясь во всем подражать Добрыне. Дворец был
белоснежным, от него веяло чистотой и свежестью. И настолько огромен, что,
казалось, под его крышей можно разместить весь Киев. Огромных колонн из
фригийского мрамора было не меньше, чем березок в днепровских лесах.
Но белые колонны, в отличие от березок, были в три обхвата, гладкие и
без единого пятнышка, они вздымались на немыслимую высоту, там красиво
изгибались портики. Колонны были украшены золотом, серебром, глаза
разбегались от цветного мрамора, порфира, живописи, изумительной мозаики.
Их вели по широкой дорожке к главному входу, а по обе стороны
благоухали деревья с невиданными цветами. Владимир потрясенно понял, что
многие деревья ненастоящие! Их листья цвета осени не шелестят, а слегка
позванивают, ибо из чистого золота!
Между деревьями сидели огромные, отлитые из золота, львы. Они страшно
рычали, смотрели на проходящего Владимира рубиновыми глазами, поворачивали
за ним головы, свирепо били по земле золотыми хвостами. Кромка дорожки к
дворцу была выложена блестящими массивными плитками из серебра.
В саду шелестели фонтаны. Красиво изогнутые струи поднимались выше
вершин деревьев. Владимир чувствовал на лице тончайшую водяную пыль. Над
головой пролетали яркие сказочные птицы.
Принцесса Анна с подругой тайком рассматривали с балюстрады неспешно
шествующих через сад русов. Обе прыскали со смеха, эти грузные важные
мужчины так потешно и пугливо шарахаются в стороны, когда над головами
пролетает попугай с криком: "Слава базилевсу!", или когда навстречу
выскакивают обезьяны и выпрашивают сладости!
Когда на дорожке, посыпанной золотистым песком, появился юный варвар,
что не преклонил колени, она впилась в него взглядом. Вдруг ей стало
тревожно. Вспомнила подслушанные разговоры отца, его василиков, высших
чиновников. Над империей уже столетие сгущается туча, с каждым годом
молнии бьют страшнее, а гром гремит громче. Империя будет разрушена, все
понимали. Как был захвачен и разрушен Рим германцами, так Константинополь
будет разрушен русами. Их походы становятся все разрушительнее,
беспощаднее. Это был мощный натиск, в результате которого в самом
Константинополе как грибы вырастают целые кварталы русов. Силой и нажимом
росские князья добивались привилегий и льгот для своих купцов и товаров.
Вообще Восточно-Римская империя на треть уже заселена вторгающимися
славянами. Славяне заняли важнейшие посты в армии, в управлении страной,
они становились императорами, они вершили суды и творили историю своей
новой родины. Жители империи еще называли себя греками, хотя уже говорили
на смеси славянского с остатками греческого, половина на половину, а
историки, любившие точность, называют их новогреками, в отличие от
настоящих греков, населявших ту Грецию, прежнюю, Элладу. Но худшие для
империи из славян были те, кто попал под власть русов и болгар. И те, и
другие редко шли на службу, а неприкрытой целью русов и их Киевской Руси
было захватить Константинополь и сделать его стольным градом своей молодой
и быстро растущей империи, которую они еще просто не догадываются
именовать империей.
Да, здесь о скором падении Константинополя знают от мала до велика.
Тень обреченности витает над каждым. Все знают, что именно росы возьмут и
разрушат город. И что роковой час уже близок. А каким город будет уже под
их властью, этого не мог предсказать никто.
Этот молодой варвар, еще мальчик, нет, уже юноша, идет спокойно, не
удостаивая взглядом диковинные цветы, привезенные ее отцом, дедом,
прадедом из дальних стран Востока. Не заинтересовался крохотной
обезьянкой, размером с ладонь, но удивительной копией человека — как
сказал митрополит, жалкой попыткой Сатаны тоже создать своего человека, и
когда испуганный базилевс хотел было истребить всех обезьян, как создание
рук врага рода человеческого, просвещенный митрополит удержал, сказал
назидательно, что пусть живут и служат примером, как далеко Сатане до
Создателя.
Когда он скользнул равнодушным взором по драгоценным ливанским
кедрам, вывезенным сюда за огромные деньги, она ощутила гнев, досаду, но
вдруг его глаза встретились с ее глазами, хотя она наблюдала очень
скрытно, и она внезапно поняла, что для него лес — не предмет любования,
а материал, который нужно рубить, превращать в бревна, строить дома,
дворцы, крепости, тараны, засеки... Лес для него — не искусное создание
рук Всевышнего, а материал для работы!
Отец уже указывал ей на людей с такими лицами и такими глазами. Для
них весь мир — лишь арена деятельности. Их деятельности! Отец говорил,
что эти люди — вершители судеб, соль земли. Они становятся предводителями
войск, совершают перевороты, завоевывают царства. Именно они двигают
историю: вперед ли, назад, в сторону, но никогда не остаются наблюдать со
стороны, из безопасного укрытия, как стремится для себя большинство.
И вот такой человек идет по усыпанной желтым песком дорожке среди
павлинов и райских птиц!
— Елена,-- подозвала она подругу,-- кто вон тот юноша?
— В камзоле из соболей?
— Нет, ближе к нам.
— Беловолосый, с оторочкой из песцов?
— Да нет же,-- сказала она нетерпеливо,-- вот тот высокий,
черноволосый! Который даже в наш императорский сад явился в своей
варварской шкуре! Как дикий германец в завоеванном Риме!
Подруга взглянула на нее с удивлением. В голосе прозвучала едва
заметная насмешка:
— Принцесса, но это же... слуга!
— Как... слуга? — переспросила Анна ошеломленно.
— В посольстве люди самого разного ранга, ты же знаешь. Посол
великой княгини, толмачи, помощники, знатные люди. А также челядь для
обслуги. Этот молодой прислуживает даже не людям, а коням!
Анна прижалась лицом к стене с глазком, чтобы подруга не видела ее
внезапной бледности. После паузы, справившись с голосом, сказала ровным
тоном:
— Все ты знаешь...
— А что делать? — вздохнула Елена.-- Мы еще маленькие. Заводить
любовь с начальниками дворцовых караулов, как делают взрослые женщины,
вроде бы еще нельзя... Хотя не понимаю, почему? А играть в куклы --
слишком взрослые. Только и остается, что смотреть на них и учиться...
чтобы потом быть умнее.
Главным у россов был гигант с суровым лицом. Лицо в шрамах, но это
его не обезображивало, лишь придавало значимость, ибо шрамы мужчин
украшают, как женщин серьги и кольца. С ним ходили еще четверо, указывали
перстами на диковинки, ахали, таращили глаза. Гигант снисходительно
улыбался. Он и мальчик-конюх чем-то были похожи...
Единственным слугой, допущенным вместе с самыми знатными росами в сад
базилевса — остальным вежливо отказали — был странный слуга, который не
преклонил перед ней колени! Анна чувствовала какую-то тайну.
Елена прильнула к щелочке:
— А ты права. В этом мальчике что-то есть. Врожденное благородство,
гордость. В глазах виден ум. В плечах широк, лицо смелое. И красив как сам
Сатана, прости меня Господь!
— Да,-- сказала Анна,-- это в нем есть.
Что-то в ее голосе насторожило Елену, но принцесса уже смотрела в
глазок с безучастным видом, перебрасывала царственный взор с одного роса
на другого.
— Славяне,-- сказала Елена, потупя взор,-- народ странный... Копни
чуть ли не любой знатный род в империи, у каждого либо славянин в предках,
либо в родстве со славянами. А сколько у нас было начальников эскадр,
стратегов из славян?
— Довольно,-- оборвала Анна резко.-- Славяне служат в войсках
империи по договору. Иные нанимаются целыми племенами. Но они всего лишь
варвары, наемники! Они служат нам!
— И своей далекой родине,-- добавила Елена лукаво.
— Вздор! Что могут взять дикие варвары, не знающие даже Христа, из
великой империи? Перестань болтать!
Она резко задернула занавески, закрывая тайные глазки. Однако перед
ее взором все еще шел по залитой солнцем золотой дорожке широкоплечий
высокий юноша с глазами завоевателя и человека, меняющего мир. Безуспешно
орут и верещат над головой редкие обезьяны, в кустах обиженно вздымают
пышные хвосты павлины, раздраженно кричат человеческими голосами попугаи,
обиженные невниманием...
И еще у него взгляд, словно видит ее за этой стеной!
Их вели через бесчисленные хоромы, где и стены, и полы, и каменные
стволы колонн блистали роскошью. Русичам, привыкшим к низким деревянным
потолкам, было странно и удивительно видеть в дальней выси изогнутые
своды, напоминающие небеса. Воздух был пропитан сладкими запахами редких
цветов, заморских смол. Вдоль стен стояли сановники, на каждом столько
украшений из золота и яхонтов, что хватило бы снарядить войско в Испанию.
А то и в набег на Сицилию. И этих сановников здесь больше, чем Святослав
брал с собой народа в походы!
Владимир, его во дворец взял Добрыня с какой-то своей целью, был
потрясен, как потрясены и люди посольства. Даже Добрыня притих, шел
смиренный, глаза стали круглые, а вид имел подавленный, хотя бодрился изо
всех сил. В Царьграде бывал и раньше, но внутрь дворца базилевса попал
впервые!
Потом им указали где стоять, справа и слева ждали не ромеи, а такие
же люди из других стран. Правда, одеты странно, причудливо, одни совсем
черны лицами, другие желты, третьи с красной, как натертой, кожей, но
такие же как и он потрясенные, скованные. Это роднило их с росичами
больше, чем росичей с похожими на них ромеями. Владимир инстинктивно
чувствовал к этим людям с другим цветом кожи симпатию. От их неуверенности
странным образом черпал свою уверенность. Не только у него дрожат колени!
Затем глашатаи возвестили о прибытии родни базилевса. Ворота
распахнулись. Владимир воспринял их не как двери, а именно ворота --
высокие, как вход в вирий, украшенные золотом, серебром и драгоценными
камнями, из внутренних покоев по ковровым дорожкам медленно пошли пышно
одетые люди.
Им кланялись как сановники, так и послы. Добрыня зорко следил за
соседями, чтобы не наклонить голову ниже положенного. Он не знал кто кем
приходится базилевсу, но рядом чернолицые послы в цветных тряпках на
головах кланялись одним ниже, при виде других лишь наклоняли головы, а при
появлении третьих чуть ли не переламывались в поясах. Добрыня свистящим
шепотом велел русичам подражать более знающим.
Владимир стоял позади всех, почти не видел важно шествующих, затем
как-то незаметно для себя протиснулся в передний ряд, жадно и трепетно
смотрел на дивную красоту одеяний, надменные лица, украшения.
Внезапно словно ударили в спину. Дыхание перехватило. В конце
процессии рядом с красивой женщиной со строгим лицом важно шествовала
девочка, он ее видел на носилках. Стражи ее тогда назвали принцессой!
Ее детское личико было строгим и серьезным. Неправдоподобно большие
глаза смотрели прямо перед собой, на бледных щеках проступала тень
бледного румянца. Она была во что-то одета, явно богатое, но Владимир
видел только ее лицо.
Она уже поравнялась с ним, он задержал дыхание. Вдруг, словно ее
толкнул кто, она повернула голову. В ее больших глазах отразились
удивление и... узнавание. Она замедлила шаг, смотрела неотрывно снизу
вверх. Ее щеки разом охватил жаркий румянец, разлился по шее, поднялся до
кончиков ушей.
Сердце Владимира стучала так громко, что ничего не слышал кроме шума
крови в ушах. Не сознавая что делает, он внезапно опустился на колено. Она
едва слышно ахнула, закусила розовую губу. В глазах было изумление, страх,
восторг, снова страх...
Женщина быстро взглянула на юного варвара, что-то сказала сквозь зубы
маленькой принцессе. Та с усилием опустила глаза. Женщина, сохраняя на
лице улыбку, потянула ее за руку. У него вырвалось вдогонку хриплое:
— Я все равно тебя возьму!..
Ее почти утащили, он поднялся. Над головой слышалось сдавленное
дыхание Добрыни. Воевода был разъярен, но сейчас Владимиру впервые было
все равно, будут его жечь огнем или разрубят на куски!
Служанки расчесывали Анне волосы, когда в ее комнату вошел Иоанн
Цимихсий, блистательный полководец, а ныне еще и базилевс, сильный,
красивый и мужественный, в любой одежде больше похожий на яростного
воителя, что сам водит в бой отряды, чем на мудрого и расчетливого
правителя необъятной империи.
Женщины, как вспугнутые птицы, исчезли, повинуясь взмаху его руки.
Базилевс наклонился с натугой, в груди хрипело. Сухие губы коснулись ее
волос. Великий полководец, ставший императором, понимал, что и ему дали
яд, как было с многими базилевсами до него, даже подозревал кто дал. Самая
красивая женщина мира — Феофано, бывшая танцовщица в притонах, шлюха,
утолявшая за ночь по сто пьяных солдат и моряков, ставшая затем
императрицей, изменившая весь свой облик и ставшая покровительницей
литературы, искусства. Она возвела на престол его, блистательного
полководца и отважного дерзкого воина — он в этой же спальне проткнул
мечом предыдущего базилевса,-- она же расчищала место на престоле для
своих подрастающих сыновей: Василия и Константина. В свои сорок лет она
оставалась такой же юной и красивой, как и в те годы, когда появлялась
обнаженной на подмостках, доводя до умопомрачения пьяных солдат.
От черных, как вороново крыло, волос девочки шел аромат свежести и
чистоты. Иоанн тяжело опустился в кресло напротив.
— Очень устала сегодня?
— Нет,-- ответила она, чувствуя неясное смущение.-- Парадный выход
длился недолго. А потом мы с Еленой и Тирисой играли.
Иоанн сказал со строгостью в голосе:
— Анна, все заметили, что ты слишком внимательно рассматривала этих
северных варваров. Если бы еще всех, а то одного! Так делать нельзя. Ты
должна помнить, за твоим лицом наблюдают тысячи глаз. Не простых людей, а
высоких сановников! Наблюдают, стараются угадать твои мысли, чтобы
немедленно броситься их выполнять... или вредить. Потому мы и должны, в
отличие от простолюдинов, появляться на выходах... и вообще на людях с
самыми непроницаемыми лицами. Мы не должны позволять себе ни единого
непроизвольного жеста!
Анна ответила тихим голоском:
— Но он встал на колени!
— Естественно,-- сказал Иоанн с удивлением.
— Нет.
— Что "нет"?
— Он не встал на улице, когда его старались заставить. Я
направлялась в храм, телохранители проскакали вперед, очищали дорогу,
народ как обычно опускался на колени, а этот дерзкий схватился за меч. Он
тяжело ранил моего стража. Его бы убили, но я вмешалась...
— Ты сделала верно,-- одобрил Иоанн.-- Этих гипербореев лучше не
раздражать. Им только дай повод, завтра же их войска окажутся под стенами
Константинополя! А это может лишь ускорить падение нашего города.
— Разве это так уж неизбежно?
Он печально наклонил голову:
— Империя слабеет с каждым днем. А славянский мир и без того уже
вторгся в наши владения. К счастью, они пока что, очарованные нашим
величием, охотно забывают свои племена и становятся подданными империи. Но
есть племя росов, их послы сегодня добивались увеличения дани... Да, мы
платим им золотом, чтобы не терзали нас набегами. У них сейчас появился
неплохой полководец по имени Святослав. К нашему несчастью, он еще и
великий князь Руси... Это значит, что он может бросить на войну всю мощь
их быстро растущей страны. Я не знаю, какое чудо должно произойти... И кто
или что смогло бы стать таким чудом.
Он осекся, увидев, как внезапно заблестели ее чудесные черные
глазенки. Бедная девочка уже представила себя спасительницей столицы
империи!
— Боюсь,-- сказал он тяжело, ибо рожденные в порфире должны знать
безжалостную правду с пеленок,-- боюсь, что гибель и падение славного
Константинополя случатся уже при нашей жизни. При твоей — наверняка. Уже
ходит по земле тот человек, которому суждено разрушить наши ранее
несокрушимые стены... Возможно, это как раз и будет неистовый Святослав.
Он уже нацелен на нас. Но даже если как-то сумеем ему помешать, то его сын
уж точно довершит дело отца!
Но по ее личику он видел, что мысли маленькой принцессы далеко. И
точно, она зябко передернула плечами, но ответила совсем не то, что он
ожидал:
— Он сказал, что лучше примет смерть, но на колени не встанет даже
перед Богом... И тогда я велела все оставить так, как есть. Ведь тучи
саранчи не лучше тучи варваров, но мы же на них не гневаемся? Я унизила
его гордость, указав дикарю на его место, и он, несмотря на свою дикость,
понял...
— Понял ли? — усомнился Иоанн.
— Понял! Стоило взглянуть на его лицо.
— Ты мудра не по возрасту... моя дорогая.
Она чувствовала, что базилевс едва не назвал ее дочерью, он любил ее,
как и ее старших братьев: Василия и Константина, но если их постоянно
наставлял как вести дела империи, когда станут базилевсами, то ее ласкал и
баловал.
Она спросила напряженно:
— Но почему он встал на колени теперь, когда его никто не заставлял?
Иоанн нахмурился. Взгляд его ушел в сторону. Она чувствовала, что он
знает, ибо у мужчин есть что-то общее, о чем они не говорят, но как-то
знают, вернее — ощущают свое единство. И понимают поступки друг друга,
даже если разделены горами и морями, происхождением, языками.
— Их натура темна,-- ответил он наконец с великой неохотой.-- Они --
бурлящий котел страстей и противоречий. Это наш народ империи укрощен
разумом и верой в Христа, а росы... Забудь, иди к гостям.
Она пробормотала уже в дверях:
— Встал на колени, когда никто не заставлял... Но почему? И зачем
сказал такие непонятные слова?
Глава 9
Когда покидали дворец, Добрыня прорычал:
— Сейчас ты еще нужен... Потом переломаю тебе кости!
Владимир кивал, соглашался, не чувствуя ни страха, ни облегчения.
Перед глазами все еще стояло прекрасное лицо с удивленными глазами, в ушах
звучал надменный и нежный голос, в который раз она с высоты носилок
называла его варваром, а он отвечал, спорил, говорил с нею...
Волчий Хвост с удивлением тряхнул за плечо:
— Тронулся, что ли? Добрыня, он нас вовсе не слышит. Здесь и зрелому
мужу рехнуться недолго. Сколько красоты, богатства, мощи!
— Прибью,-- прорычал Добрыня.-- Дурень, с чего ты бухнулся на
колени? Опозорил, дурак...
— Она красивая,-- прошептал Владимир. Его глаза смотрели сквозь
Добрыню.-- Она очень красивая...
Волчий Хвост обошел вокруг, присматривался, оглядывался на Добрыню.
Внезапно расхохотался:
— А ты заметил, что и принцесса сбилась с шага? То выступала будто
пава, а то вся залилась краской!.. Что он ей такое сказал? Я думал, ромеев
уже ничем не удивишь, не смутишь! Видать, такое загнул...
Для членов посольств в одном из залов накрыли столы. Добрыня вместе
со своими чувствовал себя как в открытом поле, настолько высоко свод, к
тому же умело выкрашенный в небесную синь да еще с намалеванными облаками.
За соседние столы, поставленные не тесно, чтобы не толкаться с иноземцами,
усаживались странные люди из неведомых земель. Волчий Хвост откровенно
пялил глаза, Добрыня ворчал, этикет царьградский нарушает, но и на них
посматривали с удивлением и опаской. Эти светловолосые гиганты, что
говорят и смеются громовыми голосами, в диковинку тем, чьи головы едва
достают им до середины груди. Даже Владимир, подросток, на полголовы выше
и тяжелее этих взрослых смуглокожих людей с раскосыми глазами...
Добрыня рявкнул:
— Куды за стол? Брысь подавать блюда людям!
Владимир послушно двинулся к царьградской челяди, разодетой пышно и
богато, что носила блюда гостям. Волчий Хвост попытался удержать:
— У них там свои обычаи... Его не пустят!
— Не пустят, так выпрут на улицу,-- отмахнулся Добрыня.
Однако вышколенные слуги молча приняли Владимира в свои ряды.
Возможно, у варваров таков обряд. Или этот проверяет, не кладут ли отраву
его хозяевам...
Но даже голодный и роняющий слюни при виде тех блюд, которые
расставлял перед боярами, он все равно видел лицо маленькой принцессы,
слышал ее музыкальный голос, поселившийся в его ушах, ощущал ее нежный
теплый запах.
Добрыня и Волчий Хвост спорили о приеме. Матерые волки заметили
немало из того, что ромеи хотели бы истолковать иначе, но Владимир заметил
их взгляды искоса и в свою сторону. Он носил на подносах блюда, кувшины с
вином, убирал грязные тарелки, менял ложки, потом его вовсе отправили на
кухню мыть посуду.
В помещении было жарко и влажно. Котлы кипели как в сказках огромные,
на исполинских сковородках шипела и трещала яичница из сотни яиц, жарились
широкие ломки мяса, поднимался чад от сгоревшей рыбы. Челяди суетилось
меньше, чем в поварнях княжеского терема, крику и бессмысленной толкотни
совсем мало, работали споро и умело. Горячая вода текла по трубам сверху,
а холодную воду можно было добавлять из деревянных кадок.
Когда в зале стихли здравицы в честь базилевса, а гости разошлись, он
с другими слугами еще долго перемывал посуду, вытирал досуха, расставлял
по рядам бесчисленных полок, а потом в зале с другими собирал объедки, мыл
и чистил столы, лавки, пол и даже стены.
В квартал русов вернулся, едва таща ноги. Зато исчез страх, что Она
как-нибудь ненароком заглянет на кухню и увидит его в бабьем переднике
перед горой грязной посуды! Это после того, как видела его в гордой стойке
с мечом и кинжалом против всех ее телохранителей! Лучше сразу броситься на
меч. Мужчина, переживший позор — уже не мужчина.
Он ожидал грома молнии на свою голову, но Добрыня был чем-то занят,
метался по комнате, спорил с двумя ромеями, на лавке сидел молчаливый
Волчий Хвост. При виде замученного Владимира Добрыня лишь раздраженно
отмахнулся:
— Иди на конюшню, дурак! Мы приглашены на выезд. Завтра кони должны
играть как крылатые змеи!
Длинное приземистое здание, под крышей которого можно было упрятать
целое племя, было конюшней базилевса. Одной из его многочисленных конюшен,
как объяснили русским послам. Владимир сам чистил и кормил коней
посольства, дивился умению и продуманности ромейских умельцев. В каменном
полу прорезаны канавки для стока мочи, там постоянно журчит вода, отборный
овес и пшеница к кормушкам подается на тележке, что двигается по особому
желобу, а чистейшая ключевая вода сама наполняет поилки, едва конь отопьет
глоток.
Стойла были чистыми, опрятными, сено душистое, наполненное запахами
полевых цветов. Где росичам понадобилось бы семеро, в ромейской конюшне
управляется один. Еще один ходит по той стороне, осматривает коней, чешет
гривы и хвосты, разговаривает.
Владимир с первого дня жадно прилип к местному конюху, изводил
расспросами, льстил и стелился, без раздражения слушал постоянное
хвастовство и непомерные восхваления мощи и величия империи, самой
блистательной из всей существующих.
Но сегодня он слушал рассеянно, на лице блуждала глуповатая улыбка.
Поил, чистил, убирал, а мысленно разговаривал совсем не с ромейским
конюхом. Вздрогнул, когда в сознание ворвался самодовольный голос:
— Теперь ты видишь, что нет более великого государства...
Владимир спросил раздраженно:
— Ну, а ты здесь при чем?
— Как при чем? Это моя империя, я в ней живу!
— Империя велика и могуча,-- согласился Владимир,-- но это она, а не
ты. А чего стоишь ты? Не хоронись за спину империи, скажи о себе. Умеешь
ли ты сражаться? Умеешь ли рисовать, слагать вирши, строить? Что умеешь
ты?
— Моя империя...
— Да мы ж говорим не про империю! А ты?
Конюх сказал с недоумением:
— Ты не понимаешь, потому что твой народ сам еще младенец! А мой
древний, с богатым прошлым!
Владимир и сам видел, что здесь даже конюшни Царьграда строили и
перестраивали веками. Местные жители потеряли счет пращурам, которые жили
до них в тех же исполинских домах из каменных глыб. Все верно, в его диких
лесах жизнь только начинается, дома рубятся из дерева. Куда ни пойди --
везде только зверье лютое, не видевшее отродясь человека.
— Да,-- сказал он неожиданно даже для себя самого,-- но кто спорит?
Твой народ — с богатым прошлым! Пусть даже самым богатым на свете. Зато
мой — с будущим.
Ромей вдруг потемнел лицом, и Владимир понял, что нечаянно угодил в
больное место. Здесь от базилевса до последнего раба знают, что
Константинополю пасть. И даже знают, кто победно взойдет на его стены.
Владимир гордо повел плечами, чувствуя невидимые доспехи. Внезапно
ощутил, впервые в жизни, что он не просто всеми попираемый челядин, сын
рабыни. Он росич, сын земли, которую уважают и боятся.
Но, чтобы это ощутить, надо всего лишь побывать в чужой земле.
— Я все равно тебя возьму,-- повторил он, пробуя слова на вкус,--
одну или с Царьградом!
Корабли, подгоняемые ветром, споро бежали к днепровскому берегу.
Белые стены Киева еще только выдвинулись из-за края, когда на причале уже
начали появляться люди.
Добрыня, стоя на носу корабля, сказал с восхищением:
— Какая сорока им донесла?..
— Раньше нас вышли купцы новгородские,-- бросил Волчий Хвост.-- А
они поперли напрямик.
Добрыне почудился упрек, нахмурился:
— Им нечего терять.
— А товары?
— Что товары...
Берег быстро вырастал, народ что-то орал, швырял в воздух шапки.
Волны били в борта тяжелые, совсем не те почти воздушные лазурные волны
царьградского моря, что несли их как перышко. Корабль шел тяжело, не
скользил по верхушкам волн, а вспахивал реку, словно бы проламывался через
заборы волн, силой пробивал путь к причалу.
Кормчий довольно скалил зубы. На самом краю причала ему махала
косынкой статная полногрудая женщина. За ее юбку держались двое малых
детей. У него в каждом порту по жене, а то и по две, и чем больше заводил
жен, тем чаще приходилось уходить в море, чтобы заработать на всех. Да и
дети плодятся как головастики.
С корабля метнули канаты, на причале подхватили, подтянули,
привязали, наложили мостки, и вот Добрыня величаво ступил на родную землю.
Поклонился земным поклоном, а Волчий Хвост даже встал на колени и
поцеловал землю.
Расталкивая толпу, на причал пробился Сфенел. Обнял Добрыню, почти
такой же огромный и тяжелый, отстранил на вытянутые руки, всматриваясь в
загорелое лицо
— Зрю, доволен... Все удалось?
Добрыня улыбнулся:
— Про то княгиня должна узнать первой.
Брови Сфенела сдвинулись к переносице. В глазах мелькнул
предостерегающий огонек:
— Ежели на то пошло, то первым должен узнать Святослав. Но князь
сейчас в походе...
— Как же ты остался? — удивился Добрыня.
Брови Сфенела уже не сдвинулись, а сшиблись на переносице:
— На то воля Святослава. Он там, а я блюду его интересы здесь. Все
еще непонятно?
— Понятно,-- ответил Добрыня, он чуть побледнел, голос стал
почтительнее.-- Сфенел, я расскажу тебе по дороге.
С корабля добровольные помощники таскали сундуки, ларцы, мешки, тюки
дорогой ткани. Волчий Хвост остался руководить, Добрыня ушел со Сфенелом.
Владимир отнес на берег тюк с поволокой, как вдруг его схватила за плечо
грубая рука:
— Ты чего меня толкнул?
Перед ним стоял Варяжко, отрок самого Святослава, друг Ярополка, сына
великого князя. Он был не простым другом княжича, а закадычным, что
означало друга задушевного, ибо у росов бессмертная душа живет за кадыком,
и от них к славянам уже начали переходить слова "схватить за душу" или
"задушить", когда хватали за горло. А Варяжко был русичем, сыном
настоящего руса и славянки из племени вятичей. Он был на полголовы выше
Владимира, шире в плечах и тяжелее.
— Я нечаянно,-- сказал Владимир, он дышал тяжело, тюк едва не
переломил его надвое.
— За нечаянно бьют отчаянно! — захохотал Варяжко.
Его кулак без размаха ударил в лицо. Боль ожгла губы, он ощутил во
рту соленое. Не успел сжать кулаки, как Варяжко со смехом ударил сбоку в
голову.
Земля и небо поменялись трижды местами. Он приподнялся на дрожащих
руках, увидел приближающийся конец сапога. Откатился, вскочил на ноги, но
снова кулак с ленивой небрежностью ударил по губам.
— Ну,-- голос Варяжко был злой и насмешливый,-- мне рассказывали,
что ты прямо герой! Упражняешься с мечом, на конях скачешь... Покажи, на
что ты годен!
Он стоял перед ним уверенный и насмешливый. Кулаки сжал, но не
нападал, давал время придти в себя. На них оглядывались, двое-трое даже
остановились посмотреть на драку подростков. Другие шли мимо: драки --
дело привычное, а корабли из Царьграда всегда праздник.
Владимир стиснул кулаки и бросился на обидчика. Напасть на русича --
преступление, но тот сам вызвал его на драку. Значит, дозволено. И он в
злости и жажде размазать врага по земле, все же вспомнил то, чему учили
его Сувор и Добрыня.
Варяжко пропустил два сильных удара в лицо, едва удержался на ногах.
Глаза его расширились от удивления. Он умело уклонился, выбросил сам кулак
навстречу. Владимир ощутил так, как будто в него попала глыба из баллисты.
Преодолевая боль, он умело закрывался локтями, подныривал, доставал
кулаками противника, но пальцы всякий раз натыкались тоже в искусно
поставленную защиту из рук, локтей, предплечий, а кулаки Варяжко все же
прорывали его защиту, били больно.
Разбитые губы кровоточили, затем кровь потекла из разбитой брови,
заливала глаз. Он торопливо смахивал ее, стараясь увернуться от жестоких
кулаков. Услышал чей-то предостерегающий голос:
— Эй, отроки!.. Драка-то, небось, до первой крови?
И голос ненавистного Варяжко:
— Нет!
— А как же?
— Пока один стоит на ногах!
Владимир из последних сил бросился на врага. Он видел торжествующую
ухмылку. Румяное лицо Варяжко оставалось целым, только на костяшках
пальцев появились ссадины. Он почти не запыхался, теснил умело. Владимир
обреченно понял, что Варяжко — не княжичи, что любят поспать и поесть.
Этот сам явно упражняется до темных мух в глазах. А так как черной работы
у него нет, то может упражняться все дни...
Сильный удар в голову потряс. Перед глазами вспыхнули искры, будто в
догорающий костер швырнули камень, ноги подломились. Но еще до того как
упал, сильный завершающий удар пришелся снизу в челюсть и буквально поднял
его на воздух.
Тьма наступила раньше, чем он ударился оземь.
Глава 10
Святослав, огромный и весь в железе, пропахший дымом костров и
конским потом, вошел в горницу быстрым неслышным шагом. Его сравнивали с
пардусом, ибо двигался как пардус: неслышно и молниеносно, был свиреп в
бою и умел с любой дружиной быстро одолевать немалые расстояния.
Его острые серые глаза быстро пробежали по горнице, ухватив всю
разом, с двумя детьми и женой, тесными стенами и двумя окошками. Там, за
решеткой на окнах призывно синеет бескрайний простор, там просыпается душа
и рвется в полет, там степь бросается под копыта его коня, а он в бешеной
скачке слышит призывные звуки медных труб, зовущих к победам, славе,
настоящей мужской жизни!
А в горнице под взглядом острых глаз каждый ощутил потрясение, будто
сильные руки великого князя больно ухватили за плечи.
— Дети мои,-- сказал он негромко, но страшная сила чувствовалась в
его голосе.-- я опять на брань... Но гибнет не тот, кто воюет, а кто сидит
сиднем. Он уже мертв! Молодые да сильные народы ищут новых земель, а когда
находят — берут по праву сильного. Так наш дед привел на эти земли русов
из своей Руси и построил Русь Киевскую. А из дальних неведомых земель
пришла дикая орда конных болгар во главе с ханом Аспарухом, захватила
земли наших братьев славян, обратив их в рабство, основала свое царство,
назвав его Болгарией... Теперь болгары нападают на ромейские земли.
Царьград, с которым мы в союзе, просит помощи. Он прислал деньги, но я и
без денег верен слову.
Ярополк сказал рассудительно:
— Отец, но ведь славяне и болгары уже сдружились. Болгары выставляют
свою конницу, а славяне идут пешими. Но бьются против ромеев вместе!
Святослав неожиданно усмехнулся:
— Вятичи тоже идут в моем войске! Но с охоткой ли? Я иду на болгар,
но они воины смелые, ярые, а воинская судьба переменчива. Я побеждал, но
так ли будет всегда? Увы, нет уже моей матери, что блюла покой земли
Русской. Не на кого оставить мне Русь. Остались только вы, мои подросшие
соколята.
Он заметил заблестевшие глаза Ярополка, увидел как заалели щеки
Олега. Они были хороши, эти сыны от угорской княжны. Рослые, с ясными
чистыми лицами, смышленые, с детства обученные как управлять землями, как
собирать дань, как подбирать помощников, ка...
