Юрий Никитин. Князь Владимир. Книга первая
страница №6
...лен трупами людей и коней.Ярополк прилюдно горевал о погибшем родном брате, но в тот же день
упразднил древлянскую землю как княжество. В стольном граде Искоростене
отныне должен сидеть его управитель, а князя древлянам да не иметь больше!
Тавр ходил мрачнее тучи. Он разослал людей во все концы, те должны
были упредить загодя о приближении войск. Новгород — не Искоростень, что
под боком Киева. До Новгорода сперва должна пройти армия плотников, сбивая
плоты на реках и болотах, замащивая трясины, разбирая завалы. Их увидят за
сто верст, успеют приготовиться!
Однажды к Владимиру напросился на прием епископ. Он ехал в Киев из
западных стран, задержался на недельку в Новограде, вызнавал, как
распространяется вера Христа среди славян Киевской Руси.
Владимир велел гридням провести гостя в комнату, которую облюбовал
для чтений и занятий. Там он поставил ложе, где ненадолго забывался
коротким сном, иногда мял девок, не делая различия между боярскими
дочерьми или простолюдинками. Епископ, худой и со строгим лицом,
понравился, в глазах та же страсть, жажда большой работы, которую Владимир
чуял в себе.
Епископ в свою очередь изумился, увидев вместо зала простую комнатку,
а в ней вместо варварской роскоши — стопки манускриптов, рулоны карт,
свитки, даже свертки бересты, на которой пишут местные жители.
Владимир с силой потер ладонями лицо, словно разгоняя застывшие на
одном месте мысли, поднялся навстречу. Он так и не научился сидеть как
личит князю, вставал в присутствии старших. Добрыня постоянно на это
указывал, даже посмеивался, но пусть смеются, пусть. Зато в народе уже
пошел слух о молодом князе, что завсегда вежлив со старшими, чтит
мудрость, слушает советов.
— Кавы? — предложил Владимир.
— Что? — не понял епископ. Потянул носом, засмеялся.-- А, и к вам
добрался этот божественный напиток... Благодарствую. Честно говоря, не
отказался бы. Если можно, конечно...
— Сувор! — крикнул Владимир.-- Свари еще на две большие кружки!
Он видел, что епископ уже ощутил себя с ним легко и просто. Сел,
сразу сообразив, что церемонии надо оставить для большой палаты, смотрит с
любопытством. Одет в черное, но в лице жизни на троих, а в сухом теле
чувствуется сила и жажда деятельности.
— Что привело к нам? — спросил Владимир.
Епископ покосился на манускрипты, все дивился, что варварский князь
грамотен: В Европе почти все короли вместо подписи ставят крестики.
— Меня направили к великому князю... Ярополку. Миссия моя важна, мы
везем книги, святые реликвии. С нами два десятка священников для храмов
Киева и соседних городов.
— Неужто вера Христа так уж укрепилась? — не поверил Владимир.
Епископ усмехнулся:
— С гибелью неистового воителя Святослава многое поменялось. Его сын
Ярополк принял послов от Его Святейшества, начал строить храмы в Киеве и
городах Руси... На Русь пошла культура!
Он настороженно смотрел на князя. Знает ли такое слово, тот кивнул,
но сразу же возразил:
— Наши соседи ляхи приняли вашу веру! И что же? Им тут же запретили
свою письменность, свои книги. Хорваты приняли веру Христа, тут же папа
запретил им вообще пользоваться славянскими письменами.
Епископ смотрел в удивлении. Князь слишком молод и силен, чтобы
интересоваться вопросами веры, морали или грамотности. Да и рассказывали о
нем только как о витязе, что, хоть и незаконнорожденный сын Святослава, но
упорно старается во всем походить на отца. Но теперь он уже сомневался,
что о новгородском князе ему доложили верно.
— Так и было,-- признал он.-- Но зато христианский мир един! Читает
одни и те же мудрые книги, не надо перекладывать с одного языка на другой,
заново переписывать сотни томов... Подумай, князь! Вера Христа пытается
убрать стены между разными народами. Слить его в единый! Чтобы все
понимали друг друга. А если каждое племя будет пользоваться своей
письменностью, то стены между народами станут только выше. И снова будет
брань, вражда, недоверие, прольется кровь...
— Здорово,-- согласился Владимир.-- Если бы так получилось, сам бы
голову отдал!.. Но даже я, еще не став седым и немощным, зрю это как
благородные мечты.
Он скалил зубы, внезапно ощутил себя старше. Епископ горячится, такие
бойцы обычно проигрывают. Но горячие люди всем любы. Вся жизнь начинается
со страсти.
— Почему? Разве это так уж невыполнимо?
Владимир покачал головой:
— Не знаю... Я всегда хотел стать волхвом.
Он заметил недовольство на лице епископа, засмеялся:
— Да будет тебе!.. Что такое волхв? У вас же культура только в
монастырях и спасается от войн и разора. Только там и сохраняются
грамотные, там книги не горят... Волхвы — те же монахи. Они собирают
знания, передают их новым поколениям.
Епископ спросил все так же сухо:
— И что же помешало?
— А кто меня кормить будет? И у вас война иной раз так монастырь
зацепит, что одни камни остаются.
Он горько махнул рукой. Епископ сказал с сочувствием, но и с новой
надеждой:
— Но если мир станет единым, войны прекратятся!
— Поживем — увидим.
Епископ отвел глаза. Такие яростные в жизни долго не живут. Как
Александр Великий, что умер в тридцать лет, как Христос, как тысячи и
тысячи других, которым бы только жить и жить, но Господь их забирает рано,
а оставляет зачем-то всякую погань, которую ни войны, ни болезни не
берут...
Он перекрестился, отодвинул пустую чашку. С князем говорить
восхитительно. Забываешь, что он так молод. Видно пришлось пережить
немало, только от горестей люди взрослеют так быстро.
— Спасибо за прием,-- сказал он, поднимаясь.-- Разреши на обратном
пути навестить тебя?
— Будь моим гостем,-- пригласил Владимир.-- Как зовут тебя?
— Брат Мартин.
Каждое утро он с небольшой дружиной объезжал окрестные веси. Отряд
верных людей расширялся, но все равно это был только отряд, а не войско.
Звенько не отходил ни на шаг, чуял близкую беду. Все свободное время он до
изнеможения упражнялся с боевым топором и щитом, бился с опытными
дружинниками. Те его уже избегали, проклиная за настырность. Бьется до
изнеможения, уже язык на плече, а все упражняется, готовится защищать
князя, который сам не промах, дерется как рассвирепевший тур, но голову
теперь сохраняет ясной, как небо в червне, у самого князя научился...
По дороге к одной веси, увидели одинокого всадника. Крепко сбитый
мужчина с непокрытой головой, но в кольчуге поверх рубашки, ехал на таком
же нескладно скроенном, но крепко сшитом невысоком коне. Увидев
загородивших дорогу вооруженных людей, он правой рукой вытащил меч, левой
достал из-за спины щит и укрыл левую сторону груди.
— Не дури,-- крикнул Тавр.-- Нас пятеро. А на дороге еще и дружина.
Мужчина остановил коня, меч в его руке блестел. Глаза изучающе
смотрели на богато одетых всадников. Его спокойствие и оценивающий взгляд
выдавали опытного воина.
— Кто таков? — крикнул Тавр.
— А вы кто такие?
— Отвечай,-- крикнул Тавр раздраженно.-- Или тебя обязательно нужно
сбросить с коня?
— Если сумеете,-- ответил мужчина сильным низким голосом.
Тавр фыркнул, Владимир перехватил его за рукав. То, как держался
незнакомец, странно кого-то напоминало. И меч вытащил без торопливости, и
щитом укрылся без единого лишнего движения, и стал так, чтобы солнце
светило им в глаза, а сам даже коня остановил на пригорке, чтобы в случае
надобности усилить натиск. Все бывалые воины становятся чем-то похожи. Как
похожи между собой ковали, сапожники или бортники.
Владимир сказал звонко:
— Я — князь новгородский Владимир. Этого довольно?
Мужчина, поколебавшись, бросил меч в ножны. Конь его, повинуясь
незаметному приказу, тронулся вперед осторожным шагом. Владимир с
интересом всматривался в широкое, исполосованное белесыми шрамами и все
равно красивое лицо незнакомца. Был он немолод, но все же выглядел как
высеченный из камня, а кольчуга литые плечи обтягивала плотно. Глаза были
синие, как васильки.
— Ездиют тут всякие,-- он подъехал к Владимиру и всматривался
изучающе.-- Ворье, разбойники...
— Одному небезопасно,-- заметил Владимир.
Незнакомец беспечно отмахнулся:
— Что с меня взять? За версту видно, не купец я... А кто позарится
на моего коня да меч, попробует лезвие на своей шее.
— А если их окажется двое или трое? — спросил Владимир, глядя в
упор. У него было ощущение, что этого человека все-таки уже встречал на
самом деле. И эта встреча была не из приятных.
Незнакомец отмахнулся снова:
— И такое было... Во-о-он за тем леском у ручья лежат четверо.
Хотели шутки со мной шутить! Больше не пошутят.
Подъехали всадники из дружины. Владимир и незнакомец оказались в
кольце. Тот лениво оглядывался, но в синих глазах страха не было.
— Как зовут тебя, витязь? — спросил Владимир.-- И куда путь
держишь?
— Зовут меня Войдан,-- ответил мужчина,-- или, как германцы кликали,
Водан. Значит, воевать дан, войне дан... Батя как в воду глядел, когда
нарек. С четырнадцати лет с коня не слезаю, саблю не выпускаю... Правда,
сперва с луком не расставался, потом копейщиком был, затем с мечом
носился, а после службы у хазар к сабле приохотился. Но куда иду, ответить
трудно. Иду в дальние страны поступать на службу. Сперва в Царьград, хотя
там насчет войны как раз затишье, а зазря оружие я таскать не люблю...
Может, где у арапов война какая? Так к ним наймусь, у арапов я еще не
бывал...
— У арапов! — воскликнул Тавр возмущенно.-- Тут... тут такое
творится, а он к арапам собирается!
Войдан окинул молодого боярина насмешливым взором. Голос был
хладнокровным:
— Это вам в вашем болоте кажется, что творится. Тут даже князья как
пьяные мужики дерутся. А я в Царьграде службу нес, в Риме гвардию водил,
полк в бой бросал!.. Малую Азию истоптал, в Иверии крепости брал! Там я
человеком был. А сюда вернулся, так каждый пузатый дурак норовит в холопы
обратить, либо в челядь взять! Тьфу.
Владимир спросил быстро:
— Мне будешь служить? Плату с сегодняшнего дня и — за месяц вперед.
— Княже,-- вырвалось у Тавра,-- да пусть благодарит, что не
уняньчили сразу! И будет служить, как другие.
Войдан скалил зубы. Похоже, он не умел служить, как другие. Его
голубые глаза посерьезнели, когда он остановил взгляд на Владимире:
— Ты не похож на князя при деньгах.
— Тавр,-- велел Владимир,-- дай кошель. Но я должен честно
предупредить тебя, Войдан. Мне сейчас тяжко. На Руси началась кровавая
распря, брат идет на брата...
Войдан хмуро кивнул:
— Не обижайся, княже. Свое горе всегда ближе. Но такая распря идет
по всему свету. Везде кровь льется. И льется ее не меньше. Но если я
поступаю на службу, то служу честно. Это и есть этика наемника, как
говорят в Риме. Профессионального воина.
Владимир метнул ему кошель. Войдан поймал на лету, все так же
небрежно, словно вынул из воздуха, заглянул внутрь и, не считая, бросил в
седельную суму.
— Договорились? — спросил Владимир.
— Можешь располагать мною, княже.
— Тогда езжай с нами.
Далеко впереди маячили силуэты верховых. Дружинники прощупывали
дорогу через лес. За каждым пнем мог таиться лучник, а то и умелец с
самострелом. Тавр незаметно отстал и куда-то исчез. Владимир скакал
бок-о-бок с Войданом, присматривался. Где-то видел эти голубые, как лед,
глаза, и встреча была не из приятных, все верно. Но в то же время наемник
держится с достоинством, честью явно дорожит. Не похоже, что такой обманет
или предаст.
Даже конь Войдана, с виду неказистый, спокойно шел наметом там, где
кони дружинников уже запалились, храпят, роняют пену. А этот сухой, еще и
на кобыл на скаку поглядывает. Жеребца Панаса, еще одного доверенного
боярина, так хватил, что тот завизжал поросячьим голосом, едва не стряхнул
хозяина, теперь идет в сторонке, косится пугливо.
Тавр догнал отряд уже на привале. Бросив повод отроку, подошел к
Владимиру. Оглянулся на Войдана, бросил вполголоса:
— Пятерых.
— Что? — не понял Владимир.
— Пятерых, говорю, встретил он у ручья, а не четверых. Я смотался
лично. Надо же проверить? Пятый уполз раненый, там остался кровавый след
по траве.
Глава 16
В пути Войдан догнал Владимира, пустил коня рядом. Владимир
помалкивал, видя, что наемник хочет что-то сказать, выбирает момент.
— Послушай, княже,-- сказал он вдруг,-- ты разве не помнишь меня?
Владимир всмотрелся в суровое лицо, где даже шрамы словно бы
разгладились от сдержанной усмешки.
— Разрази меня, Перун!.. Что-то знакомое, но никак не соображу.
— Эх, княже... Знал бы ты, с кем говоришь, то, может быть, нанял бы
меня и без денег.
Владимир насторожился:
— Кто ты?
— Помнишь, Царьград? Ты не стал на колени перед дочерью императора!
Лицо Владимира опалило жаром. В сумрачном небе словно свернула
ветвистая, как корни дерева, молния. Он увидел нечеловечески прекрасное
лицо девочки, огромные понимающие глаза, услышал звуки небесных арф...
Тело его внезапно ослабело. Он спросил чужим охрипшим голосом:
— Ты был... телохранителем?
— Начальником дворцовой стражи.
Владимир вспомнил синие как васильки глаза, блеснувшие из-под
раззолоченного шлема. Начальник стражи был в дорогих доспехах, шлем
украшен павлиньими перьями, седло в искусной вышивке и усеяно драгоценными
камнями. Он казался полубогом перепуганному и разъяренному мальчишке.
— Ого,-- сказал он невольно,-- высоко ты бывал!.. Но как тебя
признать, если я слышал только твой голос? Ты ж в золоте купался, за что
же тебя изгнали?
— Ну вот, сразу изгнали... Таких не изгоняют! Дурь стукнула,
захотелось посмотреть родные края. Даже мудрец раз в жизни такое творит,
что и на голову не налезет... А я ж себя к мудрецам не причисляю, могу и
два раза ошибиться. Словом, тут у меня родня, то да се. Бросил все, мне не
впервой, приехал... Неделю пожил, взвыл. Живут, как земляные черви!
Рассказывают им про великанов-людоедов, что живут в соседнем лесу --
верят, а когда рассказываю про дальние страны — смеются. Брешу, мол. За
лесом вообще конец света. Плюнул я, отдал деньжата, что привез, и был
таков.
Владимир не слышал: в ушах снова звучал сладостный голос маленькой
принцессы, падали ее музыкальные слова. Они проникали в кровь, в сердце.
Там становилось больно и горячо.
— А как эта,-- выдавил он с трудом, заставляя голос выкарабкаться из
хрипоты,-- ну та... которую арапы в носилках перли?
Войдан покосился удивленно. Перемену в голосе новгородского князя
заметил. Пожал плечами:
— Принцесса Анна? Ей везет. Стала еще краше. Во всей империи нет
такой красавицы. Тут я согласен с певцами, что славу ее красоте поют... Но
не то главное!
— А... что?
— Посмотрит на кого — ты видел ее глаза? — насквозь зрит. Читает в
его душе, как в открытой книге. Конечно, их при дворце дни и ночи
натаскивают, лучшие учителя и мудрецы своей мудрости обучают, но почему же
и у самого мудрого воспитателя порой дурни выходят? Ее старшим братьям,
Василию и Константину, хоть кол на голове теши, хоть орехи раскалывай --
все одно норовят ускользнуть от учебы. Кстати, Цимихсий, что с твоим отцом
воевал, помер недавно... В той самой постели, в которой он зарезал
предыдущего императора Никифора. Говорят, его отравили. Теперь в Царьграде
сразу два базилевса, но за них пока что правит евнух Василий... А вот она
как солнышко после дождя...
Владимир ощутил, что становится трудно дышать. Кровь прилила к лицу,
уши защипало, будто на них капали расплавленным воском. Он рванул ворот,
раскрывая грудь встречному ветру, прохрипел:
— Ладно... Ты пошел ко мне, лишь потому, что узнал меня?
Войдан оскалил зубы:
— Меня охотно взяли бы в обоих столицах мира. Как в Риме, так и в
Константинополе. Там меня знают, там служат мои боевые други. Не в самых
низах!.. Что мне этот медвежий край? Но ты глянулся мне еще там, в
Константинополе. Я тебя приметил. Из таких выковываются вожаки боевых
дружин, что трясут мир... если не гибнут раньше. Ты уже князь, но ведь это
не конец?
Владимир мотнул головой:
— Еще не конец... Но он близок. Рука Ярополка с ножом уже подле
моего горла!
Гамаил ехал, покачиваясь в повозке, погруженный в думы. Хазарин на
облучке тянул бесконечную песню, солнце жгло и через войлочный полог
повозки, а дорога тянулась бесконечная, как мудрость Создателя.
Гамаил задернул полог, пусть будет еще жарче, но удушливая пыль
перестанет забивать легкие. Сзади слышался топот копыт, повозку
сопровождал десяток всадников. Сперва орали удалые песни, устраивали даже
гонки, метали стрелы в пробегающих зайцев, теперь притомились, и Гамаил
мог сосредоточиться на своих невеселых мыслях. Завтра к утру пересекут
владения Новгорода. Предстоит тяжелый разговор с молодым князем этого
северного объединения...
Трудность была в том, что отцом нынешнего новгородского князя,
является неистовый воитель Святослав. Тот самый, что двумя страшными
ударами сокрушил Хазарский каганат. Причем, второй нанес руками союзных
ему печенегов. Бог наказал князя, вскоре он погиб в засаде, которую
устроили сами печенеги. Славяне склонны винить и в этом хазар, их старых
заклятых врагов, которым совсем недавно еще платили дань. Так что разговор
о мире и дружбе начинать будет непросто...
А вторая трудность в том, что у князя сейчас гостят еще два крупных
посольства. Одно из Константинополя, другое из Рима. Заклятые враги, что
вцепились друг другу в горло за обладание Русью, они тут же повернутся и
совместно накинутся на него, посланника веры, из которой они оба вышли.
Он ощутил тянущую пустоту внутри. Ну почему, почему в давние времена
стряслась нелепая ошибка, которая так трагически меняет лицо мира даже
сейчас? Ведь нет на свете иудея, который не согласился бы со всеми речами
Иисуса и первыми тремя Евангелиями его учеников! Так почему же получилось
так, что Христос был распят? Почему народ кричал: "Распни его, раcпни!"?
Мало кто знает, что Христос выступал против образа жизни фарисеев,
то-есть, раввинов, но не против их учения: "На Моисеевом седалище сели
книжники и фарисеи. И так все, что они велят вам, соблюдайте и делайте. По
делам же их не поступайте: ибо они говорят, но не делают". Да и в Талмуде
часто говорится то об одном, то о другом раввине-фарисее: nach doresch
weeino nach mekajjem, то-есть, "он хорошо учит, но не хорошо делает".
Как объяснить тем, кто не хочет слушать, что одни фарисеи одобряли
учение Христа, впускали в свои синагоги, приглашали к себе и предупреждали
об опасности, а другие выступали враждебно и даже соединялись против него
со своими врагами, иродианами?
Почему случилось так, что Христ был осужден в резком противоречии с
правилами судопроизводства? К тому же раввинский уголовный кодекс вовсе не
знает казни распятием на кресте!
О, человеческое тщеславие, ослепление! Сколько горя ты принесло,
сколько еще принесешь... Все раввины принадлежали к партии фарисеев, и
они, естественно, желали уверить себя и других, и сейчас желают, что их
власть неизменна, непоколебима, что их всегда было большинство, что они
руководили в синедрионе всегда. Но слабость, простительная человеку
невежественному, непростительна в тех, от чьего мнения что-то зависит. Что
вы наделали, раввины? Теперь весь христианский мир ненавидит фарисеев!
Само это имя стало бранным.
Но вовсе не фарисеи тогда правили страной, а саддукеи! Во времена
Христа еврейские праздники определялись не по фарисейским, а по
саддукейским вычислениям. Даже пасхальный агнец приносился не во время,
определенное фарисеями, а согласно мнению саддукеев.
Та священнически-аристократически-саддукейская партия распоряжалась в
храме и в синедрионе. Распоряжалась жестоко, немилосердно. Все помнят, как
саддукей первосвященник Анна, который имел четыре магазина, где
продавались голуби для жертвоприношения, поднял цену обязательного
жертвенного голубя до золотого динария. Только фарисей Симеон, поклявшись
в святом храме уничтожить зло, добился в синедрионе, чтобы число
обязательных голубиных жертв было уменьшено настолько, что голубь стал
стоить всего четверть серебряного динария. А какие уловки саддукеи
придумывали, чтобы не отдавать на храм десятину от своих полей?
Эти кровопийцы держались, пока держались их покровители — римляне.
Как только захватчики были изгнаны, ярость восставшего народа обратилась
против них. Весь род Анны, как и вся партия саддукеев, присудившая к
смерти Христа, была истреблена, а торговые лавки, которые в храмах
опрокидывал Христ, были разрушены и сравнены с землей.
Да, это именно саддукеи велели под покровом ночи схватить Христа,
торопливо произнесли над ним приговор, вопреки всем фарисейским
предписаниям... Суд над преступником, которому может быть вынесен смертный
приговор, должен производиться только днем, ни в коем случае ночью! Христ
же был судим и осужден не ночью. Никакой приговор не может быть произнесен
в тот же день, в какой суд начался. А только на следующий день! Таким
образом смертный приговор должен был последовать только после двух
заседаний, произведенных последовательно в два дня. Христ же был осужден в
одном коротком заседании!
Что еще? Христ был осужден за мнимое богохульство, но по фарисейским
законам только тогда можно было приговорить к смерти, если богохульник при
этом клялся, произносил неизреченное божественное имя, чего Христ не
делал.
Даже когда вели осужденного на казнь, то судебный исполнитель, с
платком в руке, оставался у дверей судилища. На расстоянии от него другой
сидел на коне, чтобы осужденного можно было скорее привезти обратно с
места казни, если кому-либо из судей вздумается что-либо сказать в пользу
осужденного. В этом случае суд должен был начаться сначала.
Перед осужденным должен был идти человек, который громко кричит:
"Такой-то будет казнен за такое-то преступление! Кто может сказать в его
пользу, иди и сообщай суду!" Даже если сам осужденный говорил, что он
хочет что-то сказать суду в свое оправдание, то его немедленно возвращали
в суд, чтобы выслушать. Пять раз он мог так проделать!
Проделал ли это суд? Даже перед самой казнью не дали напиток
забвения, который снимает у осужденного как боль, так и сам страх смерти!
Проклятые саддукеи, что воспользовавшись властью, казнили Христа,
навлекли на себя проклятие всех будущих христиан, но и вызвали ненависть
всех иудеев. Вместо того, чтобы отстаивать национальное дело, или хотя бы
межнациональное, как делал Христ, они жадно заботились лишь о своей
десятине. Униженно старались удержать благосклонность Птоломеев, потом --
Селевкидов, и наконец римлян. Через шестьдесят шесть лет после распятия
Христа вспыхнуло страшное восстание против римлян. Те были разбиты, и
тогда-то фарисеи образовали в своих недрах отряд зелотов, истребили всех
членов семейств Анны и Киафы, которые вынесли смертельный приговор Христу.
По словам Иосифа Флавия, зелоты ходили из дома в дом, отыскивали
саддукеев и сразу убивали, а тела бросали обнаженными собакам, не предавая
земле, что по понятиям иудеев составляет величайший позор, ибо тело даже
казненного преступника должно быть предано земле в день казни.
Но время стирает события, вина одного ложится на всю его семью, вина
одной партии ложится на весь народ. И вот христиане не могут простить уже
всем иудеям смерти их великого пророка Христа! А сами фарисеи, нынешние
раввины, совершили ужасную ошибку, порожденную тщеславием: везде говорили
и писали, что они и тогда целиком и полностью правили страной, народом и
судами!
И вот теперь он, раввин, значит — проклинаемый вдвое, будто
собственноручно распинал их пророка, встретится завтра в тереме сына их
злейшего врага Святослава с двумя еще более лютыми врагами... Послами из
Константинополя и Рима! Трудно быть на земле иудеем...
Владимир принял раввина не в главной палате, как тот ожидал, а в
небольшой комнатке, заваленной картами, книгами, толстыми манускриптами.
Он склонялся над столом, что-то рассматривал на широком желтом листе
пергамента. Не глядя, нащупал чашку, отхлебнул шумно. Гамаил услышал
сильный аромат крепкого кофе.
— Приветствую тебя, князь...
Владимир оглянулся, приветственно помахал рукой:
— Давай, заходи. Звенько, пусть Сувор сварит еще кавы.
Огромный воин одарил Гамаила хмурым взором, нехотя вышел, плотно
прикрыв дверь. Слышно было, как он взревел, отдавая распоряжения. Донесся
топот ног.
Гамаил медленно приближался к столу, лихорадочно вырабатывая новую
линию поведения. Похоже, князь принял здесь не от презрения к нему, иудею,
а от пренебрежения правилами. Здесь его рабочая комната, и прием здесь
можно рассматривать как доверие...
Приободрившись, он поклонился еще:
— Славный князь новгородский, я прислан к тебе от нашей общины...
— Ага, добро,-- ответил князь рассеянно.-- Слушай, от Ловати до
Березайки сколько верст?
Гамаил взглянул на карту. Грубо сделанная, очертания нанесены
небрежно, но можно понять, что там изображено. Всмотрелся, сказал
неуверенно:
— Судя по этой карте, верст семьдесят... Но на самом деле там не
меньше ста. Да и вот здесь не пустое место, а река выдает петлю...
Он осторожненько указал длинным ногтем. Князь всмотрелся, кивнул
хмуро:
— Верно. А что делать, когда я сам рисовал!.. Каждый знает только
свое село, купцы знают только дороги, а уже на шаг в сторону — для них
неведомые земли со Змеями Горынычами, великанами... А я князь, мне нужно
видеть все княжество целиком!
Вошел сильно прихрамывающий старик. Поставил на край стола две чашки
с парующим кофе. Что-то буркнул неодобрительное, удалился. Князь рассеянно
указал гостю, чтобы взял чашку, спросил, не оборачиваясь:
— Ну и о чем просят ваши купцы?
— Ни о чем,-- ответил Гамаил.
Князь от неожиданности чуть не подпрыгнул, даже каву слегка плеснул
на пол. Обернулся, смотрел подозрительно.
— Как это? Все чего-то просят.
— У нас все есть,-- сказал Гамаил скромно.-- При твоем княжении
торговля расцвела, на дорогах мир и покой. Мы построили новые склады в
городе, у нас теперь свой причал, а наши корабли ходят в самые дальние
страны. Но мы услышали, что твой брат собирает войска...
Он видел, как потемнело лицо молодого князя. Но тот совладал с собой,
только голос стал глуше:
— Да, это так.
— И что ты собираешься делать?
Владимир ощетинился:
— А какое ваше собачье дело?
Гамаил сперва поклонился, отхлебнул горячей кавы, снова поклонился:
— Нам бы не хотелось здесь войны... Это большие убытки для торговли.
Но если ты соберешься нанять войско и выступить навстречу, то мы могли бы
одолжить тебе денег...
Он умолк на полуслове. Владимир насторожился. Впервые ему кто-то
предлагал помощь. Понятно, они прежде всего о собственной шкуре пекутся,
но и ему такое выгодно.
— Сколько? — спросил он в упор.
Гамаил печально опустил глаза:
— Времена сейчас трудные, ибо мы как раз вложили большие деньги в
товары... К тому же сильная буря разметала и потопила большой флот с
товарами из Севильи... Но мы собрали бы достаточно, чтобы ты мог снарядить
десять тысяч воинов. Или же нанять пять тысяч варягов. Ты очень способный
полководец, мы за тобой наблюдаем, тебе этого будет достаточно для победы!
Владимир заставил себя подавить вспыхнувшую радость, скривил губы в
злой усмешке:
— Да? Или достаточно, чтобы два огромных войска посекли одно другое
насмерть? А вам осталось только подобрать наших детей и продать в рабство
в южные страны?
Гамаил раскинул руки в обиженном жесте:
— Княже!.. Разве мы больше продаем русских детей и женщин, чем
продаете вы сами?
— То мы,-- проворчал Владимир,-- а то вы. Мы своих продаем! Да и не
свои они, а вятичи, тиверцы, а то и вовсе уличи!.. Они наших тут же в
колодки и на багдадские базары. Ладно, оставим это. На каких условиях
дадите?
Гамаил протестующе выставил ладони:
— Никаких условий!.. Ты волен делать с этими деньгами, что захочешь.
А нам их вернешь... с небольшим процентом. Киев город богатый, ты даже не
заметишь уплаты долга.
Владимир смотрел пристально:
— А ежели я не смогу одолеть Ярополка?
— Ты одолеешь, князь.
— А вдруг?
Гамаил печально улыбнулся:
— Ну что ж... Будем считать еще одной бурей, разметавшей наши
корабли.
— Но у вас этих кораблей немало, верно?
— Княже, горький опыт моего народа научил многому. Например, не
перевозить все ни на одном корабле, ни на одном осле. Какими бы надежными
они ни казались.
Владимир кивнул:
— Понятно. У вас должны быть ослы и помимо меня. А расходы и потери
включаете в стоимость нового товара? Я наверняка заодно оплачу и потерю
Хазарского каганата, и пленение иудеев в Самарии, и даже разрушение храма
Соломона...
Гамаил скромно улыбнулся, показывая, что понимает грубоватую шутку
варварского князя:
— Пожалуй, разрушение храма можно в счет не включать... Если ты,
княже, готов к разговору с нашими старейшинами, то я покорно прошу
назначить встречу. Я только посланец!
Владимир сказал сдержанно, попрежнему изо всех сил скрывая радость:
— А чего тянуть кота за хвост? Завтра после обеда. Сумеют собраться?
— На все твоя воля,-- поклонился Гамаил. И понял, что можно ответить
такой же откровенной шуткой-насмешкой над стремлением единоверцев к
наживе.-- Если пахнет хоть медной монеткой, мои люди эту ночь не лягут
спать, а завтра по твоему слову взберутся на любую гору!
Он ушел, провожаемый Звенько. Владимир подумал все с той же щенячьей
радостью, что здесь пахнет уже не медной монеткой. Киев — город богатый.
Похоже, солнце всходит и над его воротами!
Глава 17
Небо было черным как сажа, а звезды собрались в рои как огненные
пчелы. Никогда их столько не слеталось вместе, никогда не были такими
яркими. Воздух был теплый, как молоко в печи, такой же тяжелый и густой.
Неслышно пролетел крупный кожан, только звезды на миг гасли по его тайной
дороге.
— Звезды — к удаче,-- сказал он, стискивая зубы.-- Все к удаче!
Нет, даже к успеху.
Старый волхв в его детстве учил, что у каждого человека есть
путеводная звездочка, которая его ведет по жизни. Когда человек умирает,
то и звездочка падает, гаснет. Но есть люди, над которыми небо не властно.
Эти люди сами двигают звездами!
Тогда он поклялся, что будет именно таким человеком. И вот сейчас,
похоже, чуть-чуть сдвинул свою звездочку. Приход раввина — это успех, а
не удача. Сказали, что присматривались. А князь — не холоп, весь на виду.
Раскусили, как он раскусил Тавра. Поняли его потому, что они всем народом
во всех странах и племенах все еще челядинцы, каким он был в Киеве. Потому
хитрые, скрытные, себе на уме, потому что тоже хотят выжить, как хотел и
выжил он.
Может быть, потому даже и решились помочь? Нет, это его занесло. Эти
люди знают только выгоду, им не до прекрасных чувств. Не случайно раввин
упомянул, что Киев богатый город. Постараются выжать за великокняжеский
стол все, что возможно. Понимают, что готов платить самую высокую цену!
Он поставил на багровые угли жестяную кружку с водой. Пусть Звенько
подремлет, каву умеет готовить и сам. Пристрастился к этому черному пойлу
хуже пьяницы. Но в отличие от хмеля голова не дуреет, а наоборот --
прочищается. Сон же вовсе гонит прочь...
Звонко щелкали о бревна стены тяжелые, как камни, жуки. Один залетел
через окно, грохнулся на середину стола как подстреленный гусь. Скребся,
шуршал, скрипел жесткими крыльями, барахтался на спине, сердито дрыгая
всеми лапами. Когда копнул одним пальцем под толстый зад, перевернул, тот
небрежно отряхнулся, фыркнул презрительно, мол, мог бы помочь сразу,
дубина, откуда такой взялся, а еще князем пригласили, приподнял жесткие
крылья, из-под них выбрызнули нежнейшие прозрачные крылья, явно краденые
— не могут у такого толстого и грубого жука быть крылышки из чего-то
нежнейшего, словно сотканного из лунного света!
Костер, едва тлеющий, вдруг замигал багровыми глазами, сухо и звонко
щелкнул перекаленым камешком, внезапно швырнул в его сторону горсть
угольков, сам по себе выпустил оранжевые огоньки, лизнул близкую щепочку,
запылал крохотным костром.
— Знамение,-- сказал Владимир вслух, он ощутил холодок на спине,
вдруг да впрямь знамение.-- А любое знамение, любая примета бывает только
к работе!
Он жадно вдохнул ароматный запах, но переборол себя и отставил кружку
с кавой. Нет, надо заставить себя заснуть. Завтра будет победный день, но
торговля за каждый процент будет жестокой. Надо голову иметь свежей.
Потом, когда он возьмет Киев, можно от щедрот своих подбросить им пару
каких-либо льгот. Хоть и сами хорошо на нем заработают, но и ему помогли.
А каких льгот, придумает позже...
Он долго лежал, прислушиваясь к ночным звукам. Небо начало сереть,
когда сердце начало успокаиваться, а дыхание пошло глубже. Руки и ноги
наконец отяжелели, по ним разлилось тепло. Он ощутил как наконец-то
проваливается в сон...
В сенях раздались крики, лязг оружия. Владимир вскочил, рука
мгновенно метнулась к мечу. Тот чернел у изголовья в ножнах, но с таким
наклоном, чтобы выхватить одним движением.
Дверь с грохотом распахнулась. В комнату ввалился живой ком из тел,
из середины раздался задыхающийся голос Звенька:
— Беги, княже!.. От Ярополка... убивцы...
Перепрыгнув через борющихся, в комнату ворвались двое: в панцирных
доспехах поверх кольчуг, с мечами наголо и нелепыми в ночной резне щитами.
Владимир швырнул им в лица меч, сорвал со стены клевец, ударил как
можно быстрее, понимая, что второго раза не будет, отпрыгнул и повернулся
ко второму. Сбоку он слышал хлюпающие звуки, потом послышалось падение
грузного тела.
Оставшийся воин с опаской косился на клевец, смертельно опасный даже
для доспеха, но все же надвигался на голого до пояса и босого князя.
Владимир страшно закричал, пугая противника, затрясся, делая вид, что
превращается в берсерка, пустил пену изо рта, начал теснить, обрушивая
яростные удары, но тут ворвались еще пятеро и, толкаясь и мешая друг
другу, бросились на Владимира с мечами и дротиками.
Он похолодел, эта была смерть. За спинами нападавших загремело, там
поднялся огромный, как медведь, Звенько, оставив на полу раздавленных и
стонущих, оторвал от себя последнего, ударил о пол:
— В окно... В окно, княже!
Владимир отступал, пока не уперся спиной в глухую стену. Где-то
дверца во внутренние покои, он уже дрался двумя руками, мечом и клевцом,
руки гудели от усилий, каждый удар отражался в костях болью. Наконец голая
пятка ощутила гладкое. С силой ударил ногой, споткнулся и упал навзничь,
ввалившись в совсем темное помещение.
Над головой пролетели два дротика. Невидимая стена сзади отозвалась
глухим ударом. На голову посыпалась труха.
Он извернулся как кошка и встал на ноги, но тут в дверной проем
влетел огромный человек. Владимир в последний миг повернул меч, тот задел
Звенько по плечу плашмя... А дружинник захлопнул дверь и мгновенно подпер
ее колом, которым дрался. С той стороны навалились, закричали в несколько
голосов, начали бить тяжелым.
В слабом лунном свете, что падал в окошко, Звенько выглядел
чудовищем. От рубашки остались клочья, волосы слиплись от крови и стояли
дыбом как у лесного зверя. Темные струйки стекали по лицу, темнели на
груди, на лохмотьях. Дышал он часто, с хрипами, словно копья пробили ему
легкие. Глаза вылезали из орбит. Вид у него был отчаянный, полный стыда и
злости.
— Возьми меч и щит,-- велел Владимир сдавленно. Он откинул крышку
сундука.-- Вот этот принадлежал воинам Гостомысла... А то и ему самому!
Сам он, не выпуская оружия, осторожно выглянул в окно. Двор внизу был
залит багровым светом факелов. Чужие дружинники бегали с обнаженными
мечами, нещадно рубили не только тех, кто оказывал сопротивление, но и
просто неосторожно выскакивающих во двор.
Горечь от поражения была такой едкой, что хотелось открыть дверь и
прыгнуть на обнаженные мечи. Всего час назад в мечтах уже казнил и миловал
по всей Руси!
— Как... — хрипел Звенько,-- как... они?
В огромной груди булькало сильнее. Изо рта бежали струйки алой крови.
Даже в слабом свете светильников кровь казалась слишком светлой.
— Захватил как сонных кур!
Выходит, Ярополк вовсе не посылал огромное войско. Понимая, что сын
рабыни еще не успел в Новгороде укрепиться, стать до конца своим, он
отправил малую дружину из бывших воинов Святослава. Те взбирались на стены
Семендера, прыгали со скал в Болгарии, врывались в горящие дома Севильи.
Они сумели без шума проникнуть в терем. А без князя Новгород противиться
воле Ярополка не будет.
— Все потеряно... — выдавил он с отчаянием.
Залитый кровью Звенько, даже по ногам бежит и оставляет за ним лужи,
прохрипел, булькая, выплевывая кровавые пузыри:
— Я тоже однажды так думал... Но в последний миг явился ты!
— К нам никто не явится.
— А мы сами? По малой лестнице не спуститься?
— Уже нет. Они рассыпались по всему двору.
Дверь трещала, одна из досок проломилась, там мелькнуло перекошенное
лицо. При всей горечи в душе руки воина делали свое: он схватил дротик, их
в углу целый пучок. Острие ударило точно в пролом. Там послышался крик, в
дверь колотить перестали, затем после воплей боли и ярости стали бить еще
мощнее и жестче.
Владимир, подталкиваемый верным гриднем, вылез в окно, завис на
руках. Когда ноги уперлись в карниз, он медленно двинулся вдоль стены,
молясь богам, чтобы снизу не догадались взглянуть наверх с этой стороны
терем — глухой, без окон. Щекой он терся о шероховатую поверхность
бревен, слышал горький запах смолы. Какая лакомая цель для лучников! Еле
двигается, почти голый. Мощно пущенная стрела может приколоть его к стене
как жука.
Он почти добрался до угла, там уже легче будет спускаться, хватаясь
за торцы, когда из окна раздался яростный крик в несколько глоток.
Зазвенело железо. Слышались мощные разящие удары, Звенько многому научился
у своего юного князя. В какой-то миг его прижали спиной к окну, Владимир
увидел широкую спину, всю в буграх мышц, уже без остатков рубахи, Звенько
отбивался от невидимых противников, затем оттолкнулся и оттеснил врагов,
все так же нанося быстрые и разящие насмерть удары.
— Пусть Перун примет тебя,-- пробормотал Владимир, в душе было
горько.-- И в его небесной дружине будешь не последним витязем...
Он чувствовал боль, ибо Звенько сейчас погибает, спасая князя, давая
уйти от погони. Погибает единственный человек, преданный лично ему без
остатка. Погибает тот, кто вверил себя и жизнь ему, князю. Жизнь, которую
он, Владимир, не уберег, а напротив — бросил в пасть погоне, чтобы всего
лишь задержать ненадолго!
Он спрыгнул на землю. Крики и свет факелов остались за углом терема.
Невдалеке двое незнакомых дружинников, обнажив мечи, стерегли черный
выход. Оба вытянули шеи, ловили шум схватки. Кони их стояли рядом, поводья
были наброшены на кол.
В это время наверху раздался страшный крик. Владимир узнал голос
Звенька, сердце сжалось. Это был предсмертный крик боли и ярости. Кричал
молодой и сильный, который не верил в свою смерть, но уже видел ее.
Дружинники заинтересованно вытянули шеи. Владимир увидел по их лицам,
что последнего изрубленного защитника князя готовятся выбросить из окна,
переваливают грузное тело через подоконник, подталкивают, кричат сами...
Он вылетел из-за угла как зверь, почти не помня себя от ярости и
горя, страшный и озверевший, с пеной у рта. В этот миг он в самом деле был
берсерком, и воины в ужасе попятились.
Один упал с рассеченной головой, другой успел закрыться щитом, и умер
с половинкой щита в руке и разрубленной головой. Владимир сдернул поводья,
вспрыгнул на ближайшего коня, ухватил повод второго, сильно ударил пятками
под бока.
Когда он несся через двор, вдогонку раздались вопли как сверху, так и
со всех сторон: "Держи!", "Имай!", "Руби, живым не брать!", но он страшно
взвизгнул по-печенежьи: тонко и пронзительно, от чего мурашки бегут по
коже, а душа леденеет, помчался к распахнутым воротам.
Трое пытались выбежать навстречу, но в последний миг шарахнулись в
стороны. Он вырвался на все еще темную и сонную улицу, помчался во весь
опор, пригибаясь от стрел. Рядом скакал второй конь, привычный к долгой
скачке, настоящий дружинный конь. Вот так, о-двуконь, можно скакать долго.
Скакать, на ходу пересаживаясь с одного на другого.
Но куда?
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Когда Владимир в Новгороде услыхал, что
Ярополк убил Олега, то испугался и бежал за
море. А Ярополк посадил своих посадников в
Новгороде и владел один Русскою землею.
"Начальная Русская Летопись"
Глава 18
Море грозно обрушивало на берег тяжелые серые волны. Голые скалы,
блестящие, как тюленьи спины, холодно блестели под низким свинцовым небом.
Владимир продрог, едва держался на ногах. Только что в бурю пересек
Варяжское море, ледяные волны захлестывали драккар, поднимали так высоко,
что мачта распарывала тучи, а потом бросала в пучины, и Владимир видел в
пропасти между серыми волнами острые камни на дне.
Сейчас он, оставив корабль, карабкался по крутой тропке между скал.
Пронизывающий ветер обледенил одежду, а все члены застыли, отказывались
повиноваться. Когда он наконец увидел маленькое селение, не осталось сил
на горькую улыбку. Это и есть крупнейший город, откуда вылетают свирепые
викинги? Понятно, почему с такой легкостью захватывают на юге богатые
города и даже целые страны. В этих голых и холодных скалах только и
остается, что умереть от голода и холода. Прокормиться здесь и малому
числу трудно, вот и выплескиваются отсюда все новые отряды. Все равно
голодная смерть, так не лучше ли умереть с оружием в руках?
Цепляясь за камни, он потащился вверх, отыскивая едва заметную
тропинку. Сердце снова сжалось в тоске, как было при захвате его терема
дружиной Ярополка, как сжималось на море в разгар бури. Как-то примет
конунг?
Страшны викинги! У народов Запада есть особая молитва от самой
грозной беды: "Боже, спаси нас от норманнов!" Ее каждодневно с мольбой
произносят по всему побережью Британии, Франции, Испании, Италии, по
всей-всей Западной Европе и даже в далеком Царьграде.
Крохотные отряды яростных викингов вдрызг разбивают вдесятеро более
крупные ополчения местных жителей, врываются в города и нещадно грабят,
убивая всех, кто попадается на пути.
Привычные к морю, бороздят по всем направлениям, а не плавают
трусливо в виду берегов, как мореплаватели других стран. Они совершают
малые походы на десятках боевых кораблей, а в большие уходят на сотнях.
Богатые приморские области как ни сопротивляются, но викинги всякий раз
легко разбивают их отряды, собирают золото, драгоценности, накладывают
тяжелую дань.
А вот вглубь русской земли, Владимир это перепроверил у разных
волхвов, попасть не могли. От моря далеко, а чтобы добраться до Киева,
нужно долго плыть вверх по реке против течения. Но если от стрел и копий с
берега еще можно как-то защититься, то как перетащить ладьи посуху из
одной реки в другую? Тут-то пешая рать славян, что вдоль берега проследит
путь норманнов, возьмет в кольцо, порубит героев, пока они как быки еще в
широких лямках... А союзные им берендеи или торки, а ныне печенеги,
помогут конными отрядами!
Любому киевскому князю достаточно поставить на волоках крепкую
заставу, чтобы преградить варягам путь хоть в свои земли, хоть через них
дальше на юг.
Потому "путь из варяг в греки" совсем не тот, что "из грек в варяги".
Если сладкоязыкие ромеи поднимаются по Днепру беспрепятственно, дальше
перетаскивают волоком до Ловати — местные помогают за плату,-- из Ловати
попадают в Ильмень, а оттуда по Волхову через Ладожское озеро и по Неве
уже в море Варяжское, то варяги вынуждены огибать земли славян с
незапамятных времен. Из Варяжского моря идут вокруг всей Европы в
Средиземное море к Риму и варяжским владениям в Сицилии и Неаполе, дальше
на восток по тому же морю к Царьграду, а затем и в Черное, более привычное
как Русское море. Вот такой длинный круг.
Сто лет тому варягам впервые удалось взять с русичей дань. Огромное
войско, кровавые затяжные бои, и вот чудь и словене предпочли откупиться,
а потом весь и меря... Но чудь живет на открытом для морских набегов
берегу, словене на большой реке, оттуда рукой подать до моря, весь и меря
как раз на пути варягов, когда те вынуждены огибать владения Руси с
северо-запада...
А еще через два года, в следующий поход варягов, по словам стариков,
словене "изгнаша варяги за море и не даша им дани..."
Новгород уже много лет уплачивает варягам дань-откуп, чтобы избежать
опустошительных набегов. Правда, еще большую дань ежегодно выплачивает
Константинополь Киеву, чтобы избежать разрушительных походов славянских, а
ныне русских войск на империю и сам Царьград.
Закрепиться варягам удалось в Британии, Франции, Италии, но не на
Руси. Там охотно нанимают их отряды, щедро платят, но в мирное время не
держат. Более того, изгоняют. Аскольд, этот прямой потомок древнейших
сколотских царей — если волхвы не брешут — нанимал варягов для похода на
Царьград, князь Игорь посылал за море за варягами... Правда, киевские
князья нанимали для боя или охраны своих границ и диких печенегов, но для
честного землепашца все едино: грабитель-варяг или грабитель-печенег.
По дороге от моря заблудился, попал в тупик между скал. Измученный,
он хотел опуститься на камни и будь что будет, лучше умереть здесь, как
вдруг в вое северного ветра услышал далекий зов боевой трубы. Скорее всего
это звучал охотничий рог, но ему упрямо чудился призыв медной трубы. Со
стоном он поднялся, ухватился за край выступа, подтянулся, встал ногами,
снова нащупал едва заметные выступы, пополз как ящерица наверх. Измученное
тело одеревенело, но пока звучала труба, он чувствовал, как в его теле
живут небесные силы, посланные богами, и эти силы не дают ему распустить
слюни как простому смертному.
Когда голова наконец поднялась над краем, он увидел далеко внизу
замкнутую отвесными стенами долину. Два десятка крохотных домиков из серых
глыб, а также дом конунга, похожий на отесанную со всех сторон гору,
мрачный и угрюмый, обнесенный высоким забором. У каждого свиона дом --
маленькая крепость, никто не защищен от кровной мести, что обрушится на
тебя нежданно-негаданно: кто-то где-то из твоей родни убил кого-то из его
родни, теперь придут и убьют тебя и твою семью, но на кресло конунга
посматривают еще и мятежные ярлы, а всякий ярл становится мятежником,
когда видит так близко богатство и власть!
Божественная сила покинула тело, он ощутил себя опустошенной
оболочкой. Но теперь и без тропинки видел куда спускаться, а ледяной ветер
остался грызть камни наверху. От домов его заметили, в его сторону
побежали ребятишки. Вышли мужчины — все рослые, крепкие в кости, иным в
этом краю не выжить, но одетые бедно. Так не одевались на Руси даже
обельные холопы и рабы.
— Я с миром,-- объявил Владимир хриплым голосом.-- Я гость Эгиля
Тригвасона!
Его рассматривали без враждебности, но холодно и неприветливо. Никто
не двигался, стояли как прибрежные скалы, провожали взглядами светлых, как
вода у берега, или с недоброй голубизной глаз.
Владимира встретили в сенях стражи, не удивились, и он вспомнил
горластых ромеев, что тут же наполнили бы весь двор восклицаниями,
расспросами, теребили бы, предлагали меняться одеждой, оружием, обувью,
спрашивали бы как плыл, что видел, какие новые песни слышал...
Кто-то пошел искать конунга, а ему велели ждать в большом зале. Он
опустился на лавку у стены, с наслаждением вытянул гудящие ноги. Сладкая
усталость охватила все тело. В двери с двух сторон входили крепкие
белокурые молодцы, играли могучими мускулами, врывались крупные лохматые
псы. Рычали враждебно, но Владимир не двигался, и пcы о нем быстро
забывали. Но не люди.
Появлялись молодые женщины, жены или дочери конунга, откровенно
глазели на гостя. Весть про сбежавшего князька из Хольмграда, везде
распри, распространяется быстро. Владимир видел, как иные здоровяки с
голодными глазами уже хищно потирают руки, любовно хлопают по рукоятям
боевых топоров.
За помощью прибыл, ха-ха! Будет кровавая сеча, будет много злата,
серебра, драгоценных камней. Конунг потребует и дани с русских городов, а
этому князьку ничего не останется делать, как покорно склонять голову. Раз
уж уцелел от меча брата своего, то все отдаст, только бы сесть обратно на
свой стол, пытать и казнить соперников...
Вечером был пир в доме конунга. Владимир терпеливо выдержал все, пиры
для него не в новинку, пил и ел, осушал кубки за конунга и знатных гостей,
улыбался, терпеливо ждал конца.
После пира его провели в верхнюю комнату. Стены были из толстых глыб,
воздух был сырой, хотя в открытом очаге полыхал жаркий огонь. Вдоль стены
горели светильники, однако даже они не могли наполнить комнату запахом
масла и благовоний. Маленькие узкие окна были забраны толстыми решетками,
узкие струи холодного и влажного воздуха моря изгоняли все запахи жизни.
Владимир окинул быстрым взглядом мечи, алебарды, щиты на стенах. Все
знакомо, только и разницы, что в теремах это все висит на стенах из
толстых бревен, а здесь на стенах из массивных камней.
Конунг Эгиль Тригвасон в...
