Юрий Никитин. Князь Владимир. Книга первая
страница №14
...пихнул еще одного, дуреньсунулся с вопросами, ногой распахнул дверь.
В большой зале было влажно, в дальнем углу в полу был небольшой
бассейн. Крупный мужчина возлежал на волнах лениво, забросив руки на
мраморные края. Обнаженная юная девушка разминала ему голени, еще одна
торопливо растирала в медной ступке ароматические зерна.
На грохот двери оглянулись в испуге. Мужчина повернул голову, лицо
было грозное, свирепое, раскрасневшееся от горячей воды. Лев и в старости
лев, а шакал и в молодости шакал, подумал Владимир невольно. Могута стал
ромеем больше, чем настоящие ромеи. Даже не ромеи, а римляне, что обожали
возлежать на пирах и в римских банях в окружении толпы рабов и рабынь.
— Кто таков? — спросил Могута люто. Голос его был под стать имени,
в нем не осталось и следа от славянского выговора.
— Владимир, ипаспист,-- ответил Владимир холодно, а кто ты,
позволивший рабам решать за тебя, что тебе делать?
Могута смерил его все еще свирепым взглядом, но лицо смягчилось.
Жестом отослал женщин, медленно поднялся из воды. Был он могуч, но живот
отвисал уже чуть ли не коленей. Поймав насмешливый взор молодого воина,
скривился: поживи с мое. Пузо будет поболее. Ежели вообще доживешь!
Владимир швырнул ему полотенце. Могута небрежно вытерся.
— Как прошел? Почему эти лодыри не предупредили?
— Они не лодыри,-- возразил Владимир.-- Они очень старались меня не
допустить.
Могута вскинул брови.
— В самом деле? Но я сказал, что жду тебя с особым нетерпением.
— Они и ждали.
— Вот как?
— Могута,-- сказал Владимир.-- кто такой Филемут?
— Мой управляющий,-- ответил Могута настороженно.-- Работает как
вол, имение содержит в порядке. Слуг зажал в кулак, а то больно
разболтались, черти. Здесь ухо надо держать востро!.. Это у нас там все по
совести, по чести, по отцовским заветам, а здесь всяк норовит обжулить,
украсть... Филемут всем закрыл лазейки для воровства. Я его не раз
проверял тайком! Работает на совесть. Ему просто нравится управлять
людьми, гонять их как зайцев...
Владимир мерно кивал в такт словам купца. Управляющим быть неплохо,
но еще больше могло понравиться завладеть этой ванной-бассейном вместе с
девками, имением и прочими мелочами. А если учесть, что на Филемута
работают уже почти половина работников города...
— Вода больно горячая,-- сказал он предостерегающе.-- Смотри, как бы
не утопнуть.
Могута смотрел непонимающе, потом оскалил рот с остатками зубов.
— Я всем дал знать, что у меня три сына и две дочки. Хоть невеликое,
но все же наследство!
— Если от него что-то останется,-- пробормотал Владимир. Он подумал,
что вряд ли купца станут топить, тогда в самом деле имение и земли
ускользнут из рук Филемута. Разве что Филемут сумеет их прибрать к рукам
раньше, чем Могута перекинется кверху копытами.-- А на самом деле как?
Глаза Могуты стали грустными. Даже голос стал хриплым, как от старой
боли:
— На самом деле... только это пусть останется в этой комнате, я живу
как старый пень на ветру.
Владимир отвел глаза:
— Надеюсь, твои слуги по-росски не разумеют. Я пришел, Могута. Что
ты хотел?
Могута хлопнул в ладоши. Слуги быстро внесли широкий стол, накрыли,
так же быстро исчезли. Могута жестом пригласил Владимира, сам сел напротив
— голый, все еще в каплях воды, прикрывшись лишь мохнатым полотенцем с
петухами и синими волошками.
— Рассказов о кладах мы все наслышались,-- заговорил он.-- Когда
люди совсем отчаятся... или же бездельники, то отправляются на поиски.
Стоящие люди заняты делом. Ты тоже занят, как и я. Но с этим кладом случай
особый! Я со своим другом, он был тогда другом, добыл... ну, скажем,
добыл...
— Я же не спрашиваю как добыл,-- пришел на помощь Владимир,-- я
спрашиваю: где закопано?
Могута неспешно сдул пышную пену через край высокой чаши, отхлебнул
холодного пива, зажмурился от наслаждения.
— Этого точно я не знаю,-- признался он нехотя.-- Мы разделились,
когда за нами... погнались солдаты... спутали с кем-то, наверное... я
уводил погоню, а мой соратник тем временем спрятал в скалах. Но я был
удачливее от роду. Когда пришел на место встречи, он туда приполз,
оставляя кровавый след... А сказать сумел только, что спрятал под сыном
Описа!
Он умолк, угрюмо тянул пиво. Лицо потемнело, он заново переживал
удачи, погони, и внезапное поражение. Владимир выжидал, спросил:
— И это все?
— Все. Даже то, что он прошептал, булькая и захлебываясь кровью,
могло быть бредом.
Владимир отодвинулся от стола:
— Тогда он мог вовсе потерять деньги?
— Нет,-- покачал головой Могута.-- Он спрятал! А потом уже наткнулся
на солдат. Я долго ломал голову, ездил по тем местам. Какой сын Описа?
Какого Описа? Я расспросил всех стариков в городе, говорил с нищими,
старухами, мальцами на улице... Меня самого начали считать умалишенным!
Понимаешь, меня это задело. Мне всегда все удавалось, все получалось. А
тут на тебе!.. Сейчас я и без тех монет и камешков не бедняк, можно бы
жить да жить... но мужчины мы аль нет? У нас своя гордость. У меня эта
заноза до сих пор вот где сидит!
Владимир подумал, сказал осторожно:
— Дело не в кладе, значит?
Могута развел руками в широком жесте:
— Это сейчас не в кладе. Разве я похож на нищего? А тогда мы
рисковали головами за немалые деньги. Даже сейчас за них можно было бы
нанять целое войско!
Он остро взглянул на молодого парня в одежде ипасписта. Владимир
ощутил дрожь. Могута знает о нем слишком многое. И что земляк, и что
изгнанный князь, а теперь, оказывается, знает и о жажде вернуться и
отомстить. И намекает, что с одним мечом в руке может мстить одинокий
дружинник, но не князь. Знает настолько много, что начинаешь снова
подумывать о длинных руках Ярополка...
— Добро,-- сказал Владимир, он старался не выказать напряжения.--
Что ждешь от меня?
— Что будешь удачливее меня,-- ответил Могута.-- Это раньше никого
на свете не было удачливее... Увы, время идет. А за это получишь половину.
Владимир смотрел остро:
— Половину? Не слишком ли щедро, если клад в самом деле велик?
Могута отмахнулся:
— Если бы восхотел половину ты, я бы не дал и осьмой части. Но это
предлагаю я сам, от щедрот своих. Да и, по чести говоря, очень уж хочется
найти...
Он замолчал, проглотив недосказанное. Если, мол, предложить этому
новгородцу с жадными глазами меньше, тот может восхотеть себе все.
Владимир однако понял, спросил в упор:
— А как ты узнаешь, что не заберу себе все? У нас нет свидетелей,
нотариусов. Только мое слово. Да и вообще я могу сказать, что ничего не
нашел!
Могута натянуто усмехнулся, хотя глаза оставались тревожными:
— Если хочешь стать князем, то нельзя подличать... по мелочам.
Честное имя тебе дороже, чем простолюдину. Князь нарушает слово, когда у
соседа плохо лежит целое княжество, богатый город или римская корона...
Ха-ха!.. Воровать надо редко и всегда по-крупному!
Владимир кивнул:
— Принимаю. Я в отчаянном положении, сам видишь. И деньги мне нужны
не для пьянок с голыми девками. Где примерно он закопал ваше...
награбленное?
Могута пропустил его слова мимо ушей, поднялся:
— Пойдем. В моей спальне есть карта.
— В спальне?
— На свете слишком много жаждущих не зарабатывать, а находить чужое.
Потому ее никто не видел.
Владимир спросил, глядя в глаза Могуте:
— Даже Филемут?
Могута насторожился:
— А при чем тут Филемут?
— Мне показалось, что он управляет слишком многим,-- ответил
Владимир.-- А хочет управлять еще большим.
— Ну-ну,-- поторопил Могута.-- Говори.
Владимир рассказал. И про стычку на постоялом дворе, и про попытку
ночных воров, и про то, как Филемут от имени хозяина отказался от встречи.
— Он так и сказал?
— Вот деньги,-- ответил Владимир.-- Узнаешь рисунок на калитке? Или
это его?
Могута надолго задумался. Владимир следил, как быстро меняется
выражение лица Могуты от недоверия к сомнению, как мимолетно мелькнул
гнев, сменился расчетливой осторожностью:
— Сейчас это всего лишь твое слово против его. Филемуту я тоже
доверяю, он служит мне много лет. Пока что сделаем вид, что ничего не
произошло. Я сам буду присматривать за ним и... своими людьми. Говоришь,
они уже не мои, а его? А ты ищи сокровище. Я много слышал о тебе от
новгородских купцов, даже от багдадских, от иудеев. Сказывают, ты так
хитер, что в землю на сажень видишь! Если и ты не найдешь, то я даже не
знаю... Тогда земля ромеев станет богаче на один клад!
— Я буду искать,-- сказал Владимир твердо.-- Но сейчас я должен
вернуться. Мой друг Олаф, с которым я приехал, под замком в местной
тюрьме...
Могута пренебрежительно махнул рукой:
— Что-нибудь серьезное? Нет? Тогда оставь это мне. Я сейчас пошлю
мальчишку к префекту. Тот мой друг, мы часто играем в кости. Да и вообще
мы давние друзья.
— Гм,-- сказал Владимир, поднимаясь,-- если вместе добывали то, что
потом закапывали...
Могута засмеялся, в светлых глазах мелькнули разбойничьи огоньки:
— Чего не было, того не было, но кое-что другое было...
На этот раз он взял колотушку, звучно ударил в большой медный гонг.
Через несколько мгновений двери отворилась, ноздри Владимира жадно
дрогнули под напором аппетитных запахов. Даже девушки держали перед собой
подносы с жареной птицей. Следом мальчишки несли паштеты, печеную рыбу,
зелень, специи. Владимир поклонился, прощаясь, но Могута удивился, указал
на другой конец стола:
— Дорога тебе предстоит долгая. А набраться сил лучше всего только
за столом.
— Благодарствую. Но у меня, как я уже говорил, друг в тюрьме.
Могута шепнул несколько слов девушке, она кивнула и убежала с пустым
подносом.
— Не волнуйся,-- бросил купец.-- Он будет на свободе раньше, чем ты
сядешь на коня.
— Это меня и волнует,-- подхватился Владимир.-- Он может
натворить...
— Садись! — велел Могута властно. В глазах блистали те же
насмешливые искры.-- Он будет свободен, но из тюрьмы его не отпустят. Не
волнуйся! Я знаю, что ты приставлен к нему нянькой. Мы, купцы, все в этом
мире иудеи. Знаем, где что творится, передаем вести дальше, принимаем иной
раз каких-то рваных беглых и переправляем дальше, даже не зная кто они и
зачем. Наша профессия держится больше на знании, где что происходит, чем
на ценах и договорах! Так что знаем и о тебе...
Они ели в молчании. Владимир подумал, что будет вспоминать этот обед
всю жизнь. Могута в молодости брал от жизни все радости молодости --
скачка на горячем коне, звон мечей, выход из гавани навстречу буре, он
срывался с высоких башен, догонял и убегал, теперь же нежится как базилевс
в роскошных ваннах, а за накрытый стол не зазорно сажать даже римских
императоров!
Багровый шар, распухший от дневного зноя, давно просел за края земли,
небо медленно темнело. Серебристый узкий серп луны медленно наливался
пронзительным блеском. Когда Владимир въехал через распахнутые городские
ворота, на улицах еще было много народу, даже больше, чем в полдень, когда
зной загоняет всех в прохладные норы.
Чувствуя вину, он погнал коня, распугивая прохожих, к городской
тюрьме. Его впустили без расспросов, помогла одежда ипасписта. Правда, его
пошли сопровождать два стража.
Тюремщик, гремя ключами, отпирал одну дверь за другой. Они прошли
три-четыре коридора, прежде чем открылся ряд одинаковых дверей с решетками
на крохотных окошках. Тюремщик заглянул в одно, другое, хлопнул себя по
лбу:
— Постой... Его ж увели еще днем!
— Куда увели? — насторожился Владимир.
— Известно куда,-- ухмыльнулся тюремщик.-- Куда всегда уводят.
Отсюда только два выхода: в пыточную камеру или на плаху. Иных — вешают.
Правда, раньше еще и на кол сажали, но прошлый правитель отменил...
Владимир в страхе и гневе ухватился за рукоять меча. Вспомнился
печальный взгляд викинга. Как чувствовал, что больше не увидятся.
— Где начальник тюрьмы?
— У себя...
— Веди! Бегом!!!
Он понесся по коридорам, лестницам и переходам как ураган. Людей
отшвыривало к стенам, едва не размазывая, на всем протяжении его бега. За
ним оставался крик, проклятия, ругань, угрозы, гремело оружие. Он ворвался
в покои начальника тюрьмы... и остановился как вкопанный.
В роскошно убранном зале на широкой скамье с резной спинкой сидели
двое. Очень красивая юная девушка, она смеялась и с преданным восторгом
смотрела на Олафа. Тот, сытый и довольный, как кот у горшка сметаны,
что-то важно рассказывал, показывал кулаками как кого-то изничтожал,
давил, вбивал в землю по уши, а осчастливленный император заглядывает ему
в рот.
Оба с неудовольствием оглянулись на грохот. Владимир, хватая ртом
воздух как рыба на берегу под жарким ромейским солнцем, прохрипел:
— Зараза... хаханьки ему... а тут...
Олаф помахал ему рукой:
— Вольдемар!.. Феора, это мой друг, отважный герой Хольмграда.
Девушка мило улыбнулась Владимиру. Она была выше среднего роста, хотя
рядом с Олафом выглядела карманной, с прямыми сильными плечами, Олаф
высился рядом с ней как скала.
— Здравствуйте, Вольдемар.
Голос ее был музыкальный, женственный, но сильный. Взгляд ее карих
глаз был чистый и смелый. Таких женщин Владимир встречал только в селах и
маленьких городах, где у женщин больше свободы и где могут и вынуждены
бывают за себя стоять, не ожидая помощи от городской стражи.
За спиной Владимира появились вооруженные люди. Феора не успела рта
раскрыть, как Олаф небрежным жестом отослал их прочь. Но что совсем
сразило Владимира — викинга послушались беспрекословно. А когда кивком
Олаф развернул одного и заставил вернуться с подносом, где исходили паром
жареные перепелки, Владимир ошалел вовсе. Светлокоричневая корочка еще
шипела и пузырилась, сок сбегал на поднос желтыми душистыми струйками.
— Вольдемар, сейчас мы еще раз поужинаем!..
Владимир в удивлении покачал головой:
— Я уже наужинался на три дня вперед... Если не на год. Да и ты,
судя по твоей роже, сегодня ужинал раз двенадцать... Тебя отпустили?
— На честное слово,-- сказал Олаф гордо.-- Слово викинга чего-то
стоит!
— А здесь хотя бы знают, что викинги означают разбойников?
— Ну, не ипасписту же поверили? По-моему, стоит только посмотреть в
мои честные глаза...
— Чтобы сразу ухватиться за карманы,-- возразил Владимир.
Феора сказала укоризненно:
— Вы так жестоки к бедному Олафу! Он такой чувствительный...
— Он? — ахнул Владимир.-- Разве что его шарахнуть бревном по
голове!
— И такой предельно честный,-- продолжала она горячо,-- когда отец
позвал его на обед, ваш друг отказался! Он сказал, что он обещал вас ждать
в камере.
Олаф скалил зубы, у хольмградца не часто бывал такой ошарашенный вид.
Нижней челюстью прямо по полу щелкает, пыль сгребает. Правда, такую
удивительную девушку даже в Константинополе не встретишь...
— Прощайся,-- сказал Владимир,-- нам пора ехать.
— В ночь? — удивился Олаф.
— Луна светит,-- ответил Владимир хладнокровно.
— Ночью только ворье ездит!
— А знаю, чем можно заниматься ночью,-- сказал Владимир, бросив
быстрый взгляд на Феору.-- Но если ты не поедешь, я еду один.
Олаф запротестовал:
— Погоди! Ты не понимаешь. Я не освобожден. Я все еще в тюрьме. Мне
разрешено только под честное слово покидать... на некоторое время свою
камеру. Но я должен возвращаться! Пока ты не привезешь доказательств, что
мы не разбойники.
Владимир зло смотрел на взволнованного Олафа. Пока его не пускали к
Могуте, пока он скакал под палящим солнцем, этот несчастный узник жрал в
три горла жареных в масле перепелок, играл в кости с начальником тюрьмы,
тискал его дочку, а теперь вдруг забоялся темноты?
— Я пошел,-- сказал он.
— Вольдемар! — вскричал Олаф.-- Погоди, вот-вот вернется начальник
тюрьмы!
— Когда это будет?
— Утром, конечно.
— А когда у него наступает утро? После обеда? Искомое могут найти
раньше нас.
Олаф насторожился.
— Те, кто лезли к нам ночью?
— Ты догадлив. Если начальник тюрьмы верит тебе на слово, то пусть
поверит и в мое слово, что я верну тебя завтра.
Олаф помялся:
— Понимаешь, Вольдемар... Я думаю, тебе лучше скажет милая Феора.
Нет, лучше я сам. Моя честность и мои великие достоинства благородной души
написаны на мне так крупно, что даже неграмотный прочтет сразу. Так мне
сказали... ну, дали понять Феона и ее отец... А вот у тебя на лице
написано такое, что даже черти разбегутся, чтобы не стать еще грешнее.
Тебе нельзя доверить и старую бабушку на людной улице.
— Хватит,-- оборвал Владимир.-- Я еду один. Но тогда и найденное мы
разделим с Могутой на двоих.
Олаф со смехом вскинул обе руки:
— Договорились!.. Но я тоже не обязан с тобой делиться тем
сокровищем, что отыскал сам. Верно?
Он обнял за плечи Феору. Владимир помрачнел, его настоящее сокровище
сейчас в императорском дворце. Положить на него вот так откровенно руку,
значит положить на плаху голову...
Глава 42
Конь его тащился нехотя, словно чувствовал неуверенность всадника.
Владимир осматривал руины с тяжелым сердцем. Крохотная надежда, что
заставила его принять предложение Могуты, трепетала как огонек на ветру. А
ветер становится холоднее, свирепее.
В рыбацкой деревушке, которую Могута указал как грань, за которую его
соратник никак уже не мог выбраться с сокровищем, он накормил коня, купил
хлеба и головку сыра. От вина отказался, как и от жирного барашка. Старый
рыбак присматривался к нему подозрительно, а провожая за ворота,
напутствовал неожиданно:
— Ты из постоянно ищущих... Пусть счастье тебе улыбнется раньше, чем
под старость!
— А Могута здесь бывал? — спросил Владимир, поддавшись внезапному
желанию спросить именно это.
Старик смотрел еще подозрительнее:
— А тебе зачем?
Владимир молча бросил ему серебряную монету. Старик поймал ее с
неожиданной ловкостью, оглядел. Беззубое лицо дрогнуло в неуверенной
улыбке:
— Ты не похож на других... Никто не тратит деньги тогда, когда можно
получить ответ из-под плети!
— Такие ответы ведут к пропасти.
Старик кивнул:
— Да, под плетью отвечаешь то, что хотят, а не то, что есть на самом
деле... Могута здесь не просто бывал. У него здесь осталась жена. Он
всегда был в разъездах, однако тащил в семью каждый добытый ломоть
хлеба... И хотя погиб, не успев обвенчаться с нею в церкви, для нас они
так и остались семьей Могуты...
Владимир ощутил, как его захлестывает знакомое возбуждение гончей,
напавшей на след оленя... Старик отступил за порог, потянул на себя дверь,
но Владимир сунул ногу в щель:
— Вот тебе еще монета. Мне начинают нравиться твои рассказы...
Он в сопровождении Могуты приблизился ко входу в катакомбы. Щель была
широка, четверка всадников проехала бы стремя в стремя. Скалы сужались,
смыкались над головой, но синее небо еще проглядывало сквозь
продырявленный, как сыр, свод.
— Здесь ломали камень больше тысячи лет,-- объяснил Могута,-- А
потом здесь прятались христиане. Вся гора изъедена как сыр мышами. Вот-вот
рухнет, тогда здесь будет пропасть.
— Почему пропасть?
— Вглубь изгрызли тоже чуть ли не до ада.
Кони осторожно ступили под темный свод. Далее смутно виднелись стены
из красного камня. Широкий ход с натертой колеей уходил в темноту.
Молча оставили коней. Владимир натянул тетиву, передвинул колчан
поудобнее. Могута хмыкнул:
— Ты бы видел, как глупо смотрится ипаспист с луком!
— Я не всегда буду ипаспистом...
Могута высек огонь, факел в его руке загорелся желтым чадящим
огоньком. Все чувства Владимира были обострены, в неподвижном воздухе он
слышал не только шорохи лап бегающих ящериц и даже паучков, но и тяжелые
запахи, будь то ароматы смолы или высохшего помета летучих мышей.
Могута послушно остановился, когда Владимир сделал запрещающий жест,
опустил факел к земле. Ипаспист исчез, протянулось несколько долгих
мгновений. Наконец он появился чуть более возбужденный, с царапиной на
лбу. Махнул, приглашая следовать за ним.
Догнав, Могута шепнул:
— Что-то стряслось?
— Их было двое,-- сказал Владимир с досадой.-- Второго я сперва не
заметил.
— Где они сейчас?
Владимир раздраженно огрызнулся:
— Откуда я знаю? Христиане, как я слышал, попадают в свой рай. Как
невинно убиенные.
— Разбойники не бывают невинно убиенные,-- успокоил Могута, затем по
суровому лицу этериота увидел, что для того все равно кого резать: винного
или невинного. Хмыкнул довольно.-- Ты хорош... Еще далеко?
— Дурни выставили охрану слишком близко к своему лагерю.
— В самом деле дурни,-- согласился Могута.-- Мы раньше никогда...
— Тихо!
Издали доносились голоса, в воздухе стоял запах паленой шерсти,
дерева и листьев. Продвинувшись еще чуть, увидели посреди огромной пещеры
широкий костер. С полдюжины оборванцев сидели вокруг огня, еще двое спали
на ворохе тряпья и шкур.
Могута что-то пробурчал под нос, Владимир понял, что купец тоже узнал
Филемута. Тот сидел угрюмый, слушал вертлявого черного, как головешка,
мальчишку. Если у Могуты были сомнения насчет слов ипасписта, теперь
рассеялись. Управитель сидел и беседовал с разбойниками, приговоренными
властями к виселице. И не похоже было, чтобы склонял явиться с повинной.
— Не понимаю,-- шепнул Могута,-- что ему еще? Он же как сыр в масле
катался!..
— Некоторым этого мало,-- ответил Владимир сухо.
— Да, он таков не один,-- буркнул Могута, бросив на него быстрый
взгляд.
Филемут повернулся лицом к багровым языкам пламени. Владимиру
почудилось, что он смотрит в лицо Филемута, как в свое собственное. Даже в
сгорбленной фигуре управителя были сосредоточенность и нетерпение. Иным
мало кататься как сыр в масле. И быть вторым. Вторым хоть после богатого и
щедрого Могуты, хоть после... кого бы то ни было.
— Надо послать за городской стражей,-- предложил Могута. Он
посмотрел на Владимира вопросительно.
— Надо ли?
— А ты уверен?
— В чем можно быть уверенным? Разве что остальные разбегутся, если
не останется их вожака.
Могута кивнул, Владимир молча удивился хладнокровию купца. Уже в
годах, десятки лет живет в роскоши и неге. Но если готов вот так встретить
выбегающих разбойников, то в молодости наверняка не одну глотку перерезал,
не одну невинную душу удавил, пока купил эти земли и выстроил виллу с
садами и банями!
Он натянул тетиву, положил перед собой стрелы. Могута суетливо ерзал,
потемнел, дыхание стало чаще. Владимир наложил стрелу на тетиву, тщательно
прицелился. Держа кончик стрелы возле уха, правой рукой резко по-парфянски
отодвинул лук, на миг задержал, точнее выбирая цель, задержал дыхание и
отпустил оперенный кончик. В следующее мгновение он хватал стрелы и
выпускал их вслед, уже не целясь. Когда первая стрела ударила в шею
Филемута, в воздухе было уже три стрелы, а когда первый разбойник вскочил
с криком, Владимир успел выпустить восемь стрел.
Их оставалось четверо, когда с воплями бросились к выходу из пещеры.
Владимир, отбросив лук, полез на глыбу. Слегка заскрипело, она сдвинулась
и рухнула, потащив за собой мелочь. Первый разбойник успел прижаться к
стене, второго глыба ударила в бок, смяла, еще один с криком боли упал и
скорчился: острый обломок камня щелкнул по колену. Четвертый так ловко
прыгал по катящимся обломкам, что проскочил к выходу.
Могута с мечом хотел броситься вдогонку, Владимир удержал:
— Да черт с ним!
Могута оглянулся, глаза блестели как у волка:
— Мы... мы сделали это!..
— Хочешь посмотреть на Филемута?
Оставшийся разбойник расширенными глазами смотрел на двух соскочивших
с выступа крупных мужчин с мечами в руках. Владимир отмахнулся:
— Убирайся. Еще раз попадешься — пеняй на себя.
Разбойник исчез, бросив благодарный взгляд на Владимира. В глубине
пещеры у костра корчились двое, третий лежал недвижимо. Могута ударом меча
оборвал жизнь оборванца, остановился над Филемутом. Тот истекал кровью, из
пробитой шеи била алая струя толщиной в палец. Глаза с ненавистью следили
за хозяином.
— Как ты мог? — спросил Могута горько.
— Как и ты,-- прохрипел Филемут.
Владимир пошарил у Филемута за пазухой, вытащил бумаги, бросил в
огонь. Тот заскрипел зубами, смотрел в бессильной ненависти на ипасписта.
Могута повторил растерянно:
— Как ты мог?
— Я... много...-- прохрипел Филемут,-- о тебе знаю... Но ты никогда
не узнаешь еще одно...
Изо рта текла кровь, он захлебывался, но в глазах было злобное
торжество. Владимир бросил холодно:
— Не ликуй. Он узнает.
— От... куда?
— Я скажу.
— Ты... сам... не уз... наешь...
Владимир хмыкнул:
— Это о рыбацкой деревушке-то? Дурак ты.
Он тронул Могуту за плечо:
— Пойдем. Все расписки сгорели. Как твои, так и те, что он писал от
твоего имени. Сокровище твоего приятеля было его заветной мечтой, но он
действовал еще и наверняка... Оставался шажок, чтобы присвоить твою виллу
и земли, а тебя вышвырнуть как пса шелудивого... Теряешь хватку, Могута!
Они пошли к выходу. Могута сгорбился, как-то внезапно ослабев. Ноги
его загребали пыль. Слышали за спинами как Филемут в предсмертной судороге
скреб ногтями землю, пытался перекатиться на бок, но лишь упал в костер.
Могута съежился, когда вдогонку стегнул отчаянный предсмертный вопль,
а ноздри уловили запах горящего мяса. Они поспешно вышли из пещеры.
Владимир привел коней. Могута сумрачно взобрался в седло, на
ипасписта старался не смотреть. Владимир сказал буднично:
— А теперь заедем по дороге к твоему сокровищу.
Могута повел в его сторону налитым кровью глазом:
— Кто тебе сказал, где оно?
— Ты.
— Я?
— Под сыном Описа, помнишь?
Могута пожал плечами, молчал, пока не приехали в развалины храма
пеласгов. Не слезая с коня, смотрел, как Владимир прошелся вдоль едва
различимых статуй, почти одинаковых, со стертыми ветром и дождями лицами и
фигурами.
Киркой взрыхлил землю, углубился на локоть. Потом кирка застучала о
твердое. Могута смотрел равнодушно, здесь везде плиты, как и везде остатки
языческих богов, уже давно объявленных демонами.
Владимир опустился в яму, ухватился за край каменной плиты. Могута
видел, как побагровело и напряглось лицо изгнанного князя. Жилы вздулись.
Послышался чмокающий звук, пахнуло сыростью и могильным холодом.
Затем Могута видел только спину. Владимир пыхтел и что-то тащил.
Когда он с натугой поднялся, в руках был массивный ларец, больше похожий
на сундук!
Могута судорожно сглотнул, едва не поперхнувшись. Глаза полезли на
лоб. Под напором великого изумления отступили даже горечь от предательства
Филемута и осознание, что был на шаг от полного разорения.
— Оно? — спросил Владимир.
— Точно!.. Тот самый... Но как ты...
— Ты же сам сказал, что под сыном Описа.
Могута оглянулся на ряд статуй. От иных остались только пьедесталы.
Этот сын Описа, кто бы он ни был, был странным четвероруким богом. Только
это и удалось понять, лицо стерто, от плеча и правой ноги торчали
культяшки.
— Я сто раз проезжал здесь!..-- проговорил он потрясенно. В голосе
были злость, разочарование и унижение.-- Тысячи раз!.. Но откуда... Ничего
не понимаю!
Владимир опустил ларец на землю. Тот был в комьях земли, медные
полосы позеленели. Могута тяжело слез, опустился на землю. К ларцу не
притрагивался, только глаза выдавали нетерпение, а ноздри хищно трепетали.
Руки его тряслись, он без нужды вытирал о кожаные штаны ладони.
Владимир некоторое время молча смотрел на Могуту. Он тоже, как и
купец, чувствовал странное разочарование. И тоже почему-то не торопился
открыть крышку.
— Волхвы твердят,-- сказал он медленно,-- ежели не хочешь умереть от
жажды, пей даже из лужи... Теперь знаю, что лишних знаний не бывает. Я мог
бы и не запомнить, что Аполлон и Артемида пришли из наших земель, наших
лесов... Так мне говорил один дряхлый волхв... Отец их — гиперборей Опис!
Могута подпрыгнул, глаза выпучились. Потом опомнился, покачал
головой:
— Пусть даже так, хотя это удивительно... Но здесь этих Аполлонов
сотни!.. Статуи, барельефы, горельефы... Почему ты искал под этим
страшилищем?
— А наш Аполлон был четвероруким. Страшным и могучим! Таким он и
пришел в Грецию. Уже потом отмыли, подстригли, приукрасили... И потихоньку
стали изображать только с двумя руками.
Могута развел руками в полном поражении. Злость в его глазах уступила
место восхищению:
— Да, ты умен и хитер... Не знаю, кто бы еще сумел вот так. Я ведь
уже нанимал других! Они не прошли дальше меня. А я искал годы! Уже Филемут
после меня искал десяток лет...
Он протянул руку к ларцу. Крышка приржавела, но замка в дужке не
было. Владимир сказал остро:
— Ты даже не спросил, что значат последние слова Филемута! Стареешь,
Могута.
Могута задержал руку над крышкой ларца. Глаза расширились:
— Да... Слишком много свалилось на мои плечи сразу. И на мою голову.
Я не становлюсь моложе. Что ты ему сказал... о рыбацкой деревне?
— Я не хотел, чтобы он умирал с улыбкой на своей поганой харе.
Могута держал глазами лицо Владимира. Пальцы коснулись крышки ларца,
но не открывал, все еще всматривался:
— Да, ты сумел ее погасить сразу... Что это было?
Владимир с трудом оторвал взгляд от крышки ларца:
— Почему ты решил, что ты как трухлявый пень на ветру?
Он помнил, что Могута насчет трухлявости не говорил, но удержаться и
не кольнуть было трудно. Могута потемнел, провел кончиками пальцев по
крышке, сметая комочки земли. Голос снова стал хриплым, как в прошлый раз:
— Это не твое дело. Когда погиб мой сын...
— Я это знаю,-- прервал Владимир без всякого почтения.-- Но я узнал
еще и то, что когда он ездил с твоим караваном, он всегда останавливался в
Либице. Нужно было или не нужно, он всегда торчал там хотя бы неделю. Ты в
самом деле пень, если не знал.
Могута нахмурился:
— Что за чушь! Я бы знал.
— Откуда? Он боялся твоего гнева.
— Чушь,-- повторил Могута с некоторой неуверенностью,-- Я его любил,
как никого на свете.
— Нет,-- покачал головой Владимир.-- Он знал твои планы насчет него,
а та женщина была из бедных и простых. И он боялся тебе сказать... В той
деревне знали одного Могуту — твоего сына. У него родился сын, но он и
тогда смолчал, никак не решался сказать тебе. Ты в самом деле такой зверь?
А еще через три месяца он погиб.
Могута смотрел с недоверием, рассерженно, потом в глазах мелькнула
отчаянная надежда:
— Ты хочешь сказать, что у меня есть... внук?
Владимир пожал плечами:
— Разве я это хочу сказать? Это я уже сказал. Догадайся теперь, что
я хочу сказать.
Могута быстро посмотрел на ларец. Лицо озарилось пониманием:
— Ты хочешь и мою долю за адрес моего внука?
Владимир, который именно это и хотел сказать, посмотрел в лицо
старого купца, внезапно качнул головой:
— Не угадал. Ты мне нравишься... а правда, что ты жил на Ляшской
улице? Тогда наши дома были рядом. Я ничего за адрес не возьму. Считай это
подарком. Но только не внук тебя ждет...
Могута дернулся, глаза расширились в испуге. Надежда сменилась
страхом:
— Что? Он тоже погиб?
— Нет, жив и здоров. Только тебя ждет не внук, а... внуки. Второй
родился через полгода после гибели твоего сына. И хотя я твоего сына
никогда не видел, но глядя на тех парней, я сразу сказал бы, что они твои
двойняшки. Только лет на сорок моложе.
Могута схватился за сердце. Мгновение смотрел выпученными глазами на
Владимира, затем подхватился и начал торопливо собираться. Владимир выждал
нужное время, дернул за рукав и указал на ларец:
— Отдели мою долю. Мне надо возвращаться, иначе меня выгонят со
службы.
Могута хлопнул ладонью по крышке ларца, приподнял, заглянул, остро
посмотрел в лицо молодого воина:
— Ты даже не просишь увеличить свою долю? За помощь с... этими
неприятностями?
— Считай, что я это сделал в свое удовольствие.
— Ты хоть знаешь, сколько здесь?
Владимир сказал дрогнувшим голосом:
— Судя по весу... много. Очень много.
Могута несколько мгновений смотрел неотрывно в побледневшее лицо
своего наемника. Внезапно коротко хохотнул:
— Не знаю, от сердца это у тебя... или от великой хитрости. Но я все
еще родянин, хоть и ношу крест. Это здесь говорят: стыд не дым, глаза не
выест! Но я не могу позволить, чтобы мне, славному и гордому Могуте делал
подарки бедный этериот, а я в ответ только сопел да кланялся. И богател,
теряя совесть и честь. Бери этот ларец себе. А также тот металл и камешки,
что внутри...
Он сказал как можно небрежнее, но Владимир видел, что купец
раздувается от гордости. Вот так одним жестом подарить целое состояние,
этим можно гордиться и хвастаться всю жизнь. И радости от такого жеста
больше, чем от ста тысяч таких ларцов!
Глава 43
Владимир переложил золотые монеты и драгоценности в дорожную суму,
особо ценные рубины спрятал в пояс. Когда он набросил на спину коня
заметно потяжелевшее седло, в его тайниках тоже схоронил золото, с крыльца
сбежали слуги Могуты, затем купец торопливо спустился сам — вымытый,
помолодевший, одетый богато, даже пышно.
— Готов?
— Только сесть на коня,-- ответил Владимир.
Стук копыт заставил настороженно развернуться. Во двор въехал на
гнедом жеребце Олаф. Он сиял, доспехи на нем сияли, рот был до ушей.
Могута вопросительно взглянул на Владимира. Тот отрицательно качнул
головой. Олаф участия в поисках сокровищ не принимал, значит его доли нет.
Потому не стоит даже упоминать о находке. К тому же он уже получил свое
сокровище, сам заявил.
— Вольдемар,-- сказал Олаф торжественно,-- я хотел бы пригласить
тебя на свадьбу!
— А кто женится?
— Я.
Владимир окинул его критическим взглядом с головы до ног. Викинг
выглядит счастливее, чем если бы нашел десять таких ларцов. Это мысль
наполнила Владимира печалью. Могуте наплевать на золото, у него появилось
сокровище неизмеримо ценнее, Олафу тоже наплевать, только он цепляется за
этот желтый металл и блестящие камешки!
— А как же служба? — напомнил он.-- Если мы утром не появимся в
казарме, нас выгонят вовсе.
Олаф беспечно усмехнулся:
— Плевать!.. Человек живет не ради денег. Я встретил то, ради чего
мужчины воюют, скитаются по свету, уходят из отцовских гнезд, разрушают и
завоевывают королевства.
— А мне надо утром быть на службе,-- сказал Владимир.
Он обнял Олафа, похлопал по спине. Викинг был красив, глаза блестели
счастьем.
— Я желаю тебе удачи, когда вернешься в Гардарику.
— Благодарствую.
Владимир повернулся к своему коню, потом вдруг словно вспомнил нечто
несущественное:
— Ах да!.. Я все-таки отыскал то сокровище. Ты был прав, там не так
уж и много, но все же усилий стоило... Возьми эти монеты, здесь по дороге
есть "Ромул", лучшая харчевня в городе. Выпей лучшего вина за мое
возвращение на Русь!
Олаф изумленно смотрел на золотые монеты в его ладони. Это было
настоящее полновесное золото, а на монетах выступали полустертые лица
незнакомых римских цесарей.
— Ты все-таки нашел... — выдохнул он.-- Ты... За что тебя любят
боги?..
Опомнившись, он протянул монеты обратно Владимиру:
— Нет, забери.
— Это не доля,-- объяснил Владимир,-- просто вспомни меня за чарой.
Боги сделают мне путь легче.
Олаф покачал головой:
— Феора терпеть не может мужчин, от которых несет вином. А ее отец
говорит, что вся Греция погибла от вина. А ныне сгинет и Римская империя.
Владимир засмеялся:
— И ты веришь? Ее отец наверняка сам тайком прикладывается к
кувшину. А Феора на самом деле больше уважает мужчин, которые умеют пить,
а ума и мощи рук не пропивают! Отныне тебе нести крышу дома на своих
плечах, а такой человек должен отвечать за свои действия.
Он заставил Олафа спрятать монеты, еще раз обнял:
— Помнишь родник у гигантской шелковицы? Я там дам отдохнуть коню.
Олаф спросил удивленно:
— Зачем ты мне это говоришь?
— На тот случай, если вдруг передумаешь.
Олаф посмотрел ему в глаза, медленно покачал головой. Голос викинга
был тверд:
— Нет. Мужчина рано или поздно находит настоящую женщину. И
понимает, что всю жизнь шел именно к ней. Я нашел, Вольдемар!
Они обнялись, затем Владимир вскочил на коня, гикнул как дикий
печенег и вихрем вылетел за ворота.
Олаф сожалеюще смотрел вслед.
Солнце опустилось за край земли, когда Владимир увидел гигантскую
шелковицу. Конь запрядал ушами, издали зачуял свежую родниковую воду.
Воздух был неподвижен, наполнен запахами тяжелого знойного дня.
У ручья он расседлал коня, седло положил под голову, лег на попону,
забросив руки за голову. Теперь, когда Среча наконец улыбнулась, можно
подумать и о возвращении на Русь. Год заканчивается, Олаф цел и невредим,
конунг Эгиль должен дать войско, обещал. Но даже не даст, на эти деньги
Могуты все же можно нанять немалую дружину. А остальную часть платы
пообещать после взятия Киева. Город богатый, дань можно вышибить немалую.
Небо потемнело, высыпали звезды. Из воздуха медленно уходило тепло,
конь мерно хрустел овсом, подбрасывал торбу, выбирая со дна остатки.
Владимир вытащил из сумы хлеб и сыр, нехотя поужинал, запивая родниковой
водой.
Лунный серп начал меркнуть, а на востоке уже появилась светлая
полоска рассвета. Владимир вздохнул, начал седлать коня. Именно в это
время он и услышал частый конский топот.
Олаф крикнул еще издали:
— Я боялся, что не застану тебя!
— Я уже готовился ехать,-- признался Владимир.-- Ты передумал насчет
женитьбы?
Олаф подъехал, глаза его подозрительно обшаривали довольное лицо
друга:
— Признайся, нарочно дал денег и послал выпить?
— А что,-- сказал Владимир осторожно,-- что-то случилось?
— Ну, я в самом деле заскочил в придорожную таверну. Выпил пару
кувшинов вина... но чертовы золотые монеты все никак не кончались, на них
можно было купить пару стоведерных бочек... Нет, я не сам, я угощал всех,
кто там оказался. Понятно, пришлось выпить с каждым. Потом началась драка,
без нее как-то и выпивка не шла... Потом пили за примирение. А когда я
приехал к Феоре, то она повела себя как-то странно... Да и ее отец
зачем-то орал, топал ногами, говорил нехорошие слова. А Феора сказала, что
в ее семье допустимо все, кроме пьянства, и что она видеть меня больше не
желает, а о свадьбе чтобы я забыл и думать. Я в ответ сказал, что не взял
бы ее на свою родину даже служанкой... Потом мне пришлось даже обнажить
меч, чтобы пробиться к выходу. Надеюсь, никого не убил, хотя поклясться не
могу, темно было...
— Долго же ты гулял,-- сказал Владимир, пряча победную усмешку.--
Поехали! Если не успеем к утренней смене, вычтут четверть жалованья.
Они подъехали к баракам за час до рассвета, когда сон особенно
крепок. Однако Вепрь умел готовить воинов: незамеченными проскользнуть не
удалось: стражи зачем-то сразу разбудили Вепря. Тот на удивление оказался
молчалив, лишь потемнел как грозовая туча, грозно хмурил брови. Кивком
велев идти за ним, он привел в комнатку дежурной стражи, огляделся, закрыл
дверь плотнее, захлопнул ставни на окне и сказал, понизив голос:
— Я не знаю, что вы затеяли, ребята. Но ваши головы кто-то оценил
дорого.
Олаф быстро посмотрел на Владимира. Тот спросил мертвеющими губами:
— Что стряслось?
Вепрь потребовал:
— Ты кому-нибудь дарил свой красный плащ?
Владимир покачал головой:
— Нет. Он мне дорог... Красный плащ в моем племени означает...
многое означает.
Вепрь зыркнул, словно кнутом стегнул, прорычал гневно:
— Тебе придется подыскать другой плащ.
— А что... что стряслось?
— Вас не было трое суток. Мордоклюв решил его потихоньку взять, пока
сбегает к девкам. Но едва вышел из бараков... Его пронзили с двух сторон.
Он успел одного ухватить, а лапы у него как железные крюки, на счастье
вблизи оказалась стража. Словом, один убежал, а второго схватили...
Сердце Владимира стучало отчаянно. Олаф мычал и ковырял землю
сапогом. Вепрь рыкнул:
— А что дальше, знаете?
— Вы узнали,-- прошептал Владимир,-- за что меня так невзлюбили...
Вепрь долгое мгновение изучал его бледное решительное лицо.
— Да? Если бы. Проклятый, когда увидел, что не вырвется, проглотил
какую-то гадость. Тут же и помер, только пеной забрызгал.
Владимир едва сумел подавить вздох облегчения. Ощутил, как кровь
возвращается в бледное лицо. Вепрь, судя по глазам, заметил тоже. Скривил
губы:
— Не могу понять, почему Господь так бережет язычника?
— Почему? — удивился Владимир.-- Охотились за Мордоклювом!
— Было темно,-- прорычал Вепрь.-- Мордоклюв закутался в твой плащ,
рыло прятал, чтоб стражи не заметили. Я бы сам принял его за тебя. Но
скажу тебе, убили не из-за плаща. И не из-за баб. Кто-то заплатил очень
хорошо. А то и не просто заплатил! Люди, которые глотают яд, идут на
убийство не ради денег.
Лицо его было угрюмое, сумрачное. Ипасписты стояли недвижимо, даже не
переглядывались. Наконец Вепрь сказал устало:
— Убирайтесь. Я вас предупредил. Я не знаю, в какую крупную игру
впутались, но мне всегда жаль терять хороших воинов... и снова учить
желторотых.
Оба в молчании пробрались к своим комнатам. Владимир упрятал золото в
сундук, запер и только повернулся к двери, как через порог шагнул Олаф.
Был он еще сумрачнее Вепря, но боевой доспех не снял, а из-за плеча
по-прежнему выглядывала рукоять меча.
— Что случилось? — спросил Владимир.
— Сам знаешь,-- ответил Олаф.-- Я иду с тобой.
— Куда?
Олаф рявкнул зло:
— Непонятно? Это уже не твой... Листохвост или как его там. Это явно
отец той, что улещивала пойти к ней на службу... Гм, я бы ей наслужил! Уже
через неделю бы родила. То была последняя попытка договориться с тобой или
перекупить. Когда ты не ответил, они поняли, что рвешься с помощью Анны
куда-то выше. У них тут мозги так устроены! Иначе вообще думать не могут.
— Олаф... что ты предлагаешь?
— С Листохреном же получилось? А ромея возьмем еще проще. Они тут в
тепле, дома, Это твой рус Листохряк живет в крепости, а ромея возьмем
голыми руками.
Владимир проворчал:
— Не хвались, на рать идучи, а хвались, идучи... гм... с рати.
Спасибо, Олаф. Но тогда надо идти прямо сейчас. Пока не знают, что мы
вернулись.
Олаф удивился:
— А чего, по-твоему, я даже сапог не снял?
Глава 44
Сапоги пришлось все-таки сбросить. Владимир первым вскарабкался на
огромную старую оливу, перепрыгнул на высокий забор. Олаф, ругаясь сквозь
зубы, лез по дереву, по скалам все же проще, надежнее, но когда оказался
на заборе, из темноты сонно вскрикнул сыч.
— Уже на лестнице,-- пробурчал он.-- Ладно, зато в драке я опередю
снова.
Слабый рассвет вычленил из тьмы блестящие перила лестницы. В верхние
этажи ромеев лестницы обычно пристраивают снаружи, и где-то наверху
карабкается осторожный Вольдемар, щупает выщербленные ступени из мягкого
камня, старается не замечать нечистоты, что щедро плещет челядь с лестниц,
обычно заливая ступени.
Олаф прыгнул в темноту, чутьем и нюхом угадывая ступени. Пальцы
зацепились за камень, но животом и коленями ударился так, что дыхание
вылетело со всхлипом. Подтянулся, переждал, восстанавливая дыхание, а в
это время далеко вверху блеснула искорка, похожая на холодную звездочку.
Хольмградец уже достиг верхнего этажа, это рассвет отразился на лезвии его
меча.
— Погоди,-- прошептал Олаф.-- Ты ж без меня пропадешь, дурак.
Он едва не столкнул Владимира, боднув с разгона, торопливо вытащил
меч. Некоторое времия молчали, дышали часто, но даже это старались делать
бесшумно. Наконец рука хольмградца тронула Олафа за плечо:
— Готов?
— Давно,-- ответил Олаф оскорбленно.-- Я не знаю, чего ты рассиделся
здесь?
— Пошли. Но старайся без шума.
Церетус сосредоточенно писал, когда за спиной открылась дверь. Сейчас
его мягко, но настойчиво начнут причесывать, умащивать благовониями,
одевать, все это стараясь проделать как можно незаметнее, ненавязчивее,
дабы не нарушить ход мыслей светлейшего сенатора, бдящего об интересах
империи больше, чем сами базилевсы, потом бережно натянут на его
старческие ноги мягкие замшевые сапожки...
Широкая ладонь зажала ему рот. Он дернулся, затылок уперся в стену,
он не сразу понял, что это не стена, а широчайшая грудь. Горло ожгло
холодом. Он застыл в страхе, ощутил холодное лезвие.
Над ухом негромко пророкотал мужественный голос:
— Доброе утро, Церетус.
— Утро доброе,-- прошептал он в ладонь, что на миг ослабила
давление. Скосил глаза, но грубые пальцы сдавили рот с такой силой, что
затрещала кожа, вот-вот захрустят непрочные кости.
— Что скажешь еще, Церетус?
— Я не стану кричать,-- пробубнил он.-- Догадываюсь...
Ладонь исчезла, перед сенатором появился тот самый проклятый
гиперборей. Высокий, мужественно красивый, отважный и расчетливый, с
умными проницательными глазами и жестоким волевым ртом. Обнаженный меч
однако направлял острием ему в грудь, и Церетус понимал с отчаянием, что
не успеет даже крикнуть, позвать на помощь.
Притворившись ошеломленным больше, чем чувствовал, он быстро пробежал
глазами по окнам, остановил взгляд на двери. Теперь понятно, что за стон
почудился в ночи за окном. Похоже, ни один из шести стражей не придет на
помощь.
— Ты один? — спросил он дрожащим голосом.
— Сюда никто не войдет,-- сообщил Владимир.
— Понятно,-- ответил Церетус сипло.-- Твой викинг сторожит входы...
Чего ты хочешь? Руби, раз уж сумел пройти.
Владимир усмехнулся:
— Знаешь, что не зарублю, потому и говоришь так смело. Я мог бы
поразить тебя раньше. Но я пришел по делу.
Церетус сглотнул, сказал неуверенно:
— Я полагал, что и военный отряд не вломился бы в мой дом.
— Отряд — да,-- согласился Владимир.
Он молча смотрел в подвижное лицо сенатора, и тот вспомнил, что этот
человек, как сказали о нем, пришел из страны дремучих лесов, где не видят
солнца, страны бездонных и бескрайних болот. Там свои приемы войны... А
второй, который явно сейчас охраняет дверь, вовсе из мира скал, хмурого
неба и холодного моря.
— Да,-- пробормотал он,-- я предусмотрел защиту от лучших в мире
солдат, но не от гипербореев... Но я не знаю, о каком деле можно говорить.
Разве что самому подставить горло под твой меч?
Владимир сказал медленно:
— Горло? В моей стране у живого... еще живого, врага вырывают
печень!.. А потом раскалывают череп и поедают мозг.
У сенатора вырвалось:
— Такую дикость, да чтоб христиане...
Владимир холодно удивился:
— Я что, христианин?
Коричневые глаза гиперборея смотрели немигающе. Сенатор увидел в них
такую жестокость, что внутренности разом превратились в лед. Он ощутил
смерть во взгляде, близкую и жестокую. И тем страшнее, что гиперборей не
кричит, не ярится. Он просто зарежет.
— А нужно ли,-- сказал он непослушными губами,-- все это? Я не
думаю, что больная печень старика будет вкусной. Да и голова сегодня
болела жутко...
Он попытался улыбнуться. Глаза гиперборея чуть потеплели. Сенатор
незаметно перевел дыхание. Этот варвар оценил суровую шутку. Они вообще
стойкость ценят выше ума, так что еще можно торговаться за жизнь...
Его пальцы поползли к шнурку, в дальней комнате спят трое слуг.
Владимир покачал головой:
— Я не знаю, какой шнур куда ведет, на всякий случай обрезал все. А
Олаф, не зная кто опасен, а кто нет, сейчас заканчивает резать твою
челядь. Тоже всех.
Церетус содрогнулся. Челяди в его доме немало, это же целая бойня.
— Так что же ты хочешь? — повторил он.
Взгляд коричневых глаз стал тверже:
— У тебя есть корабли. Ты дашь мне один.
Церетус развел руками:
— Если речь только об этом... Но тогда тебе придется оставить меня в
живых. Иначе как я могу распорядиться? Но я не понимаю, зачем тебе
корабль... и как ты можешь быть уверен, что я тотчас же не крикну стражу,
едва выйдешь из дома?
Его лицо было серьезным, на лбу собрались складки. Владимир кивнул
уважительно, сенатор уже превозмог страх и решал задачу.
— Когда я скажу тебе,-- ответил он,-- зачем мне корабль, ты дашь...
как я надеюсь, и не крикнешь стражу.
Церетус нахмурился:
— Так думаешь? Ладно, зачем тебе корабль?
— Мне пора на родину,-- ответил Владимир. Он смотрел сенатору в
глаза, отмечал любое изменение, истолковывал, а Церетус, напротив,
старался не выказать удивления.-- Но сейчас задули ветры с моей родины. У
нас зовут борой, а здесь говорят о каком-то Борее... Ни один корабль не
покидает берегов! Говорят, такие бури длятся неделями. А то и больше. Но я
не могу больше ждать. У меня кончилось здесь время.
Церетус прищурился:
— Ты говоришь так, будто еще кто-то охотится за твоей головой. Что
гонит тебя отсюда?
— Ничто не гонит,-- ответил Владимир сумрачно,-- но меня манит нечто
там, на родине. Я уеду, а ты увидишь, что я не соперник твоей партии,
Церетус.
Церетус с сомнением покачал головой:
— Что-то слишком просто... А не ловушка ли? Я даю тебе корабль, ты
доносишь, и меня тащат в пыточный подвал. А изменников карают... словом,
легкой смерти не дают.
— Ты должен был это предположить,-- согласился Владимир. В голосе
зазвучало напряжение, сенатор непрост, и все повисло на волоске.-- Но ты
должен мне поверить...
Церетус засмеялся с горечью:
— Поверить? Ты все еще варвар! Чтобы сенатор базилевса кому-то
поверил на слово? И чтобы поверили ему самому?
— И все же ты
