Юрий Никитин. Фарамунд
страница №11
...олу горячие блюда. Кувшины с вином,серебряные кубки уже стояли перед каждым местом. Цугардлих сделал слуге
жест, непонятный Фарамунду, но явно понятный слуге. Тот ухватился за кувшин,
Цугардлих проследил, как темно-красная струя падает в его кубок, затем
широкая ладонь почти закрыла светлое серебро, он поднялся, властный и
уверенный, словно это он принимает гостей, его зычный голос мощно разнесся
по залу:
- За здоровье и благополучие доблестного Фарамунда!.. Надеюсь, он
окажется таким же хорошим соседом, а мы сможем долго наслаждаться его
обществом!
Гости поднимались, звонко чокались кубками. Вино плескало на стол,
Фарамунд прислушивался к шуму, улыбался, кланялся, благодарил, а в голове,
как юркая змейка, вертелась мысль, что даже ему, неискушенному в поисках
подспудного смысла слов, заметны предостережение и угроза насчет хорошего
соседа, а также попытка выяснить его дальнейшие планы. Мол, как долго он
задержится здесь. Не пойдет ли захватывать бурги и города дальше. Не пора ли
объединить силы и остановить его сейчас...
- Я тоже надеюсь, - ответил он ровно. - Я не собираюсь уходить из этого
бурга...
Голос его прервался. Все увидели, как разом помрачнело его лицо, щеки
прорезали скорбные складки, а губы затвердели. В глазах внезапно появилась
нечеловеческая тоска.
Он торопливо осушил кубок, слуга тут же почтительно наполнил, и
Фарамунд выпил до дна снова. Гости, чувствуя неладное, отпивали из кубков,
осторожно опускались на скамьи, словно у тех подпилены ножки.
Петариус наклонился к соседу, шепнул что-то. Хотя он не смотрел на
Фарамунда, тот ощутил, что речь о нем. Сосед слушал, потом его глаза
отыскали Фарамунда, во взгляде были удивление и сочувствие. Петариус шепнул
другому соседу, слева, и так пошло по кругу, но Фарамунд сидел за столом в
глубокой печали. Он чувствовал присутствие Лютеции, слышал ее имя... гости
повторяли его шепотом, но оно звучало в его черепе, видел, как из
пространства проступает ее неземной облик...
Глава 23
В разгар пира приехал Тревор. Редьярд остался в Люнеусе, с жаром
укреплял бург, командовал своими и теми воинами, которых им оставил Фарамунд
для охраны. Редьярд и Тревор считали, что мертвая крепость ожила: -
прекрасная Брунгильда стала ее сердцем, и жили теперь тем, что бдили,
укрепляли, охраняли, предусматривали...
Фарамунд слушал вяло. Не то, чтобы забыл Люнеус - первый настоящий
город, который захватил, но тепла в нем ощутить не успел. Не пришлось даже
переночевать, так что укрепляет там Тревор или рушит... не все ли равно? Он
подарил это нагромождение камней им... ну, младшей сестре Лютеции, как они
все говорят. Но у таких существ, как Лютеция не может быть сестер, ибо боги
отдают им все, ничего не оставляя братьям или сестрам.
Внезапно Фарамунд словно бы ощутил странное прикосновение. Он сидел в
высоком кресле в одиночестве, даже соседние стулья свободны, народ разбился
на группки, все пьют и хвастаются подвигами, возле него ни души, однако
словно кто-то прошел рядом, по лицу прошла волна воздуха...
Нет, эта волна словно бы вошла в него, в его плоть, в его череп, он
даже уловил слабое, едва заметное щекотание. На миг возникло и тут же
исчезло ощущение, что кто-то приподнял ему черепную коробку и внимательно
посмотрел на его мозг, однако не вгрызся острыми зубами, а буднично опустил
череп, как опускают на голову шапку, и ушел, удалился, оставив легкое
смятение.
Он украдкой, стараясь не выглядеть встревоженным, оглядел зал.
Громыхало беседует с Петариусом и Улардом, вокруг Тревора собрался целый
выводок молодых героев: хвастается дальними походами в сказочную страну Рим,
Вехульд и Громыхало звонко стукаются краями кубков, расплескивая вино, пьют,
клянутся в вечной дружбе, а вот Унгардлик и Сигирд, напротив, уже бросили
ладони на рукояти мечей, пожирают друг друга гневными глазами... Нет, эти
все заняты собой...
Он взял кубок, стараясь делать это как можно привычнее, глаза
скользнули поверх блистающего края, выискивая среди гостей что-то необычное,
какие-то отрешенные или отстраненные лица.
Рядом раздался тихий голос:
- Что с тобой, рекс?
Он вздрогнул, Вехульд смотрел пристально, словно пытался проникнуть в
его мысли.
- Да, так, - ответил Фарамунд. - А что?
- Ты побелел, словно увидел призрак.
- Да?.. Еще не увидел, - ответил Фарамунд осевшим голосом, - но...
ощутил.
- Похоже. Возьми себя в руки. А то гости решат, что ты припадочный.
Фарамунд с огромным усилием растянул рот в усмешке. Застывшие губы не
слушались, даже кольнуло болью, словно лопалась кожа.
И все-таки страх не оставлял, Фарамунд чувствовал себя так, словно по
дому бродит невидимка, слушает разговоры, присматривается ко всем, в руке
кинжал, который он готов пустить в ход. И никто не в силах ему
противиться...
Мурашки пробежали по коже так внезапно, что он шумно вздрогнул. Впервые
так отчетливо ощутил себя уязвимым. И где: в сердце самого укрепленного
бурга, окруженного его войском!
Снег выпал неожиданно. Всю зиму Фарамунд, расквартировав войско по
деревням, мрачно пил, иногда поднимался на высокую башню и смотрел на юг.
Темное небо нависало над землей так же низко, как и на севере, на западе или
востоке, но ему чудилось, что над южным краем неба и тучи тоньше, и небо
светлее... Ибо оттуда прибыла Лютеция, туда она стремилась...
Гонцы привозили вести, что поток переселенцев на его земли усиливается.
На севере вовсе осело целое племя. Громыхало съездил к ним лично,
переговорил, они подписали не только коммендацию, но и обещали дать две
тысячи воинов в его войско. О его победах наслышаны, многие молодые герои
грезят о славе и воинских подвигах, потому просто рвутся служить такому
доблестному вождю!
- Хорошо, - согласился Фарамунд безучастно. - Но зачем они?
Громыхало даже отшатнулся:
- Как зачем?
- Зачем? - повторил Фарамунд вяло. - Я не собираюсь больше воевать.
- А войско? - воскликнул Громыхало. - Такого войска ни у одного из
соседей нет! Потому все и бегают как мыши, носами шевелят. Уже то один, то
другой услуги предлагает. Ты, если захочешь, любого из них нагнешь,
коммендации потребуешь!.. Да и нам нельзя застаиваться. С севера еще народы
прут!.. Пусть уже по нашим землям идут, нам платят... А мы впереди пойдем.
На юг! Ты не видел Рима, а я в нем был, по его улицам подошвами шлепал! А
если Рима не зрел, то что ты, вообще, на свете видел?
Потом пришла долгая затяжная весна. Не только дороги, вся земля
превратилась в топкое бескрайнее болото. С высоты башни он с угрюмой злобой
смотрел на озера темной воды, поверхности не видно под мусором,
прошлогодними листьями, плавают раздутые трупы утонувших зверей,
вывороченные с корнями деревья, кусты, будто их смыло бурными потоками.
В небе было тесно от птиц, что возвращались с далекого непостижимого
юга. Все чаще он торчал на высокой башне, томимый неясными чувствами. А
когда земля чуть подсохла, как-то само собой получилось, что к бургу начали
съезжаться отряды конников. Это были только начальники отрядов, а само
войско, что за зиму не только нагуляло жир, но и увеличилось в несколько
раз, все еще оставалось на прокорме по селам и деревням.
Сегодня небо посветлело, однако темный край земли еще не отделился от
такого же темного неба. Фарамунд засмотрелся на непривычно светлое пятно в
небе, мучительно стараясь понять этот знак. Все что-то да значит, даже
простолюдин старается разгадать небесные знаки, чтобы вовремя засеять,
уберечь от саранчи, собрать до нашествия злых людей.
Со стены видно было, как далеко-далеко по реке уходила крохотная ладья,
похожая на жука-водомерку. Длинные весла загребали воду, словно лапки. Тоже
знак, только еще не разгаданный.
В лесу еще лежал под прелыми листьями слежавшийся снег, но на открытых
солнцу местах земля подсохла окончательно. Военачальники привели войско,
Фарамунд угрюмо оглядел пополнение, распределил, кому где держаться, а еще
через неделю сборов огромное войско выступило по направлению к югу.
Окрестные лорды смотрели на свирепое войско со страхом. В глазах у
каждого было желание, чтобы все ушли подальше и там остались. Живые или
мертвые - неважно. Окраины Рима, как говорят, уже захватили готы, лангобарды
грабят по всем землям Рима. Пусть и эти франки там поселялся. Те, которые
уцелеют...
Фарамунд остановил коня на холме, а войско двигалось нескончаемым
потоком. При виде рекса грозно кричали, били рукоятями мечей в щиты. Он
видел, как молодые воины разводят плечи и выпячивают грудь, всячески
стараются выглядеть огромными и страшными, пугающими.
Впереди войска двигался отряд тяжеловооруженных конников. У всех на
головах блестели настоящие железные шлемы, доспехи у каждого из толстой
кожи, за спинами круглые щиты, в руках длинные копья. Кроме того, у каждого
на поясе с одной стороны короткий меч, с другой - боевой топор.
Этот отряд вел сам Вехульд, уже давно не разбойник, а грозный воин и
военачальник, имя которого со страхом повторяют везде, где он проходил. В
этом отряде все воины рослые, крепкие. Отборные головорезы, прошедшие огонь
и воду, а теперь мечтающие добраться до самого Рима.
Второй отряд, целиком состоявший из пеших, вел не менее известный своей
жестокостью Кобольд. Половина состояла из лучников, половина из копейщиков.
Лучники перед боем выходили вперед, осыпали врага тучей стрел, а когда те
бросали конную мощь на дерзких, вперед выступали копейщики и, уперев древки
в землю, встречали недрогнувшими остриями налетающих коней. Если же на них
шли такие же пехотинцы, против которых копья оказываются почти бесполезными,
то копейщики либо сами хватались за мечи, либо подавали знак конному отряду
Вехульда.
Нестройные орды вел повзрослевший воин из первых примкнувших к нему
разбойников, Тонтиллур Синезубый, отважный, но безжалостный, и настолько
угрюмый, что его сторонились даже его соратники. Он любил резать пленников
на части и заставлял их есть собственное мясо. А еще улыбка появлялась на
его мрачном лице, когда захватывал настоящих римлян и сажал их на колья.
Дорога вывела из леса, пошла, петляя, до самого горизонта. Взору
открылась бесконечная равнина, где ровными квадратами желтели пшеничные
поля, где, несмотря на постоянные бои, грабежи, насилие, банды мародеров,
все еще паслись уцелевшие стада, большой стаей шли к озеру гогочущие гуси.
Солнце светило ярко, золотые поля блестели как золото, луга зеленели, чисто
вымытые дождями. В небольшом озере, куда шли гуси, неспешно расхаживали
цапли, с ленивым добродушием поглядывали на толстых лягушек.
Фарамунд не сказал ни слова, его конь отправился вдоль берега реки, а
ближайшие военачальники, переглянувшись, последовали за ним.
На горизонте медленно вырастала огромная хмурая гора, похожая на
спящего медведя. Проезжая деревни, видели, как встревожен народ, суетится,
как пчелы в улье при отлете матки. По дороге в лес тянулись целые семьи: с
женами и стариками, с детьми. В деревне бросали повозки, даже коней, в чаще
все застрянет. Везде слышался плач: где тихий и печальный, где надрывный
рвущий за душу вой.
К Фарамунду подъехал раздосадованный Громыхало:
- Тупой народ, эти галлы, - пожаловался он.
- Что так?
- В леса прячутся... Сколько ни говорил, что не тронем, все одно бегут.
Фарамунд равнодушно пожал плечами.
- Может быть, им не нравится и то, что грабим и насилуем? - предположил
он.
- Так не убиваем же! - удивился Громыхало.
- Ну, когда на глазах насилуют его жену и дочерей, никто не ликует... К
тому же у него требуют сказать, где закопал золото. Это помимо того, что уже
увели со двора корову и забрали гусей.
Громыхало почесал в затылке:
- Что делать? Так всегда...
- Они знают, что мы не останется, - объяснил Фарамунд. - У них выбор:
переждать недельку в лесу, но не ограбленным, или же остаться в деревне, но
уже на нашу милость...
Все чаще на горизонте поднимались черные столбы дыма. Летучие отряды
уходили далеко вперед. Дважды возвращались, сильно потрепанные. Фарамунд
всякий раз направлял туда тяжелую конницу. Кто бы ни напал на его людей,
должен быть наказан жестоко. Пусть весть идет впереди его войска...
Лес, лес, лес... Дремучий, деревья в три обхвата, кора в наплывах,
покрученные ветви опускаются до самой земли. Лесными тропками не пройти,
приходится в обход, старыми римскими дорогами. Он помнил, какой
благоговейный трепет охватил, когда впервые увидел дорогу, мощенную
каменными плитами.
Римляне! Загадочные римляне, что в древности строили циклопические
сооружения. И вот теперь он, измучившись в поисках прямого пути, вывел на
римскую дорогу. Когда-то по ней из грозного блистающего Рима шли
бесчисленные непобедимые римские легионы. А теперь по ней же, только уже в
Рим, из дремучих лесов Европы идут яростные франки.
Войско сразу приободрилось, хотя теперь приходилось растягиваться в
бесконечно длинную гусеницу. Вместо раскисшей земли под копытами гремели
камни, однако впереди по-прежнему расстилался сырой неопрятный туман. Когда
дорога пошла в низину, стало холодно и сыро. Приходилось ехать шагом, в
тумане голоса звучали глухо, а уздечки звенели загадочно и странно, как цепи
привидений.
Дорога вывела к реке. Фарамунд забеспокоился, но Унгардлик закричал
весело:
- Рекс, мы побывали и на той стороне!
- Мост?
- Да! Но и брод рядом... Это просто сумасшедшие! Они строили мост, хотя
там река всего по колено!
В самом деле, с моста Фарамунд видел сквозь прозрачную воду, как
золотистая отмель тянулась до противоположного берега. Дорога сразу пошла
прямая, как стрела, срезала низкие холмы, а если по дороге раньше и
встречались овраги, но древние строители еще в свое время сумели их засыпать
и утоптать до плотности камня.
Такие дороги в Риме могли жить века, Фарамунд в это верил, но в
болотистой Европе ее, где размыло, плиты где торчали острыми ребрами к небу,
а где и вовсе целыми участками ушли в топкую грязь.
Кое-где наступал лес, густой и сумрачный. Деревья загораживали дорогу
толстые, массивные, с покрученными в ревматизме ветвями. Дорога, правда, не
исчезла, скользнула между деревьями и повела, потащила, поманила в
таинственную глубь. Небо закрыто тучами, однако проникающего через ветви
света хватало, чтобы двигаться в сумраке без боязни поломать ноги.
Поселяне часто ездили в лес как за дровами, так и за бревнами, колея
глубоко врезалась в землю, теперь ее всю заполнило грязной желтой водой.
Кое-где дорогу вовсе размыло дождями, огромные ямы перегораживали ее от
дерева до дерева. Фарамунд зло смотрел в коричневую муть, не зная - по
щиколотку там или же скроешься с макушкой, всякий раз объезжал либо по краю,
обдирая конский бок о деревья, либо объезжал по чаще.
Он с облегчением перевел дух, когда деревья расступились, но вся
равнина впереди тонула в том же тумане. А далеко-далеко эта серая пелена
смыкается с таким же грязно-серым небом. Весь мир безрадостен и неприветлив,
а старая колдунья рассказывает о каких-то солнечных странах, морях с
прозрачной водой... Да существует ли это на самом деле?
Сердце стиснуло от непонятной тоски. В груди росло странное томление,
он чувствовал желание не то расплакаться, не то ухватить себя за грудь и
разорвать грудную клетку, зачем-то обнажая сердце, явно же пылающее как
факел...
Где бы они ни проезжали, из-за заборов, из окон на них смотрели угрюмые
лица, запавшие глаза. Если успеть обернуться, можно перехватить ненавидящий
взгляд, но Фарамунд больше обращал внимание на исхудавших детей, тонких, как
стебельки травы, что так же, как трава, высыхают и мрут от голода.
Однако топоры стучали, пахло живицей, растопленной смолой, горелым
железом. На вершине холма вырастал бург, свежий, из ошкуренных бревен, на
том же каменном фундаменте, но гораздо выше.
Фарамунд еще зимой сказал резкое "нет" по поводу своей женитьбы, но до
него доходили слухи, что его соратники тогда же начали переговоры с отцом
Брунгильды. Гонцы сновали взад-вперед, а Фарамунд наблюдал безучастно.
Военачальники гнут свою линию, их опасения понятны, но что ему до
устойчивости его завоеваний! Лютеции нет, осталось только его, ненужное
теперь, войско, которое он собрал ради нее единственной, только ради нее!
И зачем ему захватывать города и крепости, принимать коммендации,
самому давать клятвы бдить и защищать... он плывет по жизни, как движется по
реке бревно, мимо которого проплывают берега, деревья, звери, но от него
ничего не зависит... Может быть, потому только и плывет, а не тонет, что в
глубине души все еще не мог поверить, что Лютеции больше нет.
А в это самое время в бывшем бурге Лаурса, что стараниями Тревора и
Редьярда превратился в укрепленную крепость шел очень тяжелый и тягостный
разговор. Старый воин и бывший патриций Тревор смотрел на племянницу почти с
отчаянием. За свою долгую жизнь он успел побывать и вожаком
франков-наемников, и наместником земель на правом берегу Рейна. У него были
огромные земли и несметное состояние, но потом началось нашествие готов, он
растерял все, начиная от павших товарищей и кончая захваченными Аларихом
землями. Его богатый дом в Риме был конфискован императором, немалые
земельные владения в самой империи отобраны, а имущество разграблено. Все,
что у него оставалось, это старинный римский меч, а также последняя из
кровных родственников - Брунгильда Белозубая.
Сейчас она стояла перед ним, стиснув кулачки и сомкнув губы так плотно,
что прозвище казалось украденным. Тонкие соболиные брови сомкнулись над
переносицей.
- Дядя! - вскрикнула она в отчаянии. - Разве нет другого выхода? Почему
ты должен отдавать меня этому дикарю? Вожаку разбойников?
Тревор пытался ухватить ее в объятия, прижать к груди, но она
увернулась, отошла к стене и оттуда смотрела злыми глазами. Он тяжело
вздохнул, руки опустились. Лицо постарело, она вдруг впервые увидела, что
дядя, в самом деле, стар, силы покидают его даже быстрее, чем просто
покинувшего битвы ветерана.
- Потому, - ответил он глухо, - что тебя угораздило родиться в такой
семье. Потому, что в тебе слились две ветви самых могущественных родов!
Потому что ты - родня как древним героям франков, как и римским
императорам!.. Это простолюдинки могут идти замуж за того, за кого хотят.
Чем человек ниже - тем у него больше свободы. Ни один владетельный рекс, ни
один знатный человек не поймет... если я тебя отдам человеку, брак с которым
не принесет пользы.
- Дядя, - простонала она в ужасе от его слов, которые были беспощадно
правдивыми от первого до последнего слова. - Дядя... а как же я?
- А как же я? - спросил он. В голосе дяди она с изумлением услышала
едкую горечь. - Думаешь, мы живем по своей воле?.. Я всегда делал то, что
нужно для римского народа... а теперь для того племени, среди которого
живем. Вспомни, я сумел и здесь, на диких землях не только уцелеть, но и
возвыситься до конунга! Пусть и крохотного племени, но все же... А те
конунги, что начинали жить для себя, теряли не только жизни... что наши
жизни!.. исчезали их племена, гибло их семя, а земли захватывали другие -
сильные и свирепые, чьи конунги неустанно помнят о благе своего народа!.. Не
моя вина, что с севера надвинулись такие народы, что мое крохотное племя
растворилось в нем, как горстка соли в весеннем наводнении. Брунгильда, у
тебя невелик выбор. Можно еще отдать тебя за Кракурга, его земли
соприкасаются с нашими на востоке. Правда, он сейчас занят войной с
какими-то степными народами, что вторглись, словно из-под земли, но все
же...
- Кто он? - спросила Брунгильда с надеждой.
- Он стар, - ответил дядя с грустью. - Настолько стар, что... Ну, он
намного старше меня. У тебя никогда не будет детей. А я не увижу внуков. Но,
возможно, этот брак укрепит связь наших племен, а его быстрая конница сможет
придти к нам на помощь в трудный час...
Ее плечи зябко передернулись, едва представила старика с мутным
взглядом, слюнявыми губами и трясущимися руками.
- Неужели никого другого нет? - вскрикнула она в отчаянии.
Тревор отвел взгляд, прошел к столу. Тяжело заскрипела отодвигаемая
дубовая давка. Он грузно рухнул, опустил руки на столешницу. Пальцы были с
вздутыми суставами, покрученные ревматизмом.
- Все остальные, - сказал он едва слышно, - ничего не могут с собой
принести. Ни войска, ни земель, ни родственных связей. А их мечи... Что даже
самый доблестный герой против войска этого Фарамунда?
Слезы выступили на ее глазах. Она выкрикнула с отчаянием:
- Я ненавижу его!
- Ненавидь, - согласился Тревор неожиданно легко. - Многие жены
ненавидят мужей. Ну и что? Любовь и ненависть - одно, брак - другое. Тем
более, когда... когда через тебя в брак... то бишь, тесный союз, вступают,
можно сказать, два племени...
- У этого разбойника нет племени!
- Но у него есть земли, - сказал Тревор с грустью. - У него бурги и
города. У него войско, что растет, как снежный ком. На него работают сотни
тысяч людей! Он уставил свои кордоны виселицами, в лесах ветви деревьев
гнутся от страшных плодов с людскими лицами, зато мирные хлебопашцы выходят
в поле без меча и лука!.. Брунгильда, он уже сейчас могущественнее сотен
рексов и конунгов, которых видимо-невидимо на этих землях! Я оставил свое
племя, вез Лютецию с единственной целью. Да-да, через ее брак с
могущественным римским военачальником... или даже варварским рексом - спасти
наше племя! А сейчас я пытаюсь уговорить тебя дать согласие на брак.
Она сказала едко:
- Франки своих дочерей не спрашивают!
- Я не франк, - ответил он. - Да и франки разные... Римляне тоже не
спрашивают своих детей. Я просто прошу тебя выбрать свой путь верно.
Откажешься, что ж... Но уже сейчас мое племя отброшено с наших земель,
которые мы возделывали эти пять-шесть поколений. Нас теснят неведомые
народы! Не все равнодушно проходят мимо. Иные требуют дань: скотом,
деньгами, кровью. Мир сошел с ума, все народы сдвинулись с мест, где им
определил быть Господь, все куда-то кочуют, что-то ищут... Это конец света,
девочка моя. Только Рим еще держится, последняя наша надежда. Пока стоит
Рим, вселенная уцелеет.
Она едва слышно прошептала:
- Какой он хоть... этот Фарамунд?
Тревор, хотя должен бы ощутить облегчение при виде Брунгильды, что уже
сдалась, почувствовал острую жалость.
- Ты же видишь, он достаточно молод, так как войска водит в бой лично.
Один из этих неистовых героев, что приходят в ярость при виде врага, грызут
щит, а в бой бросаются, предварительно сорвав с себя одежду. Не думаю, что
он будет обращать на тебя много внимания. Скорее всего, после брачной ночи
попьянствует с соратниками пару недель, а потом снова на войну. Где-нибудь
сгинет, герои долго не живут.
- Его убьют?
Он развел руками:
- Это называется иначе. Дескать, боги их любят - забирают в свою
дружину.
- А что же я?
- Ты останешься царственной вдовой, - утешил он. - Пока не подрастет
сын, будешь править... если он предварительно не назначит опекуна. Возможно,
во второй раз ты выйдешь замуж более удачно. Уже по своей воле.
Она опустила голову, задумалась.
Глава 24
Вторую неделю они двигались по дороге, ведущей в Рим. Во всяком случае,
она вела на юг. Небо начало очищаться, все чаще люди видели синеву вместо
серых, неопрятных, словно весенний снег, туч. Белые лица стали покрываться
золотистым налетом, а молодой Унгардлик, что ехал с обнаженными плечами,
ухитрился обжечь их до волдырей.
Дважды переходили мелкие реки, а на исходе третьей недели пошли по
берегу широкой полноводной реки.
Фарамунд ехал на белом жеребце во главе передового отряда. Он очнулся
от тяжелых дум, когда крупные чайки налетели с таким оглушительным криком,
словно намеревались заклевать всех начисто. Рядом покачивался в седле
Вехульд, он даже пригнулся, а птицы сделали победный разворот и унеслись,
Чайки помельче прошли мимо большой стаей. Вдоль берега тянулись огромные
стаи крупных серых гусей, отдельно держались лебеди, зато длинноногие цапли
и аисты торчали всюду, похожие на сохнущие на палках комья тины.
Над рекой, часто и шумно лопоча крыльями, пролетали бестолковые утки, а
у самых берегов из спокойной воды часто высовывались толстые морды сомов. От
них медленно и величаво расходились круги, похожие на защитные валы
крепостей, а рыбы хватали с камышей стрекоз, жуков, посматривали на
проплывающих уток.
Мелькнула мысль остановиться в этом безмятежном, счастливом месте.
Поставить крепость, вот здесь защитный вал... однако, вот уже неделю за ними
следует пыльное облако, не догоняя, но и не отставая - еще чье-то племя идет
по пятам. Кто знает, не сметут ли они их, не успевших даже вырыть защитный
ров?
- Вперед, - сказал он. - Вперед!.. Напоить коней, и - только вперед.
- Скот устал... напомнил Вехульд осторожно.
- Забить, - велел он жестко. - На новом месте будет сытый, жирный скот,
будут мягкие, изнеженные женщины!
- Или острые мечи и длинные копья, - добавил Громыхало.
Фарамунд метнул в его сторону злой взгляд, но на лице старого воина
было грозное веселье. Он жадно смотрел на далекий горизонт, глаза блестели
молодо и задорно. Теперь спина у него всегда была прямой, а грудь вызывающе
выпячена. Он не страшился ни острых мечей, ни длинных копий, считая в полной
мужской уверенности, что без них даже мягкие, изнеженные женщины
недостаточно сладкая добыча...
У воинов, как в седле во время бесконечного перехода к югу, так и ночью
у костров, где они кичились силой и затевали драки, только и разговоров было
о новых землях на юге, о богатствах, которые там захватят, о знойном солнце
и чистом небе, о нежных роскошных женщинах, которые им достанутся.
Но говорили также и о трусости макшогов, что даже не пробовали дать бой
захватившим эти земли свевам, за что свевы отблагодарили сожжением их
селений, а их самих уложили на землю рядами по всей дороге. Все племя свевов
проехало по их телам, слушая, как музыку, стоны, плач, проклятия, хруст
костей. Колеса повозок до втулок забрызгало кровью. Из макшогов не осталось
ни одного человека!
Приходили вести о пожарах, да и видно было страшное зарево как на
севере, где уже пятый день к небу вздымается стена черного дыма, так и
дальше к западу, где черный дым заметили только вчера, но сегодня это уже
страшный черно-багровый столб, что подпирает грозно темнеющее небо.
- Мы побьем свевов, - доказывал непривычно горячо Громыхало. Никто не
узнал бы в нем недавнего палача, теперь это был старый, умелый боец,
искусный воитель, знаток тактики римлян. - Никто лучше свевов не обороняется
в крепостях, признаю. У них всегда там колодцы с чистой водой, всегда
подвалы полны запасами муки и зерна. Но нам ведь не лезть на стены?
- А почему?
- А зачем? Мы не кочевая орда, что пришла пограбить, и потом уйдет. Это
орда долго стоять под стенами не будет. А мы придем и, как велит наш вождь,
поселимся в долинах. Пусть сидят себе в крепостях! Вода не кончится, но
когда-то да съедят все запасы?
- И что тогда?
- Либо перебьем... в открытом бою мы сильнее, либо... мне кажется, наш
вождь что-то задумал.
Фарамунд слушал эти речи, хмурился. То, что задумал, очевидно. Ему не
нужны головы каких-то там свевов. Ему нужно, чтобы свевы, как и другие,
встали под его руку. Влились бы в его народ или пока стояли отдельно,
неважно. Но со свевами он будет сильнее.
Он пригласил на переговоры знатных свевов, принял радушно, устроил пир,
а потом разрешил им походить по своему лагерю.
К вечеру договорились о свободном проходе через их земли. А к утру, на
пиру, конунг Мирдлихт поклялся, что выделит для своего друга Фарамунда пять
тысяч испытанных бойцов. Более того, он сам поведет их под правой рукой
лучшего из вождей, Фарамунда, на проклятый Рим!
После двухдневного отдыха войско двинулось дальше. Пять тысяч свевов
выступили последними, не успели собраться, но конунг Мирдлихт ехал по правую
руку Фарамунда, недружелюбно поглядывал на Громыхало и Вехульда, старался
оттеснить и верного Унгардлика.
Сегодня день выдался на редкость светлый, с чистым прозрачным воздухом.
Войска растянулись длинными колоннами, пыльные облака уходили за горизонт.
Фарамунд ехал во главе войска, впереди шныряли только отряды-разведчики
Унгардлика.
Слева от дороги медленно проплывала старинная римская крепость.
Чудовищная громадина из каменных глыб вырисовывалась на чистом небе страшно
и зловеще. За высокой стеной поднимались такие же каменные башни, стены
угрюмых домов теснились, громоздились, налезали одна на другую.
Он ошалело вертел головой. Дома и крепости, которые в Галлии, из
дерева, а здесь не просто камень... здесь только камень! Даже верхние этажи,
даже крыша! К тому же город окружен высокой стеной из серого камня. А все
дома за стеной из темного гранита, но выше всех высится странное здание...
он смутно понял, что это и есть храм нового бога, оттуда как раз несется
дивный звон, можно разглядеть, как на вершине башни мечется темная фигурка,
над ней раскачиваются колокола...
С вершины отдаленного холма он наблюдал, как из угрюмого каменного
здания высыпали вооруженные люди.
Командовал крохотный блестящий человечек, криков Фарамунд не слышал, но
невольно засмотрелся, когда тысяча человек задвигалась одинаково, когда вся
железная махина шагала, разворачивалась, одновременно закрывалась щитами,
выбрасывала вперед острия копий, приседала на колено, словно встречая
налетающую конницу...
Как может такая империя отступать под натиском варваров, которые
вооружены едва ли не палками? К тому же мы видим в облаках дивных зверей и
странные бурги, а римляне на все смотрят трезво. Для них облако - просто
облако, не стоящее внимания...
Теперь, вспоминая разрозненные рассказы, он уже начал видеть картину
той необъяснимой странности, когда все народы, дотоле рождающиеся и
умирающие на одном и том же месте, вдруг сдвинулись и пошли, поехали,
двинулись на неведомые земли, словно птицы, ведомые неизвестным зовом...
Первыми начали кимвры и тевтоны, всего за двадцать лет исколесившие
половину Европы, затем пошли свевы, закрепились на среднем Рейне. На верхнем
Дунае, покорив и поглотил кельтов, затем верховья Одера и Эльбы, на средний
и нижний Дунай. Римлян разгромили в Тевтобургском лесу. Прорвали римскую
границу в Маркоманской войне. Алеманы и крохотное племя франков вторглись в
Галлию, Испанию, готы - на Балканы, Вестготы у Андрианополя разбили наголову
римскую армию.
Вестготы вытребовали у могучего Рима для поселения не только Мезию, что
на правом берегу Дуная, но и Фракию, и Македонию. Опустошив Грецию,
вытребовали для поселения еще и Иллирию. Армия Римской империи к тому
времени состояла сама из варваров, а ее лучший полководец гот Стилихон
держался долго, но римляне отблагодарили его тем, что казнили.
Сейчас вестготы вторглись на земли империи, требуя все новых
контрибуций и новых земель. По слухам вожак вестготов Аларих уже близок к
Риму, требует у его хозяев новых земель для поселения готов на территории
империи, требует увеличения жалования - он то служит Риму, то бунтует,
требует льгот для своего племени...
По слухам, из Степи недавно вынырнули страшные гунны, громят бургундов,
свевов, алеманов. Уже вторглись в Галлию, опустошили. Мир трясет, как слабое
деревцо в ураган, что выросло, не зная ничего, кроме легкого бриза. Вот и он
ведет огромное полчище, что растет с каждым днем, к которому присоединяются
отряды молодых героев: все мечтают служить под рукой такого вождя, как он...
Он вздрогнул, навстречу несся Унгардлик с двумя воинами, все трое
махали руками:
- Стоять!.. Стоять!
За спиной Фарамунда мощно гаркнул Громыхало:
- Отря-я-яд, стой!.. Остановиться!
Зычный голос пронесся вдоль всей дороги:
- Стоять!.. Остановиться!
Солнце уже поднялось над горизонтом. Далеко впереди яркие лучи
пронизывали пыльное облако. Фарамунд ощутил, как сердце стукнуло чуть-чуть
чаще. Такое облако поднимается либо от огромного стада скота, либо от
движения большого войска.
Все, кто от летней жары снял доспех, теперь торопливо напяливали,
помогали соседу застегнуть панцирь. Золотые волосы франков исчезали под
железными или войлочными шапками. Кто-то заранее обнажил меч.
Повозки останавливались, возницы настегивали коней, слышалось ржание,
скрип колес. Повозки ставили широкой дугой, защита от конницы, а сверху с
повозок удобно бить как копьями, так и мечами.
Внезапно в пыльном облаке блеснула искорка, потом еще. Искры
разрослись, похожие на излом слюды под солнцем.
Там мог блестеть только металл.
- Бургунды отказались нас пропустить, - повторил Унгардлик в который
раз. - На переговоры не идут. Они сказали, что их честь не позволяет
вступать в переговоры с противниками Рима.
- Они будут воевать, - подтвердил Мирдлихт.
- Но ты же вступил в переговоры?
Мирдлихт холодно улыбнулся:
- Есть разница. Мы силой отняли эти земли у Рима! Потому мы Риму ничем
не обязаны. А бургунды эти земли от Рима получили в дар. С обязательством
защищать рубежи Рима на этом участке. Честь им не позволит нас пропустить.
- Может быть, - предположил Фарамунд. - Им будет достаточно небольшого
сражения?
Мирдлихт понял, покачал головой:
- Нет. Они будут стоять до последнего человека, но нас не пропустят.
Они сами долго воевали с Римом, но если дали ему слово, то...
- Понятно, - сказал Фарамунд с великой неохотой. - Тогда бой!
Он старался избегать сражений. Юные воины грезили кровавыми битвами,
где обретут честь и славу, а он чувствовал, что самое правильное решение -
это быстро захватывать город, хватать там золото, драгоценности, оружие или
одежду, все это бросить на телеги и поспешно двигаться дальше. Да, в городе
останется много ценного, но всего не схватить: достаточно и того, что за
первые пару суток удается изнасиловать всех женщин, напиться, а порой и
искупаться в вине, что хлещет из разбитых винных бочек.
За спиной пыльное облако не останавливается. Следом упорно двигаются
лохматые люди, похожие на зверей. Они не слезают с седел, там пьют и
испражняются, они едят сырое мясо, едят убитых врагов, в то время как
благородные франки всего лишь потребляют печень убитых ими воинов, да и то
не от голода, а по воинскому обычаю. Те степные люди даже не грабят, они не
знают цену золота или чашам из золота, они не отличают красивую женщину с
золотыми волосами от своих кривоногих ведьм, они просто сжигают все дома на
пути, а женщин убивают, даже не подумав изнасиловать по праву победителей...
Они убивают всех, они рубят сады, так как никогда не видели фруктовых
деревьев! Это и есть то, что оседлые народы называют концом мира.
Его собственное войско в последнее время жило и развивалось как бы само
по себе. Руководили им его военачальники, но можно ли, в самом деле, на
кого-то положиться полностью? Громыхало - старый воин, достаточно умелый, но
слишком боится состариться и умереть немощным... сам же его когда-то этим
напугал. Вехульд - отважен, первым бросается в бой, последним из боя
выходит, но чересчур увлекается. Если бы не его чудовищная ловкость и
везение, уже быть бы убитому...
Быстро растет молодой Унгардлик. В меру молод, но уже со своим легким
отрядом побывал везде, провел сотни боев, его любят, ему верят, за ним идут.
Где как клич звучит его имя, там врагов бросает в дрожь, а у своих
прибавляется сил.
- Лучники на повозки! - велел он. - Громыхало, поставь свою тяжелую
конницу на левый фланг!.. Вехульд, ты на правом. Я возьму с собой
ополченцев, выступлю в центре.
- Рекс, они никудышные вояки!
- Вот и хорошо, - недобро сказал Фарамунд. - Нас сразу сомнут, они
отступят... а то и побегут. Вы ударите с флангов.
Он поймал на себе пристальный взгляд Громыхало. Но старый воин смолчал,
не спросил, что будет с самим рексом, если ополчение дрогнет и бросится
бежать к повозкам. Достоинство и воинская гордость не позволят рексу бежать
с остальными, но против скачущей конницы не устоит ни один герой...
Летописцы подробно описали это сражение. А барды сложили победную
песнь. Старые воины утвердились во славе и доблести, а молодые герои впервые
удостоились сдержанных похвал от старых богатырей.
Удивительно синее небо, чистое не только от туч, но даже от белых
облаков, много раз темнело от туч выпущенных стрел. От звона тысяч мечей,
стука стрел о щиты и диких криков людей и коней глохли люди, земля размокла
от крови, а ручьи вздулись.
В разгар сражения в спину франкам внезапно ударили свевы. Сам Мирдлихт
повел их в бой, и немало франкских богатырей пало от его длинного меча.
В этот страшный час, когда решалось, быть франкам или не быть, Фарамунд
велел выпрячь из телег коней, и, посадив на них всех возниц и всех раненых,
кто только мог держать в руках оружие, бросил их, в свою очередь, в спину
свевов.
Поле боя несколько раз переходило из рук в руки. Наконец бургунды
перешли к обороне. Дрались умело и хладнокровно, их сильнейшие богатыри
встали по кругу спина к спине, удерживали натиск рассвирепевших франков.
Когда перед ними вырос вал трупов, они вынужденно отступили, чтобы на них не
бросались сверху.
Фарамунд рубился в передних рядах. Именно он прорвал оборону
бургундских богатырей, а за ним бросились разъяренные Громыхало, Вехульд,
сильнейшие герои франков.
Бургунды дрались отчаянно, ни один не отступил. Последнего рубили со
всех сторон, а залитый кровью гигант долго ревел и отбивался выщербленным
топором, но постепенно голос слабел, а кровь заливала его из множества ран.
Наконец, Громыхало метнул молот. Удар в лоб был страшен, гиганта опрокинуло
на спину, и копьями его пронзили сразу с трех сторон.
В стороне из окружения вырвалась группа всадников. Фарамунд видел, как
Унгардлик вылетел из седла, перекатился в пыли, мимо прогрохотали конские
копыта. На миг его закрыло пылью, но тут же он отбежал на четвереньках, а
пятеро конных, бешено настегивая коней, понеслись к лесу.
Фарамунд вскипел, в переднем узнал предавшего их союз конунга
Мирдлихта. Унгардлик бросился за своим конем, тот пугливо отбегал, несколько
пеших франков бросились за всадниками.
- Догнать! - вскричал Фарамунд страшно.
Он столкнул с седла ехавшего мимо немолодого франка, вскочил на коня и
быстро погнал его за убегающим Мирдлихтом. Тот несся во весь опор, Фарамунд
застонал от злобы, если уйдет в лес, то опять не поймать его врага...
Слева быстро вырастал храм нового бога. Маленький, приземистый, но в
отличие от всех домов этот сложен из камня, тем самым выглядит пугающе
несокрушимым, почти монолитным. Построенный едва ли не на болоте, он
медленно погружается в трясину, но на земле сменится еще не одно поколение,
пока утонет в грязи полностью.
Мирдлихт миновал храм, его конь несся как птица. Фарамунд взвыл,
предатель уходит, а в лесу его уже не достать...
На опушке леса засверкали искры. Не веря глазам, он увидел, как на
открытое место выезжают потрепанные всадники. В руках копья, у многих на
головах настоящие шлемы. Они выплескивались из леса волна за волной, а
передний отряд уже на рысях шел в их сторону.
Мирдлихт тоже заметив новых противников, начал придерживать коня.
Фарамунд со злой радостью видел, как конунг бросал по сторонам затравленные
взгляды. Сзади настигает Фарамунд, путь к лесу отрезан его людьми, справа
болото, слева тоже перехватят люди Вехульда.
Внезапно он повернул коня и пустился обратно. Фарамунд выхватил меч, в
голове блеснула безумная надежда, что конунг вздумал сразиться с ним лицом к
лицу, однако тот подал коня влево, понесся в сторону маленького храма нового
бога, Христа.
Фарамунд повернул коня за ним, а Мирдлихт соскочил наземь, ринулся к
двери. Конь Фарамунда галопом доскакал до брошенного коня, когда Мирдлихт
распахнул дверь и вбежал в полутьму храма.
Фарамунд соскочил уже с мечом в руке. Сзади догнал крик:
- Стой!.. Фарамунд, остановись!
За ним бежал Вехульд, следом спешили, кто на конях, кто пешим, местные.
Фарамунд видел раскрытые в крике рты, вытаращенные глаза. Он остановился на
пороге, в полутьме видно было, как Мирдлихт добежал до небольшого
возвышения, упал на колени, обхватив обеими руками это, видимо, священное
место.
Право убежища, мелькнуло у него в голове со злобой. Как во всех храмах,
даже самых древних, преступник мог спастись, припав к стопам статуи
божества.
Он сунул меч в ножны, рассудив, что если с обнаженной сталью негоже
входить в храм, так можно войти безоружным и удавить гада голыми руками, но
сзади все нарастал крик, топот, гам, он остановился и ждал.
Вехульд доскакал первым, крикнул с великим облегчением:
- Как хорошо, что ты не вошел!
- Но тварь надо уничтожить, - сказал Фарамунд зло.
- Рекс, - сказал Вехульд предостерегающе. - Это племя окрещено еще три
поколения тому. Здесь на треть римская кровь, они поклоняются этому богу.
- И что же?
- Негоже их дразнить!
- Крепки в вере? - спросил Фарамунд.
- Еще как!
Глава 25
Остатки его отборного отряда расположились на отдых прямо перед храмом.
Двое-трое воинов все время сторожили дверь, остальные разожгли костры,
жарили мясо, чинили доспехи.
Фарамунд дал войску недельный отдых. За это время из северных земель
Галлии подойдет обещанное пополнение.
Из окрестных сел постепенно стягивался народ. Все почему-то стремились
войти в храм, готовы были бросаться на выставленные копья.
Фарамунд выехал на коне навстречу толпе. На него смотрели недружелюбно,
но без той ненависти, что встречал у противника. Что-то во взглядах этих
людей было иное... странное спокойствие, что казалось равнодушием, если не
презрением к гибели.
Он вскинул руку.
- Приветствую всех! - сказал он мощно. - Я уважаю вашу веру. Как
видите, я не вошел в ваш храм с оружием. Негоже статуи богов обагрять
кровью...
Высокий бородатый поселянин сказал с поклоном:
- У нас нет статуй, у нас они стали иконами. Но иконы тоже нельзя
обагрять кровью. Господь велит прощать... э-э... а также подставлять левую
щеку, когда бьют по правой...
Фарамунд усмехнулся:
- Я тоже знаю вашу веру. И сам готовлюсь ее принять. Но в Писании
сказано: не мир я принес, но меч!.. Предательство ни в какой вере не
прощаемо. Иуда предал, был наказан.
- Он был наказан не людьми, а Богом! - возразил мужик.
Фарамунд покачал головой:
- А вам не стыдно все складывать на своего бога? Помочь ему не хотите?
Какие же верные рабы? Я не бог, но за мной вон какая армия идет!.. А вы?..
Станьте же орудиями замысла своего бога! Исполните его волю. Все, что вы
сделаете, это и есть его воля. Ведь ни один волос не падет с головы, ни один
листок с дерева без его воли?
Они стояли в молчании, раздумывали, тихонько переговаривались. Фарамунд
сам чувствовал затруднение, о богах как-то не думал, но, к счастью, со
стороны дороги раздались крики.
Из дальнего пыльного облачка вынырнула четверка богато украшенных
коней. Они тянули роскошную повозку, следом несся отряд таких же богато
одетых воинов в блестящих на солнце доспехах.
Повозка остановилась, не доехав до храма с десяток шагов. Двое ухватили
коней под уздцы, Из толпы вышел немолодой человек с совершенно седой головой
и такой же белой короткой бородкой, открыл дверцу и протянул вовнутрь руку.
Из полумрака закрытой повозки высунулась такая же немолодая женщина.
Мужчина помог ей спуститься на землю. Она выпрямилась, в толпе заговорили,
начали опускаться на колени.
Остались стоять только люди Фарамунда, но он видел по их лицам, что и
они готовы последовать примеру поселян, таким величием и властностью повеяло
от этой женщины. Она смотрела гордо, запавшие глаза лихорадочно блестели, а
темные круги под глазами только придавали вид много думающего и страдающего
человека.
Фарамунд смотрел на престарелую мать Мирдлихта почти с сочувствием.
Внучка великого воина и дочь воина, она была выдана замуж за доблестного
воина, а затем рожала воинов, гордилась их доблестями, славой, воспитывала в
духе доблести и подвигов. Почти все погибли в боях, но погибли со славой, а
внуки только начинали путь с оружием в руках, но она уже гордилась их силой
и мужеством.
Вокруг все пропитано воинской славой предков, никто никогда не запятнал
свой род... и только этот последний сын, Мирдлихт, предал свое племя.
Она коротко взглянула на него, голос ее был чистый, сильный, с едва
заметной ноткой усталости:
- Спасибо тебе, конунг Фарамунд, что известил! Как видишь, я даже не
успела переодеться...
Он сам видел по загнанным коням, по ее измученному лицу, что за двое
суток повозка не останавливалась больше, чем на несколько минут, пока меняли
коней.
Поклонился, помня, как ее здесь чтут и как местные ревниво следят за
каждым его движением:
- Приветствую тебя, доблестная правительница. Пути богов неисповедимы,
но мы следуем им, как можем. Прости, но мы преследовали изменника, чье имя я
не хочу произносить вслух. Я чту веру нового бога, и... сам собираюсь ее
принять. Однако я чту и старые законы наших народов. Зло и предательство
должны быть наказаны. Однако в твоем присутствии я не осмеливаюсь судить,
ибо я молод... и знаю так мало! А вот ты...
Он снова поклонился, отступил и встал в один ряд с простонародьем.
Сбоку кто-то толкнул в бок, он скосил глаза на довольного Вехульда. Тот
прошептал:
- Ну и хитрая же ты змея...
- Ш-ш-ш, - ответил Фарамунд.
Старая женщина неотрывно смотрела в сторону распахнутых дверей в храм.
У входа по-прежнему стояли люди Фарамунда, мечи наготове, но все смотрят в
эту сторону, никто не смеет переступить порога.
На лице женщины отражалась сильнейшая борьба. Фарамунд видел, как
напряглись скулы, а дыхание матери конунга участилось. Ему показалось, что
она вот-вот потеряет сознание. Седоголовый встал с нею рядом, она оперлась о
его плечо, обвела собравшихся долгим взглядом.
- Никто не войдет в храм, - сказала она, наконец. Голос ее был низким,
страдающим. - Святилище Иисуса Христа не должно быть осквернено блеском
мечей и видом пролитой крови.
Вехульд нахмурился, но Фарамунд смотрел неотрывно, ждал. Вехульд
шепнул:
- Ты не вмешаешься?
- Тихо, - шепнул Фарамунд. - Не верю, что старая вера испарится как
туман...
Мать конунга передохнула, лицо ее побледнело как мел. В глазах стояла
кричащая боль, а голос стал хриплым от страдания:
- Но никто и не выйдет из этого храма.
За ее спиной всадники переглянулись, подали коней назад. Двое разом
повернули коней и умчались в сторону крепости. Женщина пошатнулась, седой
человек подхватил ее под руку. Сзади поддержали, принесли стул, но она
покачала головой, кивнула на повозку.
Когда коней развернули, а повозка уже медленно двинулась в обратный
путь, навстречу уже катила телега, нагруженная ровно отесанными глыбами.
Вехульд смотрел расширенными глазами, а Фарамунд, догадавшись по какому-то
странному наитию, подумал, что новая вера закладывает себе опасный
прецедент: карать без пролития крови... Но карать. Карать страшно и
беспощадно.
А угрюмые дикарщики начали закладывать глыбами дверной проем. Им подали
в ведре раствор из яиц и творога, что скрепляет камни крепче самих камней.
Стена росла, а когда дыра осталась едва ли для двух камней, изнутри вроде бы
раздался крик страха и отчаяния.
Толпа наблюдала молчаливая и торжественная. Происходило событие, память
о котором будет передаваться из поколения в поколение. Язычница-мать должна
осудить собственного сына на смерть, но христианка не может пролить кровь
рода человеческого, да еще в церкви...
Да, отныне церковь будет карать без пролития крови.
За неделю войско залечило раны, а с приходом пополнения стало даже
крупнее, чем было до сражения.
Да, в битве полегла треть войска, но племя бургундов, загородившее им
дорогу к югу, было истреблено полностью. А те, что остались в дальних селах,
в основном - женщины и дети, отныне станут франками.
Погибших было столько, что Фарамунд велел не возиться с похоронами. На
поле битвы собрали оружие, с мертвых сняли доспехи, одежду, а мертвых
оставили в долине, на опушке и в лесу - кого где застала гибель.
- Все дрались достойно, - определил Фарамунд. - И наши герои, и
бургундские воины! Но негоже своих захоронить, а бургундов оставить на
поживу лесному зверью!.. Пусть боги видят нашу справедливость.
Громыхало пробурчал:
- А как же они явятся в Асгард с обгрызенными волками лицами?
- Ну... в полдень, как все знают, все раны заживают. Можно драться
дальше. А если кто христианин, то и вовсе возносится в их чертоги... в виде
пара. Без тела вовсе.
Громыхало посмотрел подозрительно.
- Ты все чаще говоришь о вере Христа.
- Посмотрим, посмотрим, - ответил Фарамунд с неопределенностью в
голосе. - Это вера хороша... во многом.
Поздней осенью весь Люнеус облетела весть, что рекс Фарамунд
возвращается. Проведет ли всю зиму в Люнеусе, или же просто решил объехать
свои города и крепости, никто не знал, но челядь с удвоенным усердием
чистила, скребла, мыла, начищала медные подсвечники и светильники.
Тревор буквально помолодел от такой новости. Брунгильда сжалась, когда
Клотильда прощебетала веселым голоском, что сам могущественный рекс изволит
посетить их бург. Служанка ее старшей сестры Лютеции так и осталась жить в
Люнеусе, уже не столько служанка, сколько память неутешным Тревор...
