Юрий Никитин. Фарамунд
страница №6
...ть, то чтоб тряпку повесили зеленую. Если гости - голубую.Если ничего не изменилось, то...
Ветер свистел в ушах. Грудь раздувалась, то ли от вбитого туда плотного
воздуха, то ли от безумной надежды увидеть в своей крепости самую чистую и
нежную девушку на всем белом свете.
Их заметили издали, ворота открыли сразу, не дожидались, пока
остановятся, хозяин страшен в гневе, Фарамунд погнал коня к своему дому.
Сердце затрепетало, у коновязи мерно потряхивали торбами, подвязанными
к мордам, знакомые кони Тревора и Редьярда. Все двери подвалов настежь, а
когда Фарамунд соскочил на землю, из дальнего показалась приземистая фигура,
за ней вторая, такая же медведистая, словно два лесных зверя покидали
берлогу. Оба одинаково остановились на пороге, одинаково прикрыли глаза от
яркого солнца.
Громыхало заметил Фарамунда первым, радостно заорал:
- А, хозяин!.. У нас гости! Я тут показываю, где что лежит...
- Разумеется, - сказал Фарамунд саркастически, - начал с самого
интересного. Добро пожаловать, Тревор. Что-нибудь успели увидеть еще?
От обоих пахло вином мощно, одуряюще, словно искупались в бочках, хотя
одежда сухая, только на груди мокрые пятна, да кончики усов вытянулись
сосульками.
Тревор прогудел:
- Да нет... Твой управляющий успел показать все. А сюда заглянули
напоследок. Просто промочить горло. Надо сказать, хорошее у тебя хозяйство,
Фарамунд.
Он по-прежнему не называл его ни хозяином, ни господином, но Фарамунд
жадно ухватился за похвалу:
- В самом деле, хорошее?..
- Точно, - сказал Тревор. - Можно подумать, что ты до потери памяти
был... или бывал управляющим. Все умело сложено, ничего не забыто. В такой
крепости жить можно.
Фарамунду показалось, что старый воин вложил в последние слова
добавочный смысл. Он спросил торопливо:
- Ты это передашь Лютеции?
Тревор прямо посмотрел ему в глаза:
- Если ты еще не отказываешься от своих слов... мы с Редьярдом сегодня
же начнем уговаривать ее переехать сюда. Нехорошо это говорить, но
покровительство Свена ее тяготит больше, чем меня или Редьярда. А нам он,
если честно, уже поперек горла. Никому не нравится, когда попрекают куском
хлеба!
Из дома вышел Редьярд. Заколебался, увидев Фарамунда. На холеном лице
быстро сменялись недовольство, унижение, даже злость, но когда подошел
ближе, лицо было бесстрастное, а голос прозвучал ровно:
- Вообще-то наши мечи - неплохая защита за кров, который он
предоставил. А за хлеб и мясо мы всегда платили сами!
Он тоже никак не назвал Фарамунда, но тот и не собирался спугивать
удачу, кивнул сочувствующе, сказал Тревору:
- Если вы сумеете уговорить Лютецию принять эту крепость... в дар, я
просто покину ее, чтобы не тревожить.
Редьярд поперхнулся, а Тревор вытаращил глаза. Громыхало хмыкнул,
молодецки расправил плечи, уже понял. Тревор спросил:
- Я что-то туго соображаю сегодня...
- У меня людей, - объяснил Фарамунд, он придумывал на ходу, надо бы
говорить медленнее, взвешивать каждое слова, но слова полились бурным
потоком: - уже втрое больше, чем надо для обороны этой крепости. И все ищут
с кем бы подраться. Меня уговаривают двинуться дальше на юг. Там города
богаче, люди толще, а сливы крупнее. Эта крепость останется вам, точнее -
Лютеции. Я оставлю людей достаточно, чтобы все работало. Если хотите, то
заберу с собой, а вы поставите своих... У вас, правда, всего шестеро, но
остальных можно набрать в окрестных селах.
Глаза Тревора заблестели. Редьярд слушал недоверчиво, Фарамунд все
время чувствовал его ощупывающий взгляд.
- Ты слишком щедр! - воскликнул Тревор. - Редьярд, вели подать коней.
Мы сейчас же возвращаемся в крепость. Пусть меня черти утащат в свое царство
и сделают рексом над всеми рогатыми, если я не сумею уговорить Лютецию!
Редьярд, не говоря ни слова, пошел к коновязи. Фарамунду его походка
показалась легкой, чуть ли не подпрыгивающей.
От возбуждения он не находил себе места. Он не мог ни сидеть, ни
лежать, даже в седле быстроногого коня хотелось соскочить и понестись
впереди, ибо все такие медленные, спят на ходу, а там впереди Лютеция!
- Рекс, - сказал Громыхало предостерегающе. - Рекс!.. Опомнись?
Фарамунд остановился, голова его повернулась с такой скоростью, что
хрустнули шейные позвонки:
- Что?.. Ты о чем?
- О том же, - пробасил Громыхало. - Возьми себя в руки.
- Что?.. А, ты о... Слушай, я так рехнусь. Крикни, чтобы оседлали мне
моего Ворона. Если хочешь, езжай со мной.
Громыхало кивнул:
- Конечно, поедем вместе. А куда?
Фарамунд засмеялся:
- Ты хорош, хорош! Даже не спросил, куда. А если в преисподнюю?
- Ну что ж, - ответил Громыхало мужественно, - и там поставим свой
бург, отвоюем земель... Это ж здорово: иметь целое войско демонов!
Но когда бодрые застоявшиеся кони вынесли их как ветер за ворота,
Громыхало забеспокоился:
- А куда это нас прет?
За ними мчалась только личная дюжина всадников, лучшие из лучших, их
отобрал сам Громыхало.
- А что вдруг забеспокоило?
- В той стороне только городок Люнеус, - ответил Громыхало с
беспокойством. - А там настоящий римский гарнизон. Если уж его брать... хотя
не понимаю, зачем он нам, то там наши двенадцать человек, гм... Там и
двенадцать тысяч будет мало!
Всадников он оставил в лесу, а сам, одевшись простолюдином, отправился
к городским воротам пешком. Громыхало не пожелал оставить рекса одного, и
теперь сопел и пыхтел рядом, бурчал, что если уж так не терпится убить
время, то можно напиться как свинья, вот неделя-другая и пролетит
незаметно...
Сперва они увидели городскую стену. Фарамунд почувствовал, как ноги
становятся ватными, а в сердце заползают страх и уважение. Стены из камня,
из настоящих массивных глыб, неизвестно какой силой встащенных один на
другой. И так на высоту в три человеческих роста!
Дорога привела к вратам, две башни по бокам, створки ворот распахнуты
широко. Фарамунд покрутил головой, отыскивая стражей, Громыхало пихнул в
бок:
- Они в башнях. Наблюдают.
Стараясь не привлекать внимания, они прошли в город, и тут Фарамунда
тряхнуло снова. Подошвы ступали по ровным каменным плитам. Вся площадь
покрыта твердыми широкими плитами, дома - тоже из камня! - вырастают прямо
из этого серого гранита. А дома в два этажа и в три, а в самом центре
возвышается огромный дом в четыре этажа, окна широкие, крупные, без ставен,
так что днем в комнатах светло, а в безоблачную ночь можно увидеть звезды.
На миг в сердце кольнула острая зависть, ибо сразу представил себе
Лютецию не в деревянном доме, который вдруг начал казаться вовсе не... самым
лучшим, а вот в этом большом каменном! Там на самом верхнем этаже даже
широкий выступ, видно кресло: кто-то иногда сидит, посматривает сверху на
город, а если позволяет погода, видит далекие закаты и восходы солнца!
- Куда пойдем? - бухнул в его мысли, как камень в воду, тяжелый голос
Громыхало. - Лучше на базар...
Фарамунд поморщился, очарование улетучивалось, он здесь, а не рядом с
Лютецией смотрит с высоты на мир.
Спросил зло:
- Что мы там потеряли?
- Да все идут на базар.
- Не все...
Он жадно всматривался в лица встречных. Римлян от франков отличал
сразу: несмотря на одинаковое солнце, римляне холенее, медлительнее,
спокойнее. Франков выделял не только по огромному росту, но и по резким
движениям, быстрым поворотам головы, цепким и дерзким взглядам. В них кипела
жизнь, они готовы тратить ее даже на постоянные и бесцельные драки друг с
другом, в то время как римляне уважительно раскланиваются со всеми, хотя он
видел брезгливые гримасы, недовольство в глазах.
Римляне держались степенно и величаво. Даже дети не резвятся, а как
маленькие старички, гуляют спокойно, либо сидят рядышком на чистой скамейке,
сами чистенькие и ухоженные, в нарядных кукольных одеждах. Если и хохочут,
то тоже правильно: красиво и мелодично, никакого визга...
Этот городок, думал он напряженно, и от этой мысли волосы поднимались
дыбом, находится в Галлии, на земле галлов, которую сейчас затопили племена
франков. Островок во враждебном море! И все же здесь богатство и роскошь
римлян бросаются в глаза... А что же тогда, что в самом Риме? Какие же горы
злата там? Какие статуи возвышаются над самым главным из всех городов мира?
Нарядные горожане разгуливали парами и группками, беседовали. На
Фарамунда и Громыхало поглядывали с благожелательным любопытством, как на
огромных диких зверей.
Так вот почему их не побили, не захватили их город, не сожгли! Римляне
не враждебны! Может быть, когда-то, когда явились впервые, они и шли с огнем
и мечом, но сейчас на всех смотрят, как на младшую родню. Бедную родню,
неразвитую, ничего не умеющую, но все же не враждебную. А франки в ответ...
на то и франки, тоже не бросаются оскорблено бить и крушить все подряд. В
этом сила нынешних римлян. Они умнее, они многое повидали, многое знают...
неизмеримо больше знают! И они готовы этим щедро делиться.
Да только надо ли мне, чтобы со мной делились, мелькнуло в голове злое.
Почему я должен оримляниваться? Почему должен становиться таким же
кругленьким и сытеньким?
На городской площади под одобрительные выкрики двое римлян... или,
скорее, федератов, раздели толстую молодую женщину, показывали, что можно с
нею проделывать по-сарацински, по-египетски, а вот как пользуют женщин тупые
лангобарды...
Народ ржал, женщина хохотала, ее молодое белое тело бесстыдно
колыхалось. К двум легионерам пытался пристроиться горожанин в богатой
одежде, не получалось, тогда он, распаленный, сорвал с пояса кошель и
торопливо достал горсть монет.
Фарамунд не стал досматривать, прошел вдоль каменных домов. Ноги и
здесь ступали по широким плитам. Голова кружилась от недоумения: даже
площадь, простую городскую площадь замостили камнями! Да не просто
замостили, а обтесали, выровняли, подогнали - лезвие ножа не просунуть между
плитами. Ходишь, как по дворцу! А что же у них в домах?
Сзади раздались крики. Он оглянулся, инстинктивно шаря по поясу, где в
ладонь должна скользнуть рукоять меча. Пальцы ощутили пустоту, но на
площади, где прилюдно развлекались с женщиной, на огромную бочку взобрался и
встал в красивую позу, тучный человек в тоге. Ему орали, хлопали в ладоши,
кто-то швырнул цветы.
Громыхало тянул дальше, ему жаждалось на базар, но Фарамунд придержал,
заинтересовавшись. А человек поворачивался перед толпой, воздевал руки,
потрясал ими, ему кричали восторженно, он поклонился с достоинством и,
откинув гордо голову, прокричал:
- Квириты!.. Достойные граждане великой империи римлян! Доколе будем
терпеть засилье варваров?.. Они же недочеловеки!.. Наш префект идет у них на
поводу, стесняет наши свободы!.. Права человека ущемлены! Он посмел
запретить храмовую проституцию, так как это оскорбляет чувства варваров...
но что нам варвары?.. Мы вольны совокупляться как в храме, так и на
улицах!.. Как с женщинами, так и с животными, ибо все мы - дети великого
Зевса! Он сам в виде быка покрыл Непеду, в облике жеребца - Шедулу, а
лебедем - Леду!..
Народ на улице заорал одобрительно:
- Верно! Верно говоришь!
- Правильно!
- Вернуть права человека!
- Вернуть права граждан!
- Да погибнет мир, но пусть свершится справедливость!
Оратор перевел дух, закричал громко и пронзительно, ибо подходили еще
заинтересовавшиеся, надо докричаться до всех:
- Все, что естественно, не позорно!.. А наш префект в угоду варварам
пытается... да-да пытается!.. Честь - это выдумка варваров!.. Самое ценное у
человека - его жизнь, только цивилизованные народы знают ее высшую цену!.. А
для спасения жизни ничего не жалко отдать или потерять. Пусть префект сам
берет оружие и защищает врата крепости!.. Для цивилизованного римлянина нет
такого понятия, как трусость. Трус... он остается жить! Потом он приходит к
жене погибшего героя, тащит ее в постель, пользует ее и ее детей, их коз и
собаку!.. Это для тупых варваров он трус, а мы, просвещенный и мудрый народ,
называем его правильно: благоразумным, мудрым, впередглядящим!.. Так не
будем же уподобляться варварам, как хочет префект!.. Если варвары придут, то
пусть берут крепость. Лучше жить на коленях, чем умереть стоя!
Фарамунд ощутил странное головокружение. В груди нарастало смятение.
Оратор говорит отвратительные вещи, но говорит... правильно. В войнах всегда
гибнут лучшие, а трусы... трусы обычно выживают. И хотя их изгоняют свои же
сородичи, но все же трус остается жить, он ходит по земле, ест жареное мясо,
ласкает женщин, ему светит солнце, поют птицы...
По коже пробежали отвратительные мурашки. Что-то было отвратительное в
этих правильных мыслях, что-то глубоко порочное, мертвящее, а не спасающее,
он не понимал, но шерсть встала на загривке дыбом, из горла вырвалось
звериное рычание.
Громыхало упорно тащил к рынку. Там, по его словам, столько всего, что
глаза разбегаются. Фарамунд, у которого глаза и так разбегались, уперся.
- Погоди, - попросил он. - Дай понять...
- Да что понимать? Вон на рынке...
- Мне уже достаточно, - оборвал Фарамунд. - Теперь надо переварить.
Иначе можно подавиться...
Громыхало вытаращил глаза, но вождь выглядел серьезным, челюсти
стиснуты, а глаза смотрят сквозь стены, словно зрят бессмертных богов.
А Фарамунд шел медленно, старался вжиться, понять, посмотреть на мир
глазами горожан, будь это римляне или местные франки, что родились в этом
городе или пришли на службу.
Со стен города видно, что черные столбы пожаров вдали ширятся. В
крепости некоторые, как заметил Фарамунд, влезали на крыши, тревожно
перекрикиваются. Он уловил обрывки разговоров, что на этот раз с севера идет
вождь варваров, который не знает пощады даже к своим, а захваченных римлян
подвергает таким жестоким пыткам, что несчастные сходят с ума гораздо
раньше, чем к ним приходит смерть.
Похоже, больше всех сегодня зарабатывали лодочники. С той стороны город
упирался в реку, многие из этих, которые больше всего на свете ценят жизнь,
спасались бегством.
Фарамунд не поверил глазам, когда прямо на виду у всех в городе
начались грабежи. У главного склада перебили охрану из двух престарелых
легионеров, выбили двери. Народ радостно растаскивал мешки с зерном, соль,
сушеные фрукты, амфоры с маслом. Рядом вспыхнул пожар, но никто не бросился
гасить, как поступил бы любой франк, хотя огонь угрожал перекинуться на
склад, а потом и на дома.
Наконец на колокольне тревожно зазвучал набат. Горожане, пользуясь
слухами о подходе варваров, хватали прямо на улицах сборщика налогов, судью,
избивали, кому-то привязали к шее огромный камень и потащили на стену,
кто-то заорал, что знает, где живет самый богатый ростовщик...
Громыхало в возбуждении толкнул Фарамунда в бок:
- Смотри, смотри! Сейчас начнется.
- Что?
- Видел куда проскакал легат?
Богато одетый всадник пронесся через площадь к угрюмого вида длинному
зданию из тяжелых грубо отесанных глыб. Навстречу выскочил коренастый
человек в блестящем медном шлеме и медных латах, но с голыми ногами. Вместо
привычных штанов на нем легкомысленно колыхалась юбочка, похожая на детское
платьице.
Всадник спрыгнул на землю, он тоже оказался в таком же детском
платьице. Фарамунд преисполнился к ним к обоим презрением. Это - римляне?
- Что такое схола?
- Барак, - объяснил Громыхало непонятно. - Ну, казарма, ясно?
- Нет.
- Ну, место, где живут солдаты.
- Солдаты?
- Воины. Легионеры. И не только легионеры. Смотри!
Из каменного здания выбегали вооруженные мужчины. Выбегали быстро,
красиво, ни один не толкнул другого, хотя их десятки... уже сотни!
Послышался властный крик, легионеры выстроились в считанные секунды. Щиты
сомкнулись краями, острые мечи как жала высунулись в щели между щитами. Вся
манипула выглядела огромным железными животным.
На глазах изумленного и очарованного Фарамунда встали в четыре ряда,
замерли, нечеловечески ровные, красивые такой свирепой мужественной
красотой, что у него от волнения затряслись руки, а на глаза едва не
навернулись слезы восторга.
Легат вскинул руку, гордый и красивый. Теперь даже дурацкое детское
платьице не казалось уродливым. В легате и всем войске была страшная мужская
красота. Послышался короткий вскрик, словно грубо гавкнул огромный пес. Ряды
дрогнули, качнулись и разом двинулись от схолы, шагая в ногу так дружно, что
вся каменная площадь разом вздрагивала и раскачивалась.
Снова короткий вскрик, весь страшный монолит внезапно густо порос
длинными копьями. Наконечники показались Фарамунду настолько длинными и
широкими, что походили на мечи с непомерно длинными рукоятями.
Он с испугом смотрел на эту шагающую стену. Страшные своим
нечеловеческим единством, легионеры двигались как одно существо, Он внезапно
ощутил в их выучке те бесчисленные войны, которые тысячи лет вела и
неизменно выигрывала империя. Что можно противопоставить такой страшной
силе?
Он с ужасом искал... и не находил.
- Ну, как тебе? - спросил Громыхало довольно
- Крас-с-сота...
- То-то, - сказал Громыхало, словно он был легатом этого прекрасного
войска. - Ты еще увидишь, как они дерутся!
- Представляю...
- Представлять будешь потом. Это надо видеть.
Манипула двигалась как чудовищный дракон, весь в плотной чешуе щитов и
с длинными смертоносными сариссами. Даже не дракон, а гигантская многоножка,
чьи кованые сапоги заставляют вздрагивать землю ударами в такт.
Легионеры повернули за угол точно и согласованно, не теряя строя, это
выглядело как будто длинная панцирная многоножка двигается легко и свободно.
Народ на площади разразился гневными криками. Навстречу легионерам
выбежали молодые парни, на ходу раскручивая над головой пращи. Тяжелые камни
вспорхнули над головами, как вспугнутые воробьи. Воздух залопотал подобно
порванному парусу. Камни с сухим стуком били в щиты, шлемы, а один легионер,
не успев вздернуть щит, опрокинулся навзничь с кровавой кашей на месте лица.
Фарамунд увидел, что дыра на месте легионера тут же затянулась, как
затягивается отверстие в ряске от брошенного в пруд камня.
Стена щитов надвигалась, даже не качаясь при каждом шаге. Легионеры шли
в ногу, нечеловечески тяжелые, страшные.
Из домов выбегали люди, в руках у кого праща, у кого меч, копье,
дротик. Фарамунд изумился, когда ему сунули в руки широкий неуклюжий щит, а
совсем дряхлый старик протянул ему короткий меч:
- Покажи им! Покажи!
Громыхало уже был с мечом, таким же точно коротким, похожим на нож для
разделки рыбы, злобно и насмешливо кривил губы. Толпа ощетинилась
разновеликими копьями, дротиками, прикрывалась щитами. Все, как понял
Фарамунд, местные франки, что живут в городе, служат римлянам, платят им
подати, но не уходят, как поступили бы настоящие вольные франки, а просто
требуют от своих хозяев все больше и больше жратвы, вина, развлечений,
свобод...
Ровная стена легионеров надвигалась, кое-где соприкоснулись с толпой,
оттеснили. Фарамунд с дрожью в теле смотрел в узкую щель между квадратными
щитами и металлическими шлемами. Глаза легионеров смотрели в него холодно и
равнодушно, как глаза ящерицы или большой рыбы.
Он выставил щит, круглый, деревянный. Легионер сделал шаг вперед, а с
ним и вся стена щитов, Фарамунд ощутил толчок, который отбросил назад с
такой неодолимой силой, что едва не опрокинулся на спину: на его щит давила
вся стена сцепленных краями щитов легиона!
Римлянин жал щитом, умело перенося вес тела на правую ногу, но
равновесия не терял. Он знает, а теперь видел и Фарамунд, что пока строй
един, то с самим легионером ничего не случится. Если же нажать так, что
каким-то чудом заставить легионера отступить на шаг, то сосед легионера
справа молча сунет лезвием в левый бок, этот так же молча переступит через
труп тупого варвара, и стена двинется дальше.
Вот почему эти железные легионы прошли победным шагом по всем землям и
народам! Они даже не вступили в бой, здесь ведь свои горожане, просто идут,
а вся огромная толпа, где народу впятеро больше, бессильно пятится! Рядом с
ним натужно сопит и отступает шаг за шагом могучий, как бык, Громыхало, кто
бы его заставил попятиться! - с другого плеча слышится кряхтение другого
местного франка, явно кузнец, весь пропах дымом и запахом железа, он
покраснел, как вареный рак, напрягся, но его ноги скользят по ровному камню,
а железная лавина наступает без всяких усилий. Это монолит, монолит из
одинаковых железных брусков, слитых воедино, а они, которые отступают...
даже если каждый по одиночке что-то да стоит, то, что они рядом с настоящей
армией?
Они выдавливают толпу к городским воротам, понял он. Боятся проливать
кровь, чтобы не разъярить толпу еще больше. Судя по крикам, префект пообещал
какие-то уступки, снижение налогов. Врет, конечно, не в его власти снижать
налоги.
Громыхало хрипел, шея стала угрожающе багровой, жилы страшно вздулись.
Он упирался так, словно от его усилий зависела судьба всех франков на свете.
Стена легионеров почти не замедлила шаг, шагала медленно, мерно, но Фарамунд
уже чувствовал спиной приближение городской стены.
- Хватит, - прохрипел он. - Громыхало!.. Хватит! Это не наше дело.
Громыхало налегал всем весом на щит, с той стороны на щит давил
закованный в блестящие латы легионер. Не такой огромный, как Громыхало, но
его щит справа и слева был сцеплен краями с такими же щитами таких же
одинаковых легионеров. Разъяренного франка отодвигало, как если бы он был из
пуха.
- Не могу... - донесся сдавленный хрип Громыхало.
Фарамунд только теперь ощутил, что в спину давят другие потные жаркие
тела. Легион отодвигал не его с Громыхало, а всю толпу, и дивно, что он еще
не задохнулся в этой тесноте.
Потом было самое позорное. Их прижали к стене. Ворота были распахнуты,
их выдавили за город как загустевшее масло из бурдюка. Их не били, только
самых последних подгоняли ударами копий, да и то тупыми концами.
Ворота заперли, слышен был крик легата, после чего земля вздрогнула,
раздался грохот подкованных сапог. Грохот удалился, затих, легион вернулся в
казарму.
По эту сторону ворот стоял злой крик, но многие хохотали, веселились,
рассказывали друг другу, как отважно они держались.
Громыхало сидел на земле, по лицу бежали крупные струи пота. На
Фарамунд взглянули злые глаза, но Громыхало дышал тяжело, выговорить ничего
не мог, Фарамунд спросил:
- И что... теперь?
- Да ничо, - огрызнулся Громыхало. - Давно меня так не позорили!
Фарамунд кивнул на толпу:
- Да они вроде бы не чувствуют себя опозоренными.
- То они. А то мы!
- Да ладно... Я, к примеру, рад, что видел такое. Что будет с ними?
Громыхало раздраженно отмахнулся:
- Дадут поостынуть, а потом ворота откроют. У всех здесь дома, семьи.
Им просто показали, что сила по-прежнему в руках префекта. А тебя что, в
самом деле, не задело?
- Задело, - признался Фарамунд. - Еще как задело.
Глава 12
Все эти дни его трясло от радостного ожидания. Лютеция... Лютеция.
Лютеция!.. Солнце как проклятое заблудилось где-то по ту сторону туч, не
сумело отыскать дорогу к горизонту, так и застыло, задремало, превратив
короткий день в бесконечный год.
Чувствуя, что начинает бросаться на стены, он собрал войско и подвел к
Люнеусу. К нему ежедневно приходили молодые парни из соседних и дальних
деревень, просились в его войско: все горели жаждой подвигов, воинской
славы.
В городке снова побывали соглядатаи, все вызнали, теперь Фарамунд мог
раздумывать, как же удовлетворить ущемленное самолюбие.
В городке располагается легион. Шестьдесят легионеров составляют
центурию, две центурии - уже манипула, а три манипулы - когорту. Легион
состоит из десяти когорт, а это три тысячи закаленных профессиональных
воинов, три тысячи острых мечей, три тысячи умело скованных щитов, за
которыми так удобно встречать хоть натиск конницы, хоть варварских орд.
Поставив щиты "черепахой", можно подходить вплотную к стенам вражеских
крепостей и ломать ворота, а самые тяжелые глыбы будут скатываться по стене
щитов, как капли дождя по камню.
Раньше в городе располагались три легиона, настоящих, римских. Так
говорили старожилы, хотя римских центурионов никто не видел. Вот уже два
поколения здесь служат либо готы, либо герулы, а то и вовсе далекие
лангобарды. Правда, в отличие от федератов, что выступали со своим оружием и
со своими вождями, эти сражались римским строем.
Сейчас две трети схол зияли пустыми окнами. Опустели недавно, но уже и
дверные провалы стали похожи на безобразные входы в пещеры, а изнутри несло
нечистотами. Префект Анфимий колебался: пора бы снести эти здания вовсе,
наводят уныние.
С той стороны к зданию префекта примыкал угрюмый дом из серых гранитных
глыб. Узкие окна зарешечены, там почти никогда не зажигался свет. Зато в
глубоких подвалах, куда допускались совсем немногие, всегда было людно и
шумно. Там по приказу его предшественника расположилась тайная тюрьма,
узники которой никогда не представали перед судом.
Префект не любил пыток, но, признавая их необходимость, сам наблюдал,
как увечат, как на пыточном столе мрут те, кого нельзя было обвинить перед
судом.
Сейчас, как доложили Фарамунду, префект лично спустился в подземную
тюрьму. Там находились его личные враги, которых пытали под его присмотром,
он не мог упустить такого удовольствия, но сейчас он почти с сожалением
велел перебить всех. Перебить быстро. А потом палач с таким же молчаливым
тюремщиком, языки обоим вырезаны по его приказу, таскали трупы к тайной яме,
в глубине которой плескалась вода. Трупы исчезали почти без плеска,
подводное течение вытащит на средину реки, понесет по течению, а если и
прибьет к берегу, то раки уже искромсают тела до неузнаваемости.
Похоже, римляне... если можно назвать римлянами франков-федератов, не
собирались отсиживаться за городской стеной. Когда легион вышел навстречу, у
Фарамунда дух захватило от восторга.
Все три когорты встали единственно правильно: одна преградила
нападающим путь справа, другая - слева, обе упирались краями в городскую
стену, не давая обойти с тыла, а третья когорта застыла посредине,
перегородив дорогу к воротам четырьмя тесными рядами.
Фарамунд взглянул на стену, на чудесные ворота. При одном взгляде на
эти громады хотелось опустить голову, в них была сила и грозное величие. Ему
пришлось сделать усилие, чтобы стряхнуть с себя колдовское наваждение.
В самом легионе тоже чувствовалась страшная сила, исполинская тяжесть,
словно он состоял не из людей, а был одним чудовищно тяжелым бронированным
зверем.
Он пустил коня вперед. Впереди легиона в суровой позе воина стоял
немолодой человек. Судя по его поясу, это был сам легат.
- Приветствую! - сказал Фарамунд. - Меня зовут Фарамунд. Я - вождь
этого племени. Рекс, конунг, игамон, архонт - называй, как хочешь. Будем
этот сброд считать племенем, как у вас говорят, де-факто. Верно? Предлагаю
сдать эту крепость без боя. Обещаю пощадить жителей.
Легат поинтересовался:
- Что значит, пощадить?
- Они останутся живы, - сказал Фарамунд почти искренне. Он, в самом
деле, не намеревался истреблять всех поголовно. - Конечно, эта груда камней
будет развалена. Жителей... кого-то в рабство, кто-то сможет уйти, кто-то
останется жить здесь...
Фарамунд видел, как длинная узкая щель между железными шлемами и
квадратными щитами слегка увеличилась. Его слушали, его рассматривали.
Легат кивнул:
- Я понял.
- И каков твой ответ? - поинтересовался Фарамунд.
- Мы остаемся с городом, - отрубил легат.
Фарамунд кивнул. Гордый и полный достоинства ответ понравился, но
противник есть противник. Лучше всего его просто убить.
- У города нет ног, - предостерег Фарамунд. - А у вас есть.
- Да, но мы обязались его защищать, - ответил легат. - Мы разделим его
судьбу.
- А как же насчет ценности жизни? - спросил Фарамунд насмешливо. - Ведь
жизнь - самое ценное?
Легат ответил кротко:
- Мы не римляне. Мы только принесли присягу Риму.
Он взмахнул рукой. Фарамунд заставил коня попятиться. Он ожидал града
стрел, но римляне - слабые лучники, вместо этого прозвучал отвратительный
вопль боевой трубы, мерзкий, словно сдирающий кожу заживо.
Строй второй когорты качнулся, словно волна, медленно потек сквозь
линию первой. Фарамунд все заставлял коня пятиться, чувствуя, что это еще не
атака. Легионеры разом остановились, пугающе неподвижные, тяжелые, как
прибрежные скалы, В тот же миг сдвинулась с места третья, прошла насквозь
сквозь ряды первой и второй, остановилась, ощетинившись длинными сариссами и
укрытая за плотной стеной щитов.
Дальше все запомнилось Фарамунду, как непрерывная цепь позорного
отступления. Его люди откровенно трусили. Никто не устрашился бы выйти на
поединок с противником впятеро сильнее себя самого, но шагающий легион
казался ожившим горным плато.
Франки отступали, отступали! Иногда кто-то, не выдержав позора,
выскакивал вперед и бросался на железную стену. Его успевали поддеть на
копья еще в прыжке, поднимали над головами и несли некоторое время, но когда
другие, разъяренные видом погибающего в муках родственника, бросались тоже,
труп мгновенно сбрасывали на землю, а острия копий смотрели холодно и
прицельно навстречу бегущим людям.
Их погубило то, что столько лет, даже десятков лет, легион не покидал
городских стен. Хоть и сказалась высокая римская выучка, но их противники
менялись, а с ними и воинские хитрости. Римская же манера боя оставалась
неизменной вот уже сотни лет. Если не тысячу.
Но вот, наконец, пришли франки. Со своей манерой боя. Со своими
уловками, со своим понятием о доблести, славе, чести, героизме.
Когда легат решил, что уже достаточно оттеснил противника, напугал и
показал непобедимость римского оружия, пора возвращаться, кто-то из
легионеров закричал.
Далеко за их спинами над городом поднялись черные клубы дыма. Видно
было, как в распахнутые ворота врываются всадники на тяжелых северных конях.
С городских стен падают защитники, а между каменных зубцов замелькали одетые
в звериные шкуры похожие на лохматых зверей люди.
- Дикари! - вырвалось у легата из глубины сердца. - Они ворвались в
город!
Конь под Фарамундом плясал, его поднимало на дыбы, он могуче ржал и
месил воздух копытами. Трижды Фарамунд проскакивал на быстром коне вдоль
шагающего легиона, глаза цепко выискивали щель, но не находили.
Он услышал легата, заорал в бешенстве:
- А вы что хотели?
- Вы воюете как дикари! - крикнул легат с презрением, словно плюнул ему
в лицо. - Варвары!
Фарамунд задохнулся от ярости. Горячая волна жара ударила в голову. Он
прохрипел перехваченным горлом:
- А вы... хотели, чтобы все по-вашему? И воевали так, как удобно вам?
Как готовы лучше всего вы?.. Эй, лучники!!! Перебить это... это стадо свиней
в железе!
Громыхало рядом повернулся лицом к своим, вскинул руку. Из-за всадников
выбежали пешие лучники с длинными тяжелыми луками. У каждого за плечами
болтался колчан с сотней стрел. Быстро-быстро натягивали тетивы, воздух
грозно загудел, раздираемый сотнями выпущенных стрел.
Легионеры разом присели. Тяжелые стрелы звонко щелкали по щитам,
шлемам, втыкались в землю почти по самое оперение. Справа и слева появились
пращники. Помня, с кем имеют дело, они с усилием раскручивали и швыряли уже
не простые камешки, а огромные булыжники. А иные умельцы быстро-быстро
раскручивали пращи, выпускали в цель свинцовые пули. Пущенная умелой рукой,
такая пуля пробивает римский шлем, ломает конский череп, проламывает шит.
Трижды лучники пускали рой стрел, а пращники заваливали римский строй
камнями, прежде чем там начали колыхаться щиты. То один легионер падал, то
другой заваливался на товарищей. Легат поднялся, и привычно скомандовал было
отступление к стенам города, но осекся: город уже в руках врага.
Когда их осталось десятка три, уже не римский строй, а разрозненные
кучки среди павших, Фарамунд в бешенстве бросил коня вперед. Можно бы добить
оставшихся, как перебили весь легион, стрелами да камнями из пращ, но
горячее безумие толчками разливалось из сердца по всему телу и скапливалось
в руке, а затем собралось в мече. Тот вспыхнул оранжевым огнем, Фарамунд
заорал дико, его понесло прямо на выставленные копья.
Отточенные острия вонзились в грудь и бока коня. Он закричал, рухнул,
Фарамунд скатился через голову, но вскочил так быстро, что острия копий
вонзились в то место на земле, где он только что прокатился.
Он вскочил, дикий и остервенелый, заорал в бешенстве, бросился на этих
умелых и выученных воевать правильно. Боль ожгла голову, плечи, с силой
что-то вонзилось в грудь, но он все кричал, срывая голос, рубил мечом
остервенело, с каждым взмахом падала одна из блестящих фигур. Потом в глазах
все затянуло розовым, но он двигался через этот розовый туман только вперед,
рубил, кричал. Последнюю сверкающую латами фигуру разрубил с такой яростью,
что та распалась почти надвое, шагнул дальше, замахнулся. Человек начал
отпрыгивать с воплем:
- Рекс!.. рекс!.. Это я, рекс, Унгардлик!
Фарамунд попытался смахнуть красную пелену с глаз. Ладонь сразу стала
липкой и пурпурной. На него набросились, хватали за руки, плечи, сильные
цепкие пальцы выдирали рукоять меча из судорожно сжатых пальцев.
Голос Громыхало прозвучал совсем рядом:
- Где лекарь?.. Лекаря быстро сюда!.. Рекс весь изранен!
Я не ранен, хотел сказать Фарамунд. Я только...
В голове раздался звон, истончился до комариного. Внезапно наступила
тьма.
Очнулся, над ним нависло широкое мясистое лицо. Из-под набрякших век
смотрели острые глаза. Когда человек увидел, что Фарамунд поднял веки, он
сказал с радостным облегчением:
- Боги... Мы уже не думали, что ты очнешься!
Что случилось, хотел спросить Фарамунд, но из горла вырвался только
легкий хрип. Громыхало, Фарамунд узнал его с трудом, сказал торопливо:
- Молчи-молчи. Ты еще слаб. Да и голос сорвал. Я еще не слышал, чтобы
кто-то так в бою орал!
Фарамунд прошептал:
- Что... случилось?
- Ты дрался как зверь, - ответил Громыхало с благоговением. - Воины и
сейчас гадают, кто же в тебя вселился. Одни говорят - Тор, другие - Сигурд,
третьи - Беовульф. А один договорился, что в тебя снизошел сам святой
Георгий... Ну, это кто-то из христиан. Объяснить не дали: сразу в морду и
вытолкали к другому костру.
- Сколько я... спал?
- Двое суток, - ответил Громыхало с восхищенным почтением. - Об этом
тоже будут говорить!.. Ты был так изранен, что мы боялись, как бы ты не
помер прямо там... среди трупов.
Фарамунд сделал попытку приподняться, поморщился от боли. Каждая
косточка и каждая жилка молила о покое. Он сцепил зубы, сел, опираясь руками
о ложе. Он был голым по пояс. На груди, плечах и даже на животе вздувались
безобразные сизые шрамы. Кое-где раны были покрыты темными струпьями из
засохшей крови.
- Зажило? - спросил он вопросительно.
- Как на собаке, - ответил Громыхало. Он пристально посмотрел на
Фарамунда. - Ты непростой человек, рекс...
- Что не так? - насторожился Фарамунд.
- Очень быстро зажило, - сказал Громыхало. - Так не бывает.
Фарамунд посмотрел на багровые шрамы. За пару недель, понятно бы, но за
два дня... гм...
- Я слышал, - сказал он, - что на победителях раны заживают в сто раз
быстрее, чем на побежденных. А разве мы не победили?
Город почернел, даже часть городской стены стала черной от копоти, а
дома из-за провалов крыш стали похожи на беззубые рты старух. Фарамунд на
коня влез с помощью Громыхало, но там, с высоты седла оглядел мир, ощутил,
как быстро уходит слабость, а тело оживает, забывает о ранах.
- Зачем жгли? - спросил он, морщась. - Это теперь наша крепость...
Хотя, не знаю. Наверное, все-таки правильно, что все сожгли и всех убили.
Громыхало, ободренный, сказал живо:
- Народу было больно много. Опасно такое оставлять за спиной! Большой
отряд оставлять жалко, а малый - перебьют простыми палками.
- А где сейчас местные?
- Ну... кого сразу, кого потом, кто сгорел, а других продали. Тут
всегда крутятся эти... которые рабов переправляют на Восток!..
- Так что же, Люнеус пуст?
Громыхало широко улыбнулся:
- Нет... Из подвалов столько навылазило, что как будто никто и не
пропадал! Но этот народ, который подвальный... пуглив, не пикнет. Это уже
покорные. Храбрые дрались... как умели.
Фарамунд нахмурился, что-то напомнило слова того крикуна, который
кричал о самой великой ценности - жизни человека. Значит, смелых да честных
он побил, а теперь будет править трусами?
- Ладно, - сказал он и повернул коня прочь от закопченного города, -
даже от самых больших трусов, бывает, рождаются смелые дети.
ЧАСТЬ 2
Глава 13
С двумя десятками всадников он прибыл в крепость Свена. Захваченная с
прочим скарбом легкая повозка весело стучала колесами следом. Подозрительный
Свен на этот раз не решился впустить такое войско, Фарамунд проехал через
врата с одним Громыхало.
К удивлению всех грозный вожак разбойников сразу направился на задний
двор. Старая колдунья сидела у порога. Ее жидкие седые кудри выглядели как
выгоревшая на солнце тряпка, а сама напоминала нахохлившуюся цаплю.
Фарамунд остановился в двух шагах. Странная печаль коснулась сердца.
- Здравствуй, - сказал он тихо. - Ты помнишь меня?.. Ты сказала, что я
тоже могу, как и птицы, в дальние края... Но ты знаешь, что это, а я -
нет... Я хочу, чтобы ты жила в моем бурге. Вопросы лезут из меня, как мыши
из нор в половодье. Иначе мне придется каждый день бегать к этой крепости и
подолгу ждать, пока откроют врата!
Она долго молчала. Ему вдруг почудилось, что она уже решила для себя,
но сейчас задумалась о другом.
- Ты постоянно в походах, - сказала она медленно. - Или походы в тебе
самом?.. Но я чувствовала, что ты меня позовешь...
- И какой приготовила ответ?
- Мне будет нужна повозка с толстыми стенками и без щелей. Старые кости
ломит от любого сквозняка. И еще мне надо много теплых одеял...
Он чувствовал, как еще один камень свалится с его спины.
- Все будет, - пообещал он твердо. - Ты не представляешь, как ты нужна.
И хотя, по словам Свена, колдунья зря ела хлеб, но он заупрямился, не
хотел отпускать. Правда, жадность пересилила: Фарамунд уплатил за старуху
римским золотом, и повозку пропустили через ворота.
- Ты все предусмотрел, - проворчала она. - А как именно ты решил, что я
оставлю нору, где прожила столько лет?
- Ты тоже смотришь на облака, - ответил он, - и тоже глядишь вслед
улетающим птицам... Не знаю, что ты видишь, но ты - смотришь. Садись, там
уже куча одеял, теплые медвежьи шкуры. Я сяду с тобой, у меня вопросы,
вопросы... Очень странные вопросы!
Вопросы, в самом деле, любому показались бы странными. Правда, не
колдунье. Он не спрашивал, как заставить коров приносить по два теленка, не
интересовался, что говорят звезды о его судьбе, или как ворожбой извести
соседа.
Не стал спрашивать и о себе. Глупо, но жадно выспрашивал о Риме.
Странное чутье говорило, что именно здесь разгадка потери его памяти...
Рим, загадочный Рим, о могуществе которого все говорят, и по чьим
окраинным землям сейчас идут франки. Пусть не по самому Риму, но все же по
римской империи, что охватывает полмира. А если куда-то еще не ступала нога
римского легионера, то лишь потому, что там не только люди, но даже звери
жить не желают.
И не только воинская мощь, но и сама римская система, как он видел из
рассказов старой колдуньи, была просто идеальной. Он сам не находил в ней ни
единого изъяна. Голова трещала от попыток понять, почему же Рим терпит одно
поражение за другим. Даже не сражается, а просто одни германские племена
защищают его от других германских племен. Даже не римская армия, тоже вся из
варваров, а германские рексы становятся на защиту Рима, помня о его
величии... О недавнем величии. О прошлом величии.
Но долго ли они будут благоговеть перед прошлым?
Повозка покачивалась на ухабах, Фарамунд сидел напротив старухи. Окна
она велела прикрыть, дует, в полумраке звучал ее размеренный скрипучий
голос:
- А здесь нет системы... У франков правая рука не знает, что делает
левая... Хотя нет, здесь тысячи рук, и все сами по себе... Здесь нет закона,
нет общей власти. Императорской власти!.. Но все же... все же нечто странное
складывается!..
- В чем?
- Понимаешь, молодой варвар... Я получила хорошее образование, знаю
историю всех древних государств. Первая империя образовалась за много тысяч
лет до нашего Рима в далеком Египте... Ты даже не можешь себе представить,
что такое - тысячи лет!.. Так вот, та империя существовала не тысячу лет, а
много тысяч лет. Ее сумел покорить только наш могучий Рим с его железными
легионерами... Да, о чем это я? Ага, в том Египте был рекс... его называли
фараоном. Фараон был единственным свободным человеком. Он считался богом, а
все остальные жители огромной страны - его рабами. И сами рабы, и воины, и
полководцы, и бродячие торговцы... Вся страна. А свою власть, понятно,
передавал по наследству своим сыновьям, те - внукам, правнукам...
Он недоверчиво качал головой:
- И что же остальные? Соглашались?
- Считалось, - сказала она, - что только так и правильно. Мир устроен
так... Честно говоря, я все еще считаю, что только так единственно верно. Но
я - человек того мира. Я жила в нем, я пропитана его духом. Но сейчас на
моих глазах возникает новый мир... Рабов нет, даже в самом низу!
Простолюдины, что пашут землю и не хотят брать в руки оружие, отдаются под
власть человека, который лучше всех умеет драться и убивать... но они не
рабы, а он не их хозяин! С ним заключают эти... коммендации, где перечень
условий... условий и обязательств с обеих сторон! Если кто нарушит, то
стороны свободны от обязательств. И так везде! Мелкие вожаки племен
принимают защиту более крупных, но крупный берет на себя обязательства перед
этими мелкими, и уж точно не превращает их в рабов... Такого еще не было ни
в Египте, ни в Риме, ни в Персии... Персия? Это тоже была великая держава,
где свободен был только один царь, а остальные - рабы...
- Странный мир!
- Это тебе странный. А для рожденных там - единственно правильный. Для
раба и вольного, для жреца и фараона... Там просто не видели, как можно жить
иначе.
Издали донесся окрик. В ответ по ту сторону повозки весело заорали.
Колдунья кивнула:
- Иди, тебе нельзя много думать об устройстве мира.
- Почему?
- Мудрецы редко берутся за меч, - сказала она печально. - Потому мир
совсем не такой...
- Как если бы творили его мудрецы?
- Да.
- Хуже или лучше?
- Не знаю. Но - другой.
На воротных башнях явно удивились, видя, как рекс выпрыгнул из повозки,
хотя коня вели с пустым седлом рядом.
А когда узнают, с кем я ехал и вел беседы, подумал он с неловкостью, то
и вовсе пойдут шуточки... Сердце стиснуло болью, ибо точно так же однажды
ехал в одной повозке с божественной Лютецией, Она ухаживала за ним! Своими
нежными пальчиками перевязывала ему раны, поила его, придерживая одной рукой
голову... он и сейчас иногда чувствует прикосновение ее ладони...
А в полутьме ее глаза сияли над ним как две путеводные звезды.
Не медля, он дал двое суток на сборы, после чего выступил всем войском,
что разрасталось на глазах. Уже Громыхало и Вехульд командовали отдельными
отрядами, даже отважный Унгардлик получил в свое распоряжение отряд легких
конников.
Некоторые из его разбойников по старой привычке тут же рассеялись по
окрестным деревням, принялись грабить и насиловать. Одну деревню сожгли
начисто, мужчин перебили просто для потехи, а женщин раздели донага и
погнали вслед за войском.
Едва до Фарамунда дошла весть, он окружил одну из деревень, захватил
грабителей и согнал на площадь посреди села. Даже Громыхало и Вехульд
вздрогнули, когда он свистящим от ярости голосом велел захваченным
перевешать друг друга.
И был он так страшен, что перепуганные разбойники торопились, вязали
петли дрожащими руками и все оглядывались на хозяина, страшась прогневать
еще больше, ведь может посадить на колья.
Последний набросил себе на шею волосяную петлю, соступил с лавки.
Длинная ветвь старого дуба прогнулась, там уже двое таких плодов, кончики
ног коснулись земли, заскребли, глаза выпучились, с синеющих губ сорвался
хрип, полетели слюни.
Фарамунд поморщился:
- Кто опаздывает, тому приходится хуже всех... Все видели? Это теперь
моя деревня. И все люди под моей защитой. Кто хочет потягаться со мной, тому
достаточно обидеть любого из этих поселян!.. Никто их не смеет грабить или
насиловать, кроме меня! Все поняли? Трубач, сигнал! Мы и так задержались.
Двое суток почти непрерывной скачки, и вдали, посреди долины,
окруженной лесом, появился огромный город. Широкая дорога проходила через
него насквозь с севера на юг, еще одна - с востока на запад, и потому в
городе были четыре полноценные улицы, а в высокой деревянной стене,
окружавшей его почти правильным кругом, четверо ворот.
В груди растекалось щемящее волнение. Он привстал на стременах, пытаясь
представить себя властелином этого огромного города. На миг кольнул страх: а
что же с ним делать, тут же нахлынула волна гордости - он справится, он
захватит, ограбит, получит богатейшую добычу!
- Мы возьмем этот богатейший город, - сказал он вслух, чтобы придать
самому себе твердости. - Он будет наш! А мы станем хозяевами. И если кто
посмеет назвать нас отныне разбойниками...
Громыхало подъехал, новенькое седло немилосердно скрипело под грузным
телом, вкусно пахло свежевыделанной кожей.
- Город? - переспросил он. - Да еще богатейший?
В его голосе было настолько непередаваемое презрение, что Фарамунд
спросил невольно:
- А что не так?
- Хозяин...
- Что не так? - спросил Фарамунд раздраженно.
- Хозяин, не обижайся... Когда ты так ловко захватил первую крепость, я
уж решил, что ты с детства их берешь голыми руками, настолько все было
умело. Но сейчас ты смотришь на это... это...
- Город, - подсказал Фарамунд.
Громыхало повернулся в седле. В глазах был смех, толстая рука как
выстрелила в сторону городских стен:
- Да ты посмотри! В этом городе... ха-ха!.. городе, коров пасут прямо
на городской площади! А огороды возле домов? А что это за горожане, что у
всех поля за городской стеной?
Фарамунд не понял, почему такая насмешка, что плохого или недостойного
в полях и пастбищах за городом, поинтересовался:
- А как в других?
Громыхало сказал со вкусом:
- Вон в Константинополе, скажем... идешь-идешь из середины города... в
любую сторону, уморишься, язык высунешь, уже и солнце полнеба пройдет, а
вокруг все так же тянутся эти каменные громадины! Там все дома из камня,
представляешь? Даже у самой, что ни есть голытьбы.
Фарамунд спросил недоверчиво:
- А сколько же там народу?
- Ну, тысяч пятьсот, - ответил Громыхало хладнокровно. - Не знаешь,
сколько это? Ладно, вот в этом городе не больше тысячи. Одной тысячи!
Фарамунд покачнулся в седле. Город возвышался за городской стеной - из
толстых просмоленных стволов с заостренными концами, жутковатый частокол, -
красочный, живой, бурлящий жизнью. Если этот город кажется огромным, то
какой же трепет охватит при виде тех городов, размеры которых не может и
представить?
И в то же время он чувствовал себя униженным, оплеванным. Громыхало
рассуждает о городах, сравнивает, он все видел, знает...
- Ты знаешь, - звучал за спиной ненавистный голос человека, побывавшего
и повидавшего, - многие горожане... ха-ха!.. рождаются и умирают среди этих
каменных громад, так и не повидав даже городских стен!.. А уж выйти за
ворота... ха-ха!.. половина жителей Константинополя даже не знают, в какой
стороне ворота, настолько сам город велик и огромен... В нем сто тысяч
храмов, семь тысяч дворцов... ах, ты не знаешь, что это!.. двадцать тысяч
базаров...
Фарамунд хлестнул коня. Оскорбленный зверь сорвался с места, копыта
простучали сухо и раздраженно.
Войско должно было подойти только завтра, а сам он со своим отборным
отрядом в разгар ночи подошел к стенам. Трубачей послал к северной части, с
ними десяток человек с лестницами, больше не отыскалось, велел трубить
погромче сигнал к нападению. Все защитники ринулись к северным воротам,
прочитав звуки рога как сигнал к штурму ворот.
Этих придурков хватило бы на защиту всех укреплений, народу в городе
оказалось на диво много, но все ринулись к северным воротам, а он лично с
группой самых ловких взобрался на стену с юга, перерезал стражу на стене и
перебил стражей ворот, а когда створки заскрипели и поднялись, изумленные
горожане увидели в страхе, как из рассветного тумана в город врываются орды
полуголых варваров!
Фарамунд сам ошалел от такой легкой победы. В его руки как спелый плод
упал достаточно обширный и небедный город, И настолько легко попал в ладони,
что он некоторое время не знал вовсе, что с ним делать, но потом
благоразумно решил оставить все, как есть. Единственное - город переменил
защитника, а значит - платить за охрану и защиту будет ему, а не тевкру
Теоридриху,
Неизрасходованная сила, напор - требовали выхода. Если не излиться в
яростной схватке, в многодневном сражении, если не будет крови, трупов,
гибели друзей и массовых казней пленников, то заблестит оружие среди своих,
начнутся мятежи, поединки, и сам рекс не заставит вложить мечи в ножны!
На тре...
