Юрий Никитин. Фарамунд
страница №10
...народ высыпал навстречу. Всес болью и жалостью смотрели, как парни бережно несут почти невесомую
повозку, наперебой зазывали к себе отдохнуть, переночевать, совали в руки
свежий хлеб, головки сыра, ломти еще горячего, истекающего пахучим соком
мяса.
Фарамунд, как сквозь толщу воды, слышал злые выкрики, проклятия по
адресу Савигорда и всего его проклятого рода. Все жалели, что убить его
удалось только раз, а нельзя достать из ада и убивать снова и снова.
Лютеция истаивала, жизнь уходила по капле. Но временами лихорадочный
румянец окрашивал ее желтые впавшие щеки, она открывала глаза. Взгляд ее был
невидящим, но Фарамунд вскрикивал от счастья.
- Уже скоро, - молил он. - Уже скачут к тебе лучшие лекари!..
Продержись еще чуть!.. Неужели ты так жестока, что не хочешь увидеть дядю
Тревора и Редьярда, которые тебя так любят? Неужели не хочешь дать им тебя
увидеть?
Теплая ладонь коснулась его плеча:
- Хозяин, она не слышит.
Клотильда исхудала сильнее Лютеции, нос тоже заострился, а глаза
валились. Она не спала ни днем, ни ночью, прислушивалась к дыханию госпожи.
- Слышит, - возразил Фарамунд. - Она должна знать, что... что нельзя
нас так обижать!..
Лютеция лежала неподвижно. На миг ему показалось, что она уже умерла.
Отчаяние охватило его с такой силой, что он закричал как раненый зверь, с
губ сорвались бессвязные слова:
- Я отыскал тебя в этом диком краю!.. Я уничтожил твоих обидчиков... но
для того ли, чтобы засыпать тебя холодной землей? И навеки укрыть от людских
глаз, от теплого солнышка?
По всему лагерю люди останавливались, прислушивались к страшному крику
отчаявшегося человека. У кого-то из рук повалились дрова, у кого-то выпала
дичь.
Жрец обходил лагерь, жег палочки из драгоценного дерева, отгонял
смерть. Воины сидели у костров хмурые, подавленные. Все были наслышаны о
доброте Лютеции, ее кротком нраве, незлобивом характере, все любили ее, и
каждый страдал в бессилии, что ничем не может помочь.
Когда в полдень они вышли из леса, перед ними раскинулась долина, что
показалась бескрайней. Почти на горизонте виднелся крохотная крепость.
Фарамунд вздохнул с облегчением. Вот он, Люнеус! Всего один переход...
От носилок, в которые превратилась повозка, донесся обрадованный вскрик
Клотильды:
- Мой господин! Скорее сюда!
Фарамунд в мгновение ока оказался перед носилками. Лютеция лежала с
открытыми глазами. Солнечный свет падал ей на лицо. Фарамунду почудилось,
что губы пытаются раздвинуться в улыбке.
- Лютеция, - прошептал он, не веря глазам своим. - Ты... ты видишь
меня?
- Фарамунд, - послышался легкий вздох.
- Я, - сказал он дрожащими губами. - Это я. Сейчас приедут твой дядя и
Редьярд...
- Фарамунд, - повторила она едва слышно. - Фарамунд... Ты все-таки меня
нашел.
- Я нашел, - повторил он торопливо. - И больше никому-никому не отдам.
Ее губы, в самом деле, слегка дрогнули в улыбке. В глазах появился
слабый блеск.
- Я говорила им... Говорила, что ты все равно придешь... И заберешь
меня...
- Я это сделал, - вырвалось у него. Слезы стояли в горле. - Теперь у
тебя есть свои бурги, земли, есть все, чтобы жить отныне в безопасности.
- Фарамунд, - услышал он едва слышное, - ты теперь... никогда меня не
оставишь?
Он задохнулся от ликования и от той бури, что вызвали ее слова.
- Я?.. Да разве я... Да я разве... Лютеция!.. Я всегда был... Отныне и
вовеки...
- Не оставляй меня, - послышался затихающий шепот, похожий на шелест
пролетевшего веерка. - Только не оставляй меня... Мне страшно!
Из его груди вырвался стон:
- Да что ты говоришь? Оставить тебя? Я все на свете оставлю, но
только... Лютеция! Лютеция! Лютеция!!!
- Фарамунд... я тебя люблю...
Со стороны далекого бурга росло пыльное облако. Заблистали железные
доспехи, бляшки на конской узде. Во главе отряда конных воинов несся на
быстром коне ликующий Редьярд.
Фарамунд вскричал:
- Лютеция!.. Подожди!.. Не уходи! Вон скачет твой Редьярд! С ним все
лекари мира...
Она вздохнула, веки медленно опустились на ее чистые небесные глаза.
Лицо было спокойным, на губах осталась легкая улыбка. Даже не улыбка, а
намек на нее. Выражение было светлым, чистым, исполненным невинности и
благородства.
Он вскричал, упал головой на ее холодеющие ноги. Тело его сотрясалось
от бурных рыданий. По сторонам возникали чьи-то тени, звучали голоса. Он
услышал запах трав, цветов, аромат настоек. Сильные руки попытались поднять,
он яростно забарахтался, его оставили, но те же или другие руки торопливо
отстегнули с пояса ножны с мечом.
Из бурга навстречу высыпал народ. Слуги, которых прислала Лютеция, шли
с плачем и громкими криками. Мужчины, не зная, как выразить скорбь, яростно
били рукоятями мечей в щиты, а женщины вопили жалостливыми голосами,
причитали, голосили.
Тревор вышел из ворот, лицо его было темнее грозовой тучи. За его
спиной на хмуром коне сидел сгорбившийся Вехульд. Фарамунд деревянными
шагами пошел навстречу Тревору, вскинул голову к небу, закричал с
неистовством:
- Что?.. Что я не так сделал?.. Я прошел все земли, отыскал, отбил,
привез ее домой!.. Что я не так сделал?.. Почему? Почему ее забрали?
Тревор молча обнял, Фарамунда трясло, ему хотелось умереть, исчезнуть,
не быть на свете. Крупные руки Тревора вздрагивали. Фарамунд чувствовал, как
дрожат пальцы старого воина, а грудь ходит ходуном.
- Она ангел, - донесся сбоку тихий, как вздох осеннего ветра, голос
старой колдуньи. - Светлый чистый ангел... А все ангелы должны быть возле
Господа Бога.
- Что это за Бог? - вскрикнул Фарамунд в отчаянии. - Что это за Бог?
- Единый и Неизменный...
- Он наш враг! - выкрикнул Фарамунд в слепой ярости. - Он ворует у нас
лучшее, а мы остаемся во тьме?
Она сказала негромко:
- Не богохульствуй!.. Непостижимы его пути. Никто не поймет, зачем он
это сделал. А ты... если и поймешь, то очень не скоро.
- Я бы этого бога привязал за ноги к двум диким коням... На кол бы!.. И
такой бог смеет называться нашим отцом? Он всех своих ангелов должен бы
послать сюда, на землю, чтобы несли свет...
Силы оставили так же внезапно, так только что взбурлила ярость. Он
уронил голову на руки, плечи его затряслись. Колдунья смотрела молча, затем
в глазах защипало. Она не могла смотреть, как плачут мужчины, для них это
труднее, чем своротить горы и мучительнее, чем лютая казнь.
С неделю он не отходил от могилы Лютеции. Всяк видел, как могучий
вождь, от чьего имени многие бледнели, лежит на могиле Лютеции, беспомощно
обхватив земляной холмик руками. Иногда его удавалось отвести в бург,
накормить, но чаще еду приносили прямо к могиле, кормили почти насильно. Он
ел безучастно, не понимая, что делает. Глаза его оставались пустыми, за
последние семь дней никто не слышал от него ни слова.
Его боевые помощники, Громыхало, Вехульд и Унгардлик, ходили на
цыпочках. Страшное молчание рекса пугало больше внезапных вспышек гнева. В
бурге даже перестали стучать молоты кузнецов, не звучали звонкие детские
голоса.
На исходе восьмого дня к могилке приблизился Тревор. Фарамунд лежал,
обняв могильный холм. Из глаз непрерывно катились слезы. Он исхудал,
почернел, а раскинутыми руками словно пытался удержать Лютецию, не дать
погрузиться во тьму, исчезнуть.
- Рекс, - заговорил Тревор. - У меня погибла вся родня... Мои родители,
мои братья, три сестры... Погибли мои дети, их было четверо. Все красивые,
сильные, добрые... Я не знаю, как я выжил... Только племянница Лютеция
оставалась той искоркой, что связывала меня с жизнью. Когда нахлынули эти...
которые с севера... я увез ее в свой бург, а когда и там стали теснить, мы с
Редьярдом решились увезти ее в Рим... Там у нее могущественная родня со
стороны матери... И вот, когда начались заботы, я снова начал жить, воевать,
увидел, как мир широк...
Фарамунд лежал недвижимо. Пальцы его до половины погрузились в
подсыхающую землю. Тревор сглотнул невидимый комок в горле, каждое слово
давалось с трудом. Передохнул, продолжал:
- Прошу тебя, сделай крохотное одолжение... в память о Лютеции. У нее
осталась младшая сестренка. Я боюсь за нее! Хотя она не столь блистательна,
как Лютеция, но... это последний побег из некогда могущественного рода
Нибелунгов. А если по римской крови - то Муция Сцеволы, был такой у них
герой... Если я потеряю и ее... у меня, в самом деле, больше никого не
останется. А я их тех, кто должен о ком-то заботиться... иначе умирает.
Слышит или не слышит его убитый горем рекс, Тревор не знал, но перевел
дух и закончил совсем тихо:
- Дай хотя бы сотню воинов... в память о Лютеции. В тех краях, откуда
мы ее вывезли, уже не разбойники!.. С севера идут и идут неведомые племена.
Все, что сопротивляется, исчезает. А твои люди могут... Там крепкие стены,
но охранять почти некому.
Щека Фарамунда лежала на могильном холмике. Все лицо испачкалось в
земле, явно прижимался лбом, губами, то правой щекой, то левой. Руки
оставались неподвижными, Тревор уже не ждал ответа, но внезапно как из-под
земли прозвучало:
- Хорошо. Бери две сотни по своему выбору.
- Спасибо, рекс, - сказал Тревор тихо. - Спасибо. Ты сам не знаешь, что
и меня возвращаешь к жизни... и других спасаешь от гибели.
Он сам чувствовал, что в его глазах сейчас исчезает мольба, стыд и
страх, что рекс не ответит, откажет. Все-таки трудно знатному франку,
прошедшему выучку в Риме, привыкшему повелевать варварскими вождями,
настоящими рексами и конунгами, трудно просить... почти умолять человека,
который все еще остается разбойником, хоть и повелевает быстро растущим
войском.
Глава 21
Лунный свет странно серебрил стебельки травы, проросшие из могилы, в то
время как сам могильный холмик тонул в черноте. Это было странно и
непривычно, когда из черноты торчали блестящие острия, похожие на
металлические.
На стебельках блестели мелкие жемчужины росы. Лунный свет таинственно
мерцал в глубинах.
Со стороны ворот послышался конский топот. Фарамунд вскинул голову.
Приближался всадник, в призрачном лунном свете выглядел красиво, загадочно и
устрашающе. Огромный гнедой жеребец, простая попона и простое седло, сам
всадник в очень простых доспехах, поверх которых лишь грубый плащ без всяких
украшений, но это простота в такой же простой и величественной ночи
выглядела признаком силы и достоинства...
- Рекс, - сказал всадник с седла. - Ты нужен, рекс!
Фарамунд запоздало узнал Громыхало. Бывший палач мелкого держателя
бурга сейчас изменился, стал словно бы выше ростом, спина прямая, взгляд
гордый, смех раскатистый, умеет не только выполнять приказы, но и сам умело
руководит мелкими отрядами.
По сравнению с другими его помощниками, одетыми богато, когда даже кони
бахвалились серебряными уздечками, Громыхало выглядел не только просто, но
и... угрожающе просто.
- Что такое? - отозвался Фарамунд тускло. Любая попытка выдернуть его
из этой жизни, в ту, простую, где скачут и дерутся, вызывала отвращение и
почти физическую боль. - Ты сам, не можешь, что ли? Скажи Вехульду, он
поможет!
Громыхало тяжело слез с седла, кожаные латы заскрипели, подошел и сел
рядом. На грубо высеченном лице было сочувствие, но глаза оставались
суровыми.
- Рекс! Все, что можем, делаем сами. Но сейчас надвигается новая волна
переселенцев!..
- Терлы?
- Нет, не с севера. Там у нас теперь союзники, сперва сокрушат их... С
востока идет некая конная орда. Там мужчины, женщины и даже дети на конях!
Они стреляют из луков как в атаке, так и отступая, стреляют вперед, назад, в
стороны. Их луки не больно мощные, наши бьют дальше, но беда в том, что их
кони быстрые, как ветер!..
Фарамунд спросил угрюмо:
- Таких коней не бывает. За счет чего они быстрые?
- Неподкованные - раз. Всадники мельче наших, доспехи - никакие, на
голове шапки из войлока. Потому налетают неожиданно, обстреливают, а когда в
погоню, исчезают, как призраки!.. А потери у наших уже есть. Хуже того, ни
одного степняка так и не прибили. Не говоря уже о том, чтобы поймать и
допросить. Мы не выстоим, рекс!
- Гунны?
- Похожи, но не гунны. Еще злее.
Фарамунд поморщился:
- Если у них только легкие всадники... то такая орда просто разобьется
о стены бурга. Судя по всему, у них нет осадных орудий. А лезть на стены -
самоубийство. Постоят пару дней, уйдут.
- А если нет?
- Почему это?
- Они не в набег вышли, - возразил Громыхало. - Они ищут земли для
заселения. Видать, их племя разрослось, старые пастбища уже не могут всех
кормить, вот часть отделилась... Если остановятся здесь? Долго ли просидим,
если из деревень не будет зерна?.. А стенобитный таран им в любом селе
сделают! И покажут, как пользоваться.
В голосе старого воина прозвучала неподдельная горечь. Плечи обвисли, а
голова ушла в плечи, словно в ожидании удара. Лунный свет серебрил волосы,
лицо оставалось в тени, словно уже исчезло из мира живых.
- Не знаю, - ответил Фарамунд со злостью. - Неужели ничего не можете
придумать?
- Уже пробовали, рекс.
- И что же?
- Как видишь... Никто не хотел отрывать тебя... И вообще страшатся
твоего гнева. Но положение наше отчаянное!
Лицо его медленно проступало из темноты. На скулах вздутые желваки,
челюсти сжаты, в глазах злость и упрямство. Звезды над блестящими волосами
гасли, на восточной части небо светлело.
Фарамунд покосился на могильный холмик. Жемчужинки усеяли так плотно,
что могилка засверкала как драгоценный камешек. В спину болезненно ударило
острым ножом, кости затрещали. Некоторое время он стоял в полусогнутом,
поясница отказывалась разгибаться. По всему телу кололи тысячи острых
иголочек.
- В твоей комнате горит очаг, - сказал Громыхало торопливо. Он встал с
легкостью, словно подросток. - Сухой и горячий воздух... горячее мясо!..
Фарамунд с огромным трудом разогнулся, тело деревянное, ступни не
чувствуют, что под подошвами.
- Когда зажгли? - спросил он.
- И не гасили, - ответил Громыхало. - В наших землях, знаешь, воздух
сырой, болотный. Говорят, на юге не так...
Он смотрел на карту почти с ненавистью. Все, что он делал, творилось
для Нее, а Она ушла, бросила, предпочла небесные чертоги... Он чувствовал,
что готов снова обрушиться с обидами на Лютецию, после чего придет волна
раскаяния, что смел упрекать Ее в чем-то, такую светлую и невинную, после
чего утонет в слезах, изольется, впадет от бессилия в тяжкий сон, из
которого так мучительно выходить в эту черную безысходность...
- Вот здесь, - говорил Громыхало, его палец ползал по карте, - наши
посты. Мы там потеряли уже десятка три человек...
- А это что? - спросил Фарамунд подозрительно. - Я там ничего не
ставил.
Громыхало скромно улыбнулся:
- Рекс, но ты как-то высказывал пожелание... Словом, там был городок
галлов, что не захотели признавать нашей власти. Ну, мы тогда, как ты и
учил... Без потерь почти! Теперь он наш, там оставили надежный гарнизон. А
наши посты продвинули к реке. Теперь все земли по эту сторону - наши.
Фарамунд спросил:
- А броды?
- Там постоянная стража. Две башни поставили! А лагерь спрятали за
лесом совсем близко.
Фарамунд молчал, испытующе посматривал на Громыхало. Тот объяснял
основательно, по-деревенски, и получалось так, что все делали по указке
своего рекса. Выходит, этих военачальников он может оставлять без присмотра.
Надо только давать им направление и указывать, что и где делать. И -
какое-то время могут даже расширять их владения без его надзора.
В бурге узнал, что уже с неделю ширятся слухи о неком народе, что
двигается с востока. Только что Европа перевела дух после разгрома гуннов,
несокрушимые степняки рассеялись, снова накапливают силы, но за это время
Степь выплеснула новых... Эти вовсе рождаются и живут на конях, едят и
испражняются на скаку, а когда у них недостает еды, отворяют жилы коням и
пьют теплую кровь, после чего удивительные кони снова могут скакать день и
ночь без перерыва.
Фарамунд хмурился, как отличить правду от вымысла, не знал, но уже
ломал голову, как вести себя при встрече. Уступать или сдаваться нет и речи,
но до этого он либо трепал римские отряды, что почти не двигаются с места,
либо осаждал крепости. В любом случае инициатива была на его стороне. Но с
уроженцами степей придется обороняться, а от одной такой мысли кошки скребут
на сердце...
Громыхало, обычно беспечный, еще через неделю подошел с озабоченным
выражением на широком загоревшем лице.
- Рекс, - сказал он. - Степняки уже близко. Как я уже говорил, не
гунны, не авары... Даже не гунны, а что-то непонятное. Если ничего не
придумал, то, может быть, в самом деле, запереться в крепости? Они бурги
брать не умеют, проскачут дальше!..
- А что дальше?
- А дальше, на юге напорются на римские армии... Настоящие, а не те,
которые мы треплем, как собака мертвую утку. А те кого хошь обломают!
Фарамунд мгновение колебался, искушение велико, потом ответил словами
самого Громыхало:
- А как же поселяне? Даже если успеем собрать всех в крепостях... пусть
скот и тряпки притащат, отсидятся за стенами, то пропадут посевы, их дома
пожгут, сады и виноградники порубят!.. Нет, раз уж взялись грабить окрестный
люд, то мы его обязаны и защищать. Верность, дружище, как обоюдоострый меч.
Они верны мне, я должен быть верен им.
Громыхало со скрипом почесал в затылке:
- Как думаешь бороться?
- Если бы знал...
- Ты придумаешь, рекс, - сказал Громыхало убежденно. - Из тебя военные
хитрости сыплются, как горох из рваного мешка!..
Фарамунд чувствовал на сердце холодок. Те хитрости приходили на ум
случайно! Да и захватывать города и бурги - это не с ордой конных зверей из
неведомой степи драться.
На душе стало тревожно, словно повис на одной руке над пропастью.
Конная орда застала их войско во время длинного перехода из Люнеуса по
дороге в Ашгаген. Войско франков двигалось обычным строем: впереди знатные
всадники во главе с рексом, за ними основная масса конного войска, следом
глотали пыль пешие ратники. Все при оружии, видно слухи о приближении
выходцев из Степи дошли до франков, а позади тащился, безобразно
растянувшись, огромный обоз с награбленной добычей, припасами.
Хан на скаку оглядел все поле, глаза заблестели. В обозе одни женщины,
уже видны их побелевшие от ужаса лица. Эти земляные черви не привыкли, что
сыны степей появляются и исчезают неожиданно, а войско неповоротливых
франков оторвалось чересчур далеко...
- Захватить обоз! - велел он звонким радостным голосом. - Пока войско
повернет, мы уже будем делить добычу, и раздевать захваченных женщин!.. Ура!
Жуткий клич раздался над степью. Земля задрожала, застонала под
грохотом множества сухих копыт. Пригнувшись к конским гривам, степняки
понеслись, как стая летящей саранчи.
Открытые телеги тащились тремя рядами, но все равно их было столько,
что вытянулись длинными нитями. Как заведено у этих франков, управляли
телегами женщины, ибо все мужчины, способные держать в руках оружие,
двигались впереди в огромном войске.
Хан с поднятой саблей ворвался в щель между телегами. Конь несся как
птица, справа и слева мелькали перекошенные в ужасе лица, сзади грохотали
копыта быстрых степных коней.
Он успел с гордостью заметить, как быстро и слаженно налетели его
удальцы на беззащитный обоз. Заблистали сабли, послышались крики. Конь хана
пронесся почти к голове обоза, хан на скаку рубанул пару раз, оба раза
неудачно, сабля натыкалась то ли на оглобли, то ли деревянные стойки
телег...
Наконец, конь поднялся на дыбы, с такой силой крепкая рука натянула
удила, едва не разрывая рот, на телегах женщины внезапно обнажили мечи и со
страшными криками, леденящими душу, набросились на всадников. Другие же
умело и с неженской силой били копьями. Всадники падали под копыта, на
телегах из-под пухлых мешков выскакивали мужчины в доспехах, с мечами и
копьями, лица рассвирепевшие и ликующие...
И только теперь хан понял, в какую страшную ловушку попал. Телеги идут
плотно, погибнет всякий, кто ворвался так неосторожно! Он закричал, срывая
голос:
- Отступать!.. Это...
Копье с силой ударило в живот, пробило кожаные латы, рассекло печень.
Хан умер от дикой боли, но перед остановившимися глазами все еще была
страшная картина гибели. Его крика в шуме битвы никто не услышал...
Конница франков неслась бешеным галопом. Разделившись надвое, широкими
клиньями охватили место схватки, а лишь затем ринулись в сечу. Пешие воины
бежали со всех ног. В руках угрожающе блестели мечи.
Бой был жестокий, долгий, однако степняки, рассеченные обозом на три
части, зажатые со всех сторон всадниками и пешими копейщиками, пали все до
единого человека.
Фарамунд с отвращением стряхнул с головы женский чепец, разорвал и
отшвырнул женское платье. Голос его был полон ярости:
- А теперь все - к их собственному обозу! Пленных не брать!
Всадники, мокрые от крови, усталые настолько, что мечи выскальзывали из
рук, загалдели, начали разворачивать коней, понеслись в ту сторону, откуда
явились конные степняки.
Рядом с Фарамундом грузная толстуха орала басом:
- Пока там не опомнились!
Фарамунд дышал тяжело, грудь вздымалась как морские волны в шторм.
Глаза горели свирепой радостью. У толстухи под женскими одеждами
обнаружились крепкие латы, Фарамунд прорычал:
- Ну что?.. Не здесь самое главное?
Громыхало опустил топор, залитый кровью по рукоять, огляделся. По всему
обозу воины сбрасывали женскую одежду, превращаясь в лучших из лучших
воинов, самых сильных и мужественных, в то время как в коннице и пешем
воинстве были, как выразился Громыхало, "всякие хроменькие".
Теперь эти хроменькие лихо неслись в сторону уже показавшегося обоза
степняков, где едут женщины и непригодные для сражений мужчины, где
богатейшая добыча, собранная со всех захваченных городов, покоренных племен.
А еще дальше пыльное облако, растянувшееся до горизонта, выдавало несметный
табун коней, без которых степняки не мыслят жизни.
Тучи на западе окрасились ржаво-красным. Шел безобразный грабеж обоза,
Громыхало и Вехульд сбивались с ног, но помешать не могли. Все знали, что
рекс снова впал в апатию, ничего не видит и не слышит, губы его шевелятся,
словно непрестанно творит молитву, а если прислушаться, то он постоянно
повторяет одно и то же имя.
Группа воинов под руководством Унгардлика согнала в кучу уцелевших
женщин и детей, что переполняли обоз. Всех заставили лечь, а затем разбили
головы дубинами и молотами. Сумерки наступали быстро, и широкие лужи крови
казались совсем черными.
На рассвете вынырнул из тяжелого сна, чувствуя, как по щекам бегут
слезы. Сны в последнее время почему-то не помнил, но оставалось ощущение,
что общался с нею, что она его ждет, что видит каждый его шаг, и когда
раскрывал глаза, снова хотелось плотно зажмуриться и умереть, исчезнуть,
уйти в тот мир, где сейчас эта частичка его души...
В рассветном полумраке зашевелились скорченные фигуры, в багровую
россыпь костров полетели веточки. Взметнулись оранжевые языки, при свете
было видно, как воины расхватывают оружие, бегут через чащу на простор
большой поляны, где проснулись и зафыркали кони.
С огромной неохотой начал подниматься. С двух сторон тут же подскочили
братья Тронт и Агахильд. Лица у обоих настолько встревоженные, что Фарамунд
невольно оглянулся: не напали ли на лагерь враги, а его не решаются
побеспокоить? Потом понял, что это они просто увидели дорожки слез на его
щеках.
- Выступаем к Некруллу, - велел он. - Там останемся на зимовку.
Окрестные села прокормят всех... Громыхало! Где Громыхало?
- Он готовит обоз, - сообщил Агахильд. - Коней уже запрягают!
- Пусть трогаются, - велел он сухо.
Воины при виде рекса вскакивали, выпячивали грудь, преданно заглядывали
в глаза. Из ряда особенно выпячивался вперед молодой Декур. Он очень
гордился щитом, который ему делали лучшие оружейники, а украшали затейливыми
полосами, после чего еще и набили серебряные бляхи. Фарамунд обронил
достаточно громко, чтобы это услышали другие и разнесли по всему войску:
- Молодец! Так всегда надо делать, когда не полагаешься на меч.
Он не видел, как вспыхнувший от стыда Декур отступил за спины
товарищей. Понимал краешком сознания, что отныне тот вообще забросит щит, а
в бой будет ходить с открытой грудью, но только сознание жило, а в груди
была черная пустота, где не зажигалось ни единой звезды...
Обоз двинулся по дороге, с ним и войско, заодно охраняя, а Фарамунд с
дюжиной героев пустился напрямик. Горячие кони понесли вскачь без понукания,
за ночь отдохнули и набрались сил, да и всадники весело переговаривались,
только сам рекс покачивался в седле мрачный, как обросший мхом валун в
темном лесу.
Впереди пахло гнильем, воздух стал влажным. Фарамунд стиснул зубы.
Опять болото! Вся Европа все еще гигантское болото, медленно уступающее
место дремучему лесу. Правда, леса высушивают мощно, корни сосут из земли
воду мощно, словно из реки пьют... эти огромные животные... которые... В
черепе мелькнул образ странного зверя, впятеро более огромного, чем самый
огромный лось, хотя такое невозможно, но тут же исчез, только в душе
осталась легкая горечь потери какого-то красочного мира, яркого, солнечного
и настолько сухого, что там о подобном гнилом болоте мечтают, как о райском
уголке...
Под копытами земля была покрыта толстым слоем сочных ядреных желудей. В
полумраке леса их гладкие бока тускло блестели, похожие на стертые руками
менял золотые монеты.
Громыхало и Вехульд не захотели оставить рекса, даже богатейший обоз не
соблазнил, ехали сзади, негромко переговаривались. Вперед попеременно
выезжали молодые всадники на легких конях, искали пути. Хотя о завалах,
тупиках сообщали заблаговременно, но иногда и те лесные тропки, что казались
проходимыми, заводили в тупик. Приходилось ломиться через кусты, слезать и
тащить коней под уздцы.
Направление определяли по деревьям, муравьиным кучам, зеленому мху на
стволах. Фарамунд двигался в этом теле, которое и без него знало, что
делать, а в черепе возникали сцены, как он обустраивает для Лютеции их бург,
как открываются городские врата, он выезжает, а она машет вслед платочком из
высокой каменной башни...
Вздрогнул, впереди раздался предостерегающий крик Унгардлика:
- Опасность!.. Всем стоять!
Отряд послушно остановил коней, а Громыхало и Вехульд, конечно же,
пустили коней вперед. Тронт и Агахильд переглянулись, выдвинулись на
полкорпуса, готовые закрыть рекса своими телами.
Деревья медленно раздвигались. Ветерок донес запах гнили, разложения.
Дальше простиралось унылое безнадежное болото, уже умирающее, кое-где даже
торчали одинокие деревца, жалкие и болезненные, вся поверхность покрыта то
ли густой тиной, то ли уже тонким слоем мха... но коня не выдержит, даже под
человеком прорвется, а бугристые кочки ненадежны...
Снова раздался крик Унгардлика. Оттуда слышались тяжелые чавкающие
звуки. Фарамунд взглянул в ту сторону. Кровь застыла в жилах.
Из-за деревьев, тяжело ступая по болоту, вышел великан. Сперва
Фарамунду почудилось, что это толстый человек с непомерно огромной головой
сидит на коне, но когда тот выдвинулся весь, Фарамунд невольно ахнул.
Великан ростом вдвое выше любого из них, даже над всадником возвышался бы
головой и даже плечами! К тому же шире втрое, а на покрывало на его плечах
ушли шкуры с десятка матерых лосей.
Великан держал на плече ствол дерева корнями вперед, ветви волочились,
сдирая покров мха. Топь достигала ему только до колен. Завидев людей, он
медленно повернул к ним массивную голову. На Фарамунда взглянуло страшное
заросшее серой шерстью лицо. Глаза прятались под выступающими уступами
надбровий, уши оттопыривались острые, как у волка, но серые неопрятные
волосы падали на плечи чисто по-человечески, а грязная спутанная борода
достигала груди.
Унгардлик, от которого великан, оказался совсем близко, не выдержал,
вскрикнул тонко, Фарамунд увидел, как в руке молодого воина блеснула искорка
на тонком жале дротика...
Великан так же замедленно взглянул на бок, куда ударил дротик. Пробив
шкуру лося, он вроде бы воткнулся, как в дерево, но при движении великана
его сдвинуло, он бессильно повис на шкуре. Похоже, великан даже не понял,
что его царапнуло.
- Великан! - заорал вдруг Вехульд. - Великан!!!
Громыхало заворчал, конь под ним захрапел, попятился. Громыхало
торопливо слез, его ноги тоже погрузились до колен, прорвав зеленую
поверхность мха. Всадники торопливо соскакивали на землю, нестройной толпой
ринулись на великана.
В воздух взвились дротики. Великан уронил дерево, послышался глухой
чавкающий удар. Зелень расплескалась широкими волнами, людей забрызгало, на
каждом повисли клочья тины, мха, болотных растений.
Фарамунд ощутил, что тоже кричит, бежит по болоту, в руке меч, горячая
кровь вздувает мускулы. Великан отбивался голыми руками. Фарамунд видел, как
ладонь его, огромная, как дверь, смела Унгардлика, тот взлетел в воздух, а в
этот момент Громыхало со всего размаха ударил своим ужасающим молотом
великана по колену.
Вехульд подскочил сзади и рубанул наискось по вздутым подколенным жилам
другой ноги. Болото вздрогнуло от страшного нечеловеческого рева. Великан
зашатался, люди разбежались, как вспугнутые мыши.
Огромное тело рухнуло. Фарамунда едва не сбила волна тухлой воды и
грязи. Он пробился к великану, тот пытался подняться. Его меч ударил
великана по шее, по руке. Фарамунд услышал свой крик, а руки безостановочно
рубили, от ударов меча оставались страшные раны. Он прыгнул на тушу
великана, ощутил, как под ногами бьется огромное чудовищное сердце, нанес
тяжелый удар по голове.
Руки едва не вывернуло в плечах. Отдача была такой, будто он ударил по
каменному валуну. Меч устоял, не переломился как сухая хворостина, и
Фарамунд в боевой ярости рубил толстую шею, а рядом уже появились другие,
сверкало оружие, только к нему не прилипла грязь, тело рубили, кромсали, во
все стороны брызгали потоки горячей крови.
Рев становился все тише, а массивная туша наконец дернулась в последний
раз, застыла. Вехульд все еще рубил, остальные тяжело дышали, стирали с лиц
грязь.
Глаза у всех возбужденно блестели. Громыхало тяжело перевел дыхание,
пнул неподвижное тело, что наполовину погрузилось в болото:
- Мы все-таки завалили!.. Мы его все-таки завалили!
Кусты затрещали, оттуда приволокли под руки Унгардлика. Он весь был в
тине, облеплен рыжей грязью, словно великан еще и вдавил его в глинистое
дно. Но юный герой бледно улыбался, выкрикивал:
- Мы - победители великана!.. Мы - победители великана!
Фарамунд уперся спиной в дерево. Грудь вздымалась бурно, взгляд
прикипел к поверженному гиганту. Из широких ран кровь все еще хлестала
потоками, смывая с тела грязь, тину, на много шагов вокруг покрывала болото
тонким красным слоем. Парующим ручейком бежала между зеленых кочек,
впитывалась, превращая их тоже в красные зловещие наросты.
- Мы его завалили! - повторил Громыхало. Он вскинул обе руки, потряс
огромным молотом. - Мы победили великана!
Фарамунд все еще дышал тяжело, наконец отпихнулся от дерева. Пурпурный
ручеек подобрался к подошвам, Фарамунд с трудом отступил. Не хотел ступать в
кровь исполина, хотя руки, грудь и даже лицо в брызгах его крови.
- Да, - сказал он, - да... такого... такого... Постой, а за что мы его?
Громыхало дернулся, оглянулся. Фарамунд и сам чувствовал, что вопрос
вообще-то дурацкий, но слово уже вылетело.
- Как за что? - удивился Громыхало. - Он же... великан!
- Ну да, - согласился Фарамунд, - великан. А убили за что?
Громыхало с неудовольствием пожал плечами:
- Рекс, тебя слишком сильно по голове... Любому дубу понятно, что это ж
великан!
Фарамунд кивнул. Да, конечно. За то, что великан. Глупые вопросы задает
их вождь, странные. Словно тот давнишний удар по голове что-то нарушил.
Понятно же, что раз великан - этого уже достаточно. Безобидный народец
холмов и то истребляют так, словно это самые лютые враги на свете...
Глава 22
Унгардлик рвался разрубить великана на части, взять с собой голову.
Фарамунд скривился, махнул рукой: как хотите, его рука уже нетерпеливо
дернула повод, конь пошел рысью.
Болотистая земля сменилась лесной, по сторонам замелькали деревья.
Чавкающий стук копыт стал сухим, уверенным.
Когда впереди в сером тумане проступили высокие каменные стены, он
вздрогнул, приходя в себя, оглянулся.
Преданные Рикигур и Фюстель, не спускали с него глаз. Рикигур сказал
торопливо:
- Римбург, рекс!.. Мы приехали в Римбург.
За их спинами всадники негромко переговаривались. На некоторых доспехи
были посечены, и, как показалось Фарамунду, трети отряда недоставало.
- Кого-то встретили?
- Пару шаек разбойников, - ответил Рикигур поспешно. - Не беспокойся,
рекс! Их там же и оставили, где захватили... А из наших только несколько
человек... поцарапаны стрелами.
Фарамунд кивнул, конь направился к городским воротам. Да, в лесах, куда
еще не добираются проходящие в сторону юга орды готов, герулов, лангобардов,
вандалов - укрываются тысячи и тысячи простых и знатных людей вместе со
скотом и скарбом. Мелкие лесные села и деревни переполнены народом,
доведенным до отчаяния постоянными переездами с места на место под натиском
чужих племен.
В городах и бургах, тем более, не могли укрыть всех, и беглецы,
обреченные на голодную смерть, нападают поодиночке и отрядами, отнимают
хлеб, скот, гибнут, но такая смерть все же лучше умирания от голода.
Голод косил некогда богатые края. Вымирали деревни, а волчьи стаи,
объев трупы погибших от голода прямо на дорогах, ходили по улицам,
вламывались в дома, нападали от отощавших хозяев, неспособных уже поднять
даже палку.
Волков стало много, все уродились необычайно крупные, лобастые, а когда
такой волк смотрел на человека, у того отнимались руки и холодело сердце.
Волчий вой теперь доносился не только из леса, но даже из деревень: иная
волчья стая безбоязненно оставалась на ночь.
- Что делать? - шепнули его губы. - Я сам не знаю, что делать...
Здание, в котором жил префект, был не столько бургом-крепостью, сколько
дворцом. Римляне строили на века: немыслимой толщины стены поднимались едва
ли не до облаков, закопченных поперечных балок со свивающими космами паутины
не видно, нет и привычной дыры в крыше, куда уходит дым из очага...
Да вместо самого очага в середине зала, здесь настоящий камин. Даже
два, второй на той стороне зала, чуть поменьше, но тоже огорожен ажурной
металлической решеткой, а сама стена облицована керамической плиткой.
Его запачканные грязью сапоги ступали не по гнилой соломе, пахнущей
мочой собак... да и людей тоже, а по непривычно мягким цветным коврам.
Рикигур пробежал наверх, Фарамунд представил себе, как этот верный
страж рыщет сейчас по коридорам и комнатам, проверяет: не спрятался ли кто с
недобрым умыслом, невольно улыбнулся. Да пусть убивают. Ему жизнь уже
опротивела...
Фюстель тоже исчез, обшаривает первый этаж. Челядины поспешно разожгли
очаг, принесли воды, сняли с повелителя одежды.
Фарамунд позволил себя усадить в широкую римскую ванну. Его терли,
скоблили, он даже не обратил внимания: женские руки или мужские, угрюмо и
отстранено думал, что Рим слишком огромен и силен, чтобы рухнуть в
одночасье, как рушились некогда великие державы, потрясавшие вселенные:
Персидская, Македонская, Египетская, но все же Рим рушится. Римская мощь
тает, как весенний снег. На замену убитому франку тут же встают двое
отважных бойцов, а если падут эти двое - то на их места с ликованием прыгают
сразу четверо героев, готовые жить и умереть за величие своего племени.
Однако на смену павшему римлянину уже давно не встает римлянин. В лучшем
случае - франк, гот или гепид, взявшийся защищать Рим...
Светильник сильно коптил, по комнате плыла мерзкая вонь рыбьего жира.
Он поморщился, дух Свена, который не только вышел из моря, но и сохранил
привычки хозяина - бессмертен: ведь бараний жир не дороже рыбьего, но не
коптит, и нет этого смрада.
- Я люблю тебя! - прошептали его губы. - Я умру без тебя! Я должен
видеть тебя... или хотя бы постоянно знать, что ты есть... потому что я хочу
жить для тебя и заботиться о тебе!
Ощутил неладное. Две девки перестали тереть ему спину, а третья, уже
полуголая и в мокрой одежде, замерла с ведром воды. Глаза у всех были
выпученные, как у безобразных жаб.
Вылез, расплескивая воду. Ему пугливо подали полотенце. Лица
испуганные: если хозяин заговаривается, значит - видит духов. А это не к
добру. Скоро и сам к ним отправится...
По случаю победы над степняками был большой пир. Фарамунд сидел в зале
на возвышении, кивал в ответ на поздравления, поглядывал на пирующих
соратников. Перед ним ставили и убирали блюда, его руки двигались, челюсти
что-то вяло перемалывали. Не только аппетита, даже голода не чувствовал.
Просто, если долго не есть, тело слабеет, вот и все. А так любая еда -
трава. Как мед без сладости, вино без хмеля.
Громыхало, сытый, пьяный и довольный, наклонился, шепнул заговорщицки:
- Рекс, есть еще очень важное дело.
- Говори.
Громыхало кивнул в сторону пирующих:
- Дело воинское. Не для посторонних ушей.
Фарамунд буркнул:
- Какие посторонние? Все свои.
На самом же деле не хотелось шевелиться, двигаться, что-то делать,
кого-то слушать.
Громыхало покачал головой:
- Это важно.
Глаза его стали трезвыми, а кожа на скулах натянулась. Широкое
загорелое лицо стало серьезным и даже встревоженным.
Фарамунд нехотя поднялся. После смерти Лютеции во всем теле постоянно
чувствовал тяжесть. Двигаться себя заставлял, а когда никого не было
поблизости, просто ложился и смотрел в потолок. Лютеция появлялась почти
сразу, он разговаривал с нею, она отвечала. Разговаривали подолгу, а в
последних мысленных общениях уже начали вместе осваивать бург, а чтобы его
обезопасить, она разрешила ему раздвинуть кордоны его... теперь уже ее
земель. И он завоевывал для нее новые земли, завоевал всю Галлию, но эти
завоевания в его мечтах занимали совсем мало места, а вот беседы с нею,
общение с нею, когда он носил ее на руках, такую легкую и невесомую, а она
что-то шептала ему в ухо, щекотала ресницами, ее тонкие нежные руки обнимали
его за шею...
В его мечты грубо вторгся чужой голос. Он вздрогнул, обнаружил, что уже
стоит в своей комнате, а перед ним встревоженный Громыхало, в глазах
откровенный страх.
- Я что-то говорил? - спросил Фарамунд.
- Да нет, - ответил Громыхало. Он переступил с ноги на ногу. - Но мы уж
давно тут стоим. Ты смотришь сквозь стены, губами шлепаешь... Неладно с
тобой, рекс.
Фарамунд тяжело рухнул на лавку. Локти опустил на столешницу, чтобы
удержать тяжелую голову. Громыхало сел напротив, тревога в глазах росла.
- Рекс, я не знаю, что с тобой происходит... Но это твое дело, я не
хочу лезть в душу грязными сапогами. А они все грязные, когда... ну, когда в
душу. Я пришел по другому поводу. Мы нахапали много земель. Нам платят
многие бурги и города. Даже слишком многие!..
- Что значит, "слишком"?
- Конунги окрестных племен уже собирают войска.
- Мы уже трепали их дружины.
- Дружины, но не ополчение, - возразил Громыхало. - Ополчение - это...
народ! А супротив всех... Нет, надо как-то иначе.
Фарамунд вперил взгляд в окно. В темнеющем небе зажглись первые
звездочки, похожие на искорки в глазах Лютеции. Он вздрогнул от гадкого
скрипа, это Громыхало ерзал по лавке объемистым задом.
- Как?
- Мы долго искали выход, - сказал Громыхало.
- Кто это "мы"? - прервал Фарамунд.
- Я, Вехульд, Унгардлик, Телимурд... он привел к тебе две тысячи
кимвров, даже Тревор с нами согласен! А уж ему-то что? Ломали головы.
Наконец пришли к выводу, что тебе надо повторить то, что собирался сделать
сразу.
- Что же вы собирались? - спросил он угрюмо.
- Леги... леги... тьфу, легитимность, как говорят римляне. Ну и слово
придумали! Так они называют... гм... так сразу и не скажешь, законность, что
ли. У тебя меч, у Лютеции - старинный род. В Лютеции сошлись два знатнейших
рода: знатный франкский и знатный римский. Тебя бы сразу зауважали как
здесь, так и в Риме. Но боги забрали этот прекрасный цветок... и ты остался
просто удачливым разбойником, как и был.
Фарамунд прошептал тяжело:
- Как у тебя язык поворачивается говорить такое? Легитимность... Зачем
мне эта легитимность? Я все делал только для Лютеции. Для ее защиты. И бурги
завоевывал, крепил, чтобы ее беречь, как драгоценный цветок...
- В Люнеусе сейчас младшая сестренка Лютеции, - бухнул Громыхало. -
Тревор ее забрал из старых краев, там сейчас война. Теперь не спит, за нее
трясется... Старый хрыч! Вокруг столько народу, а он все трусит, что ее
украдут, что пальчик прищемит, что пчела укусит...
- У него больше никого не осталось, - сказал Фарамунд безучастно.
- Ты знаешь... Для нас, для него, для всех... Для блага всех, Фарамунд,
говорю тебе как преданный друг и вассал - тебе надо повторить брак. Теперь с
младшей сестренкой Лютеции. Я видел ее... Их просто не различить!
Фарамунд выслушал без гнева, в душе настолько все выгорело, что ничто
не высекает искру. Усмехнулся наивности старого воина: сердце да не
различит, покачал головой:
- Нет.
- Рекс... это нужно.
- Лютеция, - ответил он. Голос дрогнул, Громыхало с глубоким
сочувствием увидел, как дернулось мужественное лицо рекса, а в глазах
заблестела влага. - Лютеция!.. Только Лютеция... Никто и никогда не войдет в
мою душу. Даже не коснется.
Громыхало развел руками:
- А душа твоя при чем? Это же... как говорят, династический брак! У
тебя меч, у Брунгильды - имя своего рода. Она ж по матери - из рода
Нибелунгов, а по отцу - старинной римской крови, что давала даже
императоров! Соседи заткнутся. А от тебя даже не требуется, чтобы ты вводил
ее в дом.
Фарамунд покачал головой:
- Все равно мне это не нравится. Это похоже на предательство.
- Я же сказал, - настаивал Громыхало. - Тебе не надо будет жениться
по-настоящему. И Брунгильда это знает! И все знают. К тому же...
Он умолк, покачал головой. Фарамунд спросил резко:
- Что еще?
- Лютеция наверняка просила бы тебя защитить сестренку, - сказал
Громыхало. - Пусть не жениться... хотя и это не исключено... Лютеция не из
тех, кто сам не гам и другому не дам... а просто сейчас Брунгильду всяк
обидит. Недаром же Тревор просил дать людей для ее защиты! А будь она женой
такого могучего рекса... просто считайся его женой, никто не посмеет даже
посмотреть в ее сторону косо. Хоть все будут знать, что брак -
династический, но протянуть к ней лапу, это значило бы оскорбить тебя! А на
это не всяк рискнет, не всяк...
Заунывный, тревожащий душу рев донесся едва слышно, но Громыхало
оборвал себя на полуслове. Фарамунд увидел, как мохнатые брови сдвинулись на
мясистой переносице.
- Кого это черти принесли?
- Пойдем, - предложил Фарамунд, - встретим в холле.
- Не хочешь звать за стол? - спросил Громыхало понимающе.
- А ты хочешь?
- Еще чего, - возмутился Громыхало. - Мы те, кто с оружием в руках
доказали свою доблесть...
И стали знатными, подумал Фарамунд. А остальные - простой люд.
Простолюд. Простолюдины.
В холл ввели одетого богато, даже чересчур богато, воина. Шлем он нес
на сгибе локтя левой руки, короткие волосы отливали ранней сединой, но лицо
было моложавым, полным жизни.
Громыхало смерил откровенно презрительным взглядом позолоченные
доспехи, слишком длинные шпоры, широкий пояс, где в ножнах висел кинжал,
рукоять нелепо украшена крупными драгоценными камешками.
Фарамунд равнодушно взглянул на гостя. Тот поклонился:
- Меня зовут Армекс, я - управляющий благородного конта Петариуса. Мой
хозяин, конт Петариус - человек высокой крови и больших знакомств, у него
знатная родня. К тому же он состоит в дружбе и союзе со всеми владетельными
хозяевами окрестных бургов и городов. Мы все видим быстрый рост вашей
мощи... Некоторых это пугает, некоторых... некоторых - нет. Но раз уж вы
стали хозяином двух бургов и такого большого города...
Громыхало буркнул:
- У рекса Фарамунда побольше, чем два бурга. Но это неважно, продолжай.
Армекс бросил на него быстрый взгляд, снова поклонился Фарамунду:
- У нашего хозяина ни слуги, ни его военачальники не смеют говорить
раньше своего... своего вождя.
Фарамунд с усмешкой отметил, что управляющий избегает называть его
рексом или любым титулом, предпочитая именовать просто вождем, словно вожака
крохотной разбойничьей шайки.
- Везде свои обычаи, - обронил он. - Твой хозяин - гот?
- Благородный конт Петариус из старинного рода лангобардов...
- А я - франк, - прервал Фарамунд. - Что велел сказать твой хозяин?
- Благородный конт Петариус, - сказал управляющий, - через три дня дает
большой пир. Съезжаются владетельные хозяева бургов, земель, вожди племен.
Эти пиры, благородный Фарамунд, необходимы!.. Сейчас весь мир пришел в
движение, и, поверишь ли, от пира к пиру состав гостей обновляется почти
наполовину!..
В голосе управляющего впервые прозвучало неподдельное волнение.
Фарамунд покачал головой, но наткнулся на острый взгляд Громыхало, развел
руками:
- Ты прав, мир сошел с ума. Все двигается, течет, только леса и болота
пока еще стоят на месте. Но кто знает, вдруг и они завтра?.. Потому надо
крепить союзы. Скажи своему хозяину, что я польщен. Скажи, благодарю...
Однако... Вы все здесь успели пустить корни, я только-только появился.
Значит, это мой долг и обязанность угостить окрестных владетелей в своей
крепости, постараться понравиться... э-э... сдружиться! Посему вот мой
ответ: за две недели я обещаю приготовить бург для встречи высоких гостей.
Передай своего хозяину, что я приглашаю его на пир!
Вестник поклонился, лицо было непроницаемо. Был он обрадован или
оскорблен ответом новичка, Фарамунд сказать не мог.
После его ухода Громыхало с облегчением выдохнул:
- Фу-у, пронесло... Ты хорошо ответил. А теперь надо не только крепость
подготовить, но и самим подготовиться. К примеру, больше полудюжины
сопровождающих за ворота не пускать...
- Почему?
- А мы с дюжиной человек не захватывали бурги? - напомнил Громыхало.
- А-а-а... Ты прав, количество ограничим. Скажем, дюжиной с каждым
приглашенным. А ты не опозорь насчет вина!
Через две недели в бург съезжались нарядные всадники. Громыхало
беспокоился напрасно: хотя пригласили не только Петариуса, но всех окрестных
хозяев, но никто не пытался брать большую свиту. Напротив, двое: Улард и
Цугардлих, явились вовсе без свиты. Громыхало это расценил как оскорбление,
но Фарамунд отмахнулся.
- Ну что ты ко всему цепляешься?
- Да мне все одно, но другие скажут...
- Сильному не скажут.
Сам он встречал гостей в большом зале. Гости входили по-разному:
Петариус явился первым, веселый и благожелательный, он-де просто любопытен и
желает со всеми дружить, Улард вошел хмурый, суровый, долго рассматривал
Фарамунда в упор, затем коротко поклонился, тут же позволил слуге отвести
себя за стол, на отведенное ему место.
А Занндрид, конунг племени тевкридов, известный не только хорошей
дружиной, но и на редкость длинным рядом предков, из которого последние
четыре были конунгами, сразу же поинтересовался:
- Надеюсь, у вас есть достаточно великие предки... чтобы войти в круг
благородных правителей этих земель?
Держался он надменно и снисходительно. Фарамунд почувствовал, что, если
он это стерпит, то с ним так же будут обращаться и другие владетельные
соседи. Затихли даже свои, смотрят испытующе. Если рекс стерпит или увильнет
от вопроса, просто отведут взгляды, его авторитет не пошатнется. Его знают,
ему верят. Но все же, все же...
Фарамунд окинул красавца конунга с головы до ног холодным взором:
- Мне великие предки без надобности. Я сам - великий предок.
Уши стоявших поблизости гостей вытянулись. Сегодня же его слова
разойдутся по замку, а завтра - по окрестным землям. Они вызовут
недоброжелательство знатных родов, и симпатию со стороны простонародья,
искателей удачи, всех сильных и недовольных своим положением. А здесь, где
знать только начала складываться, когда самые знатные насчитывают шесть-семь
поколений предков, лучше опираться на безродных, но сильных.
Конунг побагровел, напыжился, ладонь его опустилась на рукоять меча.
Фарамунд легонько улыбнулся, глаза сузились как у коршуна. Он даже выдохнул
с облегчением, а взглядом и всем видом поощрял конунга вытащить меч, раз уж
коснулся таким красноречивым жестом.
Вокруг замерли. Конунг замер, внезапно заколебавшись. С ним и с гостями
прибыло воинов втрое больше, но за спиной этого нового рекса - настоящие
звери. Говорят, даже едят сырое мясо, настолько жаждут крови. Когда
преследуют противников, то всегда распарывают у захваченных в плен животы и
жадно жрут еще теплую живую печень.
- Прошу за стол, дорогие гости, - сказал Фарамунд громко. - Не часто
удается собраться вместе сильным и доблестным людям!
Улард по-прежнему рассматривал его в упор, не раскрывал рта, а
Цугардлих ответил после паузы:
- Я думаю, мы в хорошем месте собрались.
- Здесь все к вашим услугам, - заверил Фарамунд.
Слуги торопливо расставляли по ст...
