Юрий Никитин. Фарамунд
страница №15
...ребенок оказался крепенький, в меру крикливый, и не в меру резвый. Волосенки
на диво светлые, а глаза и вовсе светло-зеленые. Когда он ухватил
повивальную бабку за палец, она вскрикнула от восторга:
- Как сдавил!.. Эта рука будет крепко держать меч!
Клотильде помогали купать, пеленать, с еще большим рвением высвобождали
ее от любых работ, даже самых пустяковых. Брунгильда ощутила, что не находит
себе места. Впервые во всей силе ощутила то странное чувство, которое
называют ревностью. За всю свою жизнь никогда ни к кому не ревновала, даже к
своей старшей сестре, которой доставались все родительские ласки, вся опека,
но сейчас ощутила, словно в грудную клетку сыпанули горсть горящих углей.
Не только слуги, но и стражники, все воины, все говорили о Клотильде, о
ее ребенке, о том, каким доблестным воином вырастет ребенок, пересказывали
какая у него крепкая хватка. Все еще раздувалось, преувеличивалось,
обрастало невероятными подробностями.
Зима тянулась мучительно долго. Жестокие метели в первый же месяц
принесли столько снега, что уже не только челядь, все стражники и воины
собирали снег, грузили на телеги и вывозили за ворота. Холодное темное небо
висело над самыми крышами, угнетало, заставляло людей заползать в норы
поглубже.
О Фарамунде вести доходили редко, с большими перерывами. Считалось, что
зимой весь мир забивается в норы, терпеливо дожидается весны, а потом так же
терпеливо ждет, когда подсохнет непролазная грязь, чтобы войска не тонули в
распутице. Однако Фарамунд, пользуясь морозами, неожиданно провел свое
многочисленное войско через считавшиеся непроходимыми болота, обрушился на
неготовые к обороне города южной Галлии.
Его войска с легкостью сокрушили отдельные гарнизоны федератов Рима.
Затем наступила весна, дороги стали непроходимыми. Однажды глубокой темной
ночью в ворота громко постучали. Промокший гонец, лязгая зубами от холода,
рассказал, что рекс расквартировал людей на отдых до начала лета, и скоро
прибудет.
Брунгильда покачнулась от неожиданности. И хотя понимала, что однажды
Фарамунд вернется, хотя ждала даже в самую лютые вьюжные ночи, все же слова
гонца заставили сердце забиться, как птичку, неожиданно заброшенную в тесную
клетку.
Через неделю по ту сторону городских стен затрубили трубы. В ответ на
городской башне ударили в набат. Брунгильда прислушалась, кровь бросилась в
лицо. Медные звуки тяжело поплыли во влажном воздухе. Приближаются не враги,
сообщал колокол, едут свои. Много. Идет... да, возвращается сам рекс!
Брунгильда охнула, метнулась к зеркалу. Из широкой отполированной
поверхности на нее смотрела слегка бледная молодая женщина ослепительной
красоты. Брунгильда попробовала улыбнуться своему отражению, и словно молния
блеснула в комнате, разом осветив блеском ровных зубов. Пухлые
безукоризненно изогнутые губы сами собой раздвинулись в улыбке, молния зубов
заблистала еще ярче.
По всему дворцу челядь таскала из подвалов окорока, ветчину, колбасы,
выкатывали бочки с вином, резали птицу, повара спешно разжигали огни. У
коновязи не помещались кони, остальных увели в конюшню.
Брунгильда с бьющимся сердцем прошла прямым переходом между башнями.
Страж у дверей почтительно стукнул древком копья в пол, отступил от дверей.
Ей почудилось в его глазах удивление. Все знают, вспомнила она. Весь
дворец... да что там дворец, весь город наверняка знает, что вместо нее на
ложе рекса ходит ее служанка. Люди посплетничать любят, просто обожают. А
кто с кем делит ложе - самая лучшая тема для пересудов.
Она повела бровью на стража перед дверью в покои рекса, тот откровенно
пялится, от восторга раскрыл рот. Брунгильда толкнула дверь, в Риме любой
мужчина догадался бы открыть перед женщиной, шагнул в зал. В дальнем конце,
прямо перед окном, мужчина шумно плескался над тазом, а второй поливал ему
из кувшина. От воды шел пар.
Брунгильда остановилась, решимость мигом улетучилась. Солнечные лучи
падали на плечи и грудь рекса, каждая мышца блестела выпукло и красиво.
Насколько же он огромен, силен! Ей показалось, что снова чувствует идущий к
ней от его могучего тела сухой жар, от которого сердце начинает колотиться
чаще, дыхание останавливается, а ноги становятся ватными.
Мужчина обернулся, все лицо его было в мелких капельках.
- А, - проговорил он, - моя царственная супруга пришла
полюбопытствовать... я ли это вернулся?
Сердце ее колотилось так шумно, что она едва расслышала его слова, но
не поняла, звучала ли в них издевка, или же нечто, что ей так хотелось
услышать?
- Здравствуйте, мой супруг, - ответила она как можно ровнее. - Я рада,
что вы вернулись благополучно, завоевав так много земель. Я просто зашла
узнать, не нужно ли вам чего-либо?
- Спасибо, - ответил он. Ей почудилась в его сильном голосе грустная
нотка. - Но я уже привык это "чего-либо" получать от других.
Она слегка поклонилась:
- Вас чтут, мой великий супруг. Потому и готовы вам предоставить даже
больше, чем "что-либо".
- Да, - согласился он. - Мне кажется, что за исключением одного-двух
человек, остальные все ко мне расположены.
Оруженосец подал широкое полотенце. Фарамунд растирался быстро, брызги
летели, как с большого лохматого пса после купания. Она не могла оторвать
взгляда от могучих рук, когда заводил их за голову, растирая спину. Груды
мышц вздувались, перекатывались под загорелой кожей, играли, широчайшие
пластины груди выглядели как выкованные из темной меди латы римского
легионера.
В нижнем зале бушевал пир. Слуги сбивались с ног, бочки с вином
подкатывали прямо к столам, а жареных кабанов, оленей и зайцев несли
вереницей.
Брунгильда сама распоряжалась, когда и что подавать, ее кресло рядом с
Фарамундом долго оставалось пустым. Однако он, похоже, этого не заметил. По
крайней мере, разговаривал со своими военачальниками, смеялся, его рука с
зажатым в пальцах кубком часто выстреливала на середину стола. Со всех
сторон тут же тянулись другие кубки, раздавался звон дорогого металла, вино
плескало на стол, все смеялись, орали, пели.
Потом она, не дождавшись, когда ее позовут, сама пришла и заняла свое
место. Фарамунд проявил несвойственную ему любезность, сам налил ей вина.
Сама, промелькнула у нее мысль. Все надо самой. Не ждать, пока
позовут...
- Я вижу, - услышала она голос Фарамунда, - что город в надежных руках.
Люди не только сами сыты... но и нам кое-что перепало.
Брунгильда позволила себе слегка улыбнуться, но так, чтобы ее
удивительно ровные и белые зубы все же блеснули в узкую щелочку.
- Спасибо, - ответила она музыкальным голосом. - За оценку спасибо. Но
на этих богатых землях трудно быть бедными.
- Другие же ухитряются, - ответил он.
О чем мы говорим, подумала она смятенно. Как будто стоим на разных
сторонах пропасти!
Поздно вечером, когда Фарамунд поднялся из-за стола, Брунгильда
поспешно выскользнула следом. В людской пусто, все девушки прислуживают за
столом, только одна Клотильда склонилась над вышивкой.
Светильник освещал ее румяное лицо, что после родов заметно похорошело.
На стук двери она подняла голову. Брунгильда увидела в глазах служанки
тщательно упрятанное торжество.
- Клотильда, - сказала Брунгильда властно. - Вышивка - это занятие
людей благородного сословия!.. А твое дело - прясть. Ну да ладно, я не буду
тебя наказывать.
Клотильда вскочила в испуге:
- Прости, госпожа!.. Я не знала... Мне никто не говорил...
Брунгильда кивнула, прощая, взялась за ручку двери, а потом, словно
только сейчас вспомнив некую мелочь, повернулась к служанке снова:
- Ах да!.. Сегодня ты свободна... от службы в постели.
Клотильда ахнула:
- Госпожа, ты... о чем?
- Сегодня ночью, - повторила Брунгильда раздельно, - мой супруг, рекс
Фарамунд, обойдется без твоих услуг. Тебе все понятно?
Клотильда застыла. Лицо ее стало серым, в глазах вспыхнул огонек
отчаяния, тут же потух. Брунгильда с победной улыбкой вышла и аккуратно
закрыла дверь.
Возле двери рекса на скамеечке два широкоплечих угрюмых воина метали
кости. Но едва увидели, как из-за поворота коридора вышла фигура в легком
плаще, оба вскочили, в руках блеснули мечи.
Она сбросила капюшон, чтобы свет факелов упал на ее золотые волосы,
поднесла палец к губам. Вообще-то могла пройти и прямым путем по мостику от
своей башни, но пусть эти двое утром расскажут, что их рекс делит ложе со
своей законной супругой, Брунгильдой Белозубой, а не ее жалкой служанкой!
У обоих отвисли нижние челюсти. Она сладко улыбнулась, оба бросились
открывать перед ней дверь, столкнулись, зазвенело железо.
Брунгильда скользнула в покои. Сердце колотилось отчаянно. Она тут же
дунула на слабый огонек светильника, тот трепыхнулся беспомощно, исчез в
темноте.
Второй так же слабо горел на противоположной стене, освещая только сами
серые камни. На ложе слабо угадывалась громадная фигура Фарамунда. Она
услышала скрип кожи, конунг изволил почесаться... Ложе тяжело застонало. Не
говоря ни слова, она присела на край, потом осторожно легла рядом.
- Да иди же ко мне, - услышала она нетерпеливый голос. - Что с тобой?
На нее пахнуло ароматом дорогого римского вина и жареного мяса. Похоже,
он даже не вымыл руки, а после пира едва сумел добраться до ложа. Сильная
рука грубо ухватила ее за плечо.
Она охнула, грубые ладони накрыли груди, слегка сдавили. От его тела
шел сухой жар, затем охнула снова, уже под его весом.
Сильные руки обхватили властно, но вместе с тем нежно. По всему ее телу
прокатилась волна истомы, в голову прилило как расплавленным свинцом, а в
жилах зашумела и начала вскипать кровь... В какой-то момент она ощутила
боль, тихонько вскрикнула, однако ее нежное тело само начало отвечать на зов
этого сильного могучего зверя, горячие волны накатывались все чаще, она
чувствовала приближение чего-то безумного, по спинному хребту прокатился
огненный шар, ворвался в мозг и ослепил невыносимо сладостной пыткой...
Одновременно она услышала довольный рев, сильные руки сжали, будто в
судорогах, в ухо выдохнуло горячим, и пальцы рекса на ее теле разжались.
Он упал рядом, тяжело дыша. Она лежала недвижимо, опустошенная, только
в глазах стояли слезы. В голове билась только одна-единственная мысль:
почему? Почему она отказывала... не ему, а себе, почему все это время
отказывала себе в такой ослепляющей радости?
Глаза чуть привыкли к едва заметному свету, что падал в окно. Она
увидела, как Фарамунд повернулся, рука его опустилась на пол, пошарила.
Затем через зал мелькнуло нечто, послышался сильный удар в дверь. По ту
сторону створок загрохотало, словно у просыпающегося стража из рук
вывалилось копье.
Дверь распахнулась, в зал ворвался широкий луч света от факела. На
пороге лежал темный предмет, в котором она узнала сапог Фарамунд.
Голос стража прозвучал непристойно громко:
- Звал, хозяин?
Фарамунд распорядился:
- Принеси светильник. Поставь у двери и уходи.
- Сделаю, - отчеканил страж с облегчением.
Брунгильда затаивала дыхание. Через мгновение в полосе света появился
страж со светильником в руке. Она видела его блестящие глаза, заметить ее
обнаженное тело в полутьме трудно, однако страж все равно поставил
светильник чересчур поспешно и торопливо исчез.
Фарамунд слез, она украдкой рассматривала со спины его могучий
атлетический торс. Красноватый свет выделял могучие группы мышц спины, зато
бедра узкие, как у юноши, а мускулистые руки вылеплены красиво, в них
чувствуется настоящая мощь.
Свет упал на ее лицо. Она прикрыла глаза рукой. Фарамунд опустил
светильник на стол рядом с ложем. Сквозь растопыренные пальцы она смотрела в
его нависшее над нею лицо. Сердце билось учащенно, она чувствовала, что этот
сильный человек сейчас снова набросится на нее, в нем кипит мощь, сила, он
снова начнет сладко терзать ее роскошную плоть, она снова начнет умирать в
сладчайшей агонии, когда все тело тает...
Голос его прозвучал хриплый, изломанный не то страстью, не то сильным
удивлением:
- Брунгильда?
- Я, - прошептала она. - Это я, Фарамунд...
Она сама чувствовала, каким непривычно сладким и чувственным стал ее
голос, и его имя звучало, словно она его пела на римский манер.
Он сел рядом, в глазах было странное выражение:
- Но... почему?
Она промурлыкала:
- Разве не я жена твоя?
- Ты сама, - прошептал он, - ты сама послала вместо себя служанку!
- Наш брак был политическим браком, - напомнила она. - Но теперь...
- Что теперь?
- Я подумала, что довольно ей занимать принадлежащее мне место.
Он спросил тупо:
- Зачем? Зачем?
Она уже раскрыла рот, чтобы сказать правду. Уже. Уже начала было
произносить... но проклятое чувство, которое не позволяло ронять себя перед
простолюдинами, заставляло держать спину ровной, а взгляд гордым, которое...
- Супруге конунга, - ответила она, - который столько времени проводит в
войнах... необходима... надежность. А эту надежность может дать только
наследник.
Он молча нависал над нею, тяжелый, как прогретая на солнце скала. От
его сильного тела шли незримые волны, в ответ на которые в ее теле снова
просыпалось желание. Со счастливым смятением она поняла, что отныне всегда
ее будет тянуть к этому необыкновенному человеку. И что никогда ни один
мужчина не сумеет зажечь в ней этот огонь.
Затем она услышала тяжелый вздох. Пахнущее мужским потом сильное тело
качнулось, она приготовилась блаженно принять его тяжесть, ощутить сильные
пальцы на своей нежной плоти, однако Фарамунд внезапно встал. Она видела,
как мелькнула его одежда, затем услышала быстрые удаляющиеся шаги. Хлопнула
дверь.
Когда Фарамунд выскочил в коридор, Рикигур вскочил, изобразил
готовность к бою. В дальнем краю Фюстель и еще кто-то из новеньких, что
бросали кости, насторожились и привстали. Он махнул им, играйте дальше,
бегом пронесся вниз, замелькали комнаты прислуги, вот дверь Клотильды.
Толкнул, не заперто, вбежал, взгляд разом охватил пустое помещение,
неразобранную постель... Да, на эту постель сегодня никто не ложился.
- Где же она? - пробормотал он. К горлу поднимался странный комок. -
Клотильда...
Уже быстрым шагом вышел на крыльцо. Воздух, сырой и теплый, пахнул в
лицо, в лунном свете поблескивали, как пляшущие комарики, мелкие капли
ночного дождя. Глаза сразу выхватили у дальнего столба женскую фигуру.
Клотильда стояла под легким дождиком мокрая, как утонувшая крыса,
жалкая. Волосы прилипли, по лицу бежали капли. Комок в горле разросся,
Фарамунд хотел что-то сказать, но не мог, дышать стало трудно.
Он шагнул, обхватил мокрое вздрагивающее от холода тело, прижал к себе.
Она прятала лицо, он насильно поддел за подбородок, наклонился. По ее лицу
все еще бежали капли, он ощутил на губах солоноватый привкус. Словно чего-то
испугавшись, она поспешно опустила голову.
- Рекс, - услышал он ее боязливый шепот. - Я отдала тебе свое тело,
свою честь, свою душу... Больше у меня ничего нет.
- Я строю большую крепость на берегу красивой реки, - ответил он таким
же жарким шепотом, - так пока только руины... остатки римского городка,
но... если хочешь, можно туда переехать прямо сегодня.
Она все еще прятала лицо у него на груди. Он чувствовал, как
вздрагивает ее тело. Наконец, словно чему-то поверив, ее холодные тонкие
руки обхватили его, она прижалась жадно и отчаянно, как испуганный ребенок.
- Я перееду тоже, - сообщил он. Решение пришло неожиданно, но с каждым
мгновением он понимал, что это самый лучший выход. - А этот Римбург пусть
остается Брунгильде.
Она прошептала ему в грудь:
- Я пойду за тобой, куда скажешь. В лагерь, в шалаш, в воинский
шатер...
- В этом нет нужды, - ответил он почти нежно. - Ты мать моего ребенка.
Она сказала торопливо:
- Он здоров, здоров...
- Ты, - прошептал он ей в ухо, - моя настоящая жена, Клотильда. Иди за
ребенком. Мы уезжаем прямо сейчас. Не дожидаясь рассвета!
Глава 33
Брунгильда кусала губы. Слезы щипали глаза, она металась по комнате,
служанки забились в свои каморки, она слышала их испуганный шепот. Внизу во
дворе метались красные огни факелов, люди носили мешки, тюки, потом она
услышала фырканье лошадей.
Едва край неба посветлел, заскрипели створки ворот. Она видела, как
четверка коней потащила со двора крытую повозку. Сердце остановилось. Со
страхом она поняла кто в этой повозке. И еще поняла, что рекс уезжает вместе
с этой повозкой и ее пассажирами. Уезжает, не попрощавшись, не сказав ни
слова. Даже не уведомив...
Рекс покинул ее, обнаружив обман. Но что его рассердило? Что она
явилась вместо служанки? Это не могло его рассердить, но он мог счесть себя
оскорбленным, что снова распоряжалась без него, не поставив его в
известность.
Да, прошлый раз, она оскорбила его тем, что прислала служанку, даже не
объяснив предварительно, что у цивилизованных племен есть такой обычай. Но
если он и был в бешенстве, то это постепенно угасло. Рекс не похож на
мужчин, что долго помнят о мелочных обидах.
Сейчас же, ясно, его обрадовало, что она пришла вместо служанки, но
гордость рекса и мужчины унижена тем, что с ним снова не посчитались, не
спросили, даже не объяснили, и, тем более, не испросили разрешения. Все
мужчины любят, когда женщины у них просят, а не требуют, и просьбами можно у
них взять все: деньги, земли, имя и даже честь...
Воспрянув, она терпеливо дожидалась его возвращения. Судя по слухам, он
уехал в новые области, захваченные его войсками. С караваном купцов пришло
сообщение, что он выбрал на берегу большой реки красивое место, где повелел
строить город. Там когда-то стояла римская крепость, но конунг ее разрушил,
римлян перевешал и посадил на колья, а теперь решил восстановить сам город.
Еще, судя по слухам, власть рекса распространяется стремительно. Уже
почти все соседние племена признали власть франков, только ниже по реке
сопротивляются какие-то федераты, но они отступают под натиском его войск.
По слухам, до самого сердца мира - Рима, оставалось всего несколько суток
похода...
Стук великого множества топоров сливался в неумолчный шелест. Круглые
сутки всюду горели костры, даже в ночи раздавался скрип тележных колес.
Топоры стучали все так же, каждое утро солнце освещало новые строения, а
угловые башни вырастали еще на этаж-другой.
Место для постройки нового града Фарамунд указал на берегу большой реки
Сены в удивительно красивом месте. За неделю вокруг руин римской крепости
выкорчевали лес, расчистили, за вторую - поставили опорные сторожевые башни
по углам будущего града. Все это время Фарамунд держал войско вблизи. На
этот раз он отступил от общепринятого обычая строить привычный бург. Сотни
плотников по его приказу поставили крепкую стену, а уже затем внутри кольца
возводили дома, сараи, казарму для воинов.
Для него построили дом целиком из камня. В двух конных переходах отсюда
находилась огромная римская вилла, ее разграбили и сожгли, а камень Фарамунд
велел выломать до основания и привезти в его новый град. Это было нечто
среднее между бургом и городом, строители не понимали его замысла, но
Фарамунд был непреклонен.
- Да непохож, - отвечал он. - Но ведь и Лютеция была... непохожей.
- Лютеция? - спрашивали у него.
- Лютеция, - отвечал он тихо. - Я назову это место Лютецией. Я не
встречал места прекраснее...
Больше всех была счастлива Клотильда с маленьким Клодием, как, не
мудрствуя, назвал по ее имени ребенка Фарамунд. У младенца еще при рождении
оказались длинные шелковистые волосенки. Повитухи узрели в этом доброе
предзнаменование, на что Фарамунд сказал, что отныне в его роду все обязаны
будут носить длинные волосы. И что его род потеряет власть, когда мужчины
срежут волосы.
- Клодий Длинные Волосы, - сказал он гордо. - Отныне это его имя!
Клотильда всякий раз выхватывала сына из его огромных рук, страшась,
что отец раздавит, повредит или застудит.
Однажды приехал Тревор, осмотрел стройку, признался:
- Прекрасное место. И река здесь удивительно спокойная, широкая.
- Не везде, - заметил Фарамунд.
- Берег круг, - согласился Тревор. - С этой стороны враг обломает зубы.
Но пристань надо уже сейчас. Да и камень по течению проще сплавлять на
плотах.
Фарамунд сказал весело:
- Не хочешь ли взять на себя руководство? Мне скоро покидать это место.
А тебе, как вижу, скучно сидеть в Римбурге, где ничего не происходит!
Брунгильда целыми днями проводила у окна. Иногда даже ночами
просыпалась, заслышав зов труб. Сердце колотилось часто-часто, в голове
шумело, но трубные звуки быстро таяли, словно туман под лучами солнца.
Засыпала обычно, снова и снова перебирая в памяти все, что тогда
произошло ночью. Дополняла в грезах, раскрашивала, придумывала диалоги,
отвечала попеременно то за Фарамунда... своего супруга!.. то за себя, такую
ласковую и веселую...
Однажды услышала далеко за крепостной стеной могучий трубный рев.
Сердце затрепетало, она счастливо прижала руки к сердцу, а кровь прихлынула
к щекам. Она ощутила, как защипало кончики ушей, а тяжелая горячая кровь
залила шею.
- Что со мной? - сказала она в смятении. - Я жду его как деревенская
простушка... Я не должна! Я не должна бежать навстречу!
Из коридора заглянула служанка:
- Там кто-то трубит. Гости, что ли?
- Глупая, - выпалила Брунгильда счастливо. - Это рекс вернулся!
Служанка выкатила глаза. Вид был, в самом деле, глупый, особенно когда
челюсть отвисла до живота.
- Откуда рекс? До него еще полстраны ехать...
- Это он, - сказала она горячо. - Быстрее, неси мои лучшие платья!
Позови служанок, пусть помогут мне одеться, расчешут волосы!
Служанка попятилась, не сводя с нее изумленного взгляда. Брунгильда
услышала приглушенное ворчание:
- Рекс... Откуда рекс?.. Про тебя не скажешь, что тебе сердце
подсказывает...
И все-таки она не могла заставить себя выбежать навстречу, как
простолюдинка, или же, как влюбленный ребенок. Сердце выскакивало из груди,
словно старалось выскочить и скатиться по ступенькам ему под ноги, но спина
оставалась ровной, лицо спокойным, а глаза ее смотрели, как и надлежит
благородной женщине самого высокого происхождения.
Жар приливал к щекам, грудь начинала вздыматься часто, и Брунгильда с
усилием подчиняла слабое тело своей воле, ибо вера нового бога гласит, что
плоть немощна, а дух силен, он в состоянии сделать с плотью все, что
возжелает. Это с блеском доказывали христианские аскеты и мученики, но
Брунгильда хотела только одного, чтобы конунг не заметил, что она смотрит на
него влюбленными глазами служанки, роняя свое достоинство.
Всадники ворвались во двор на полном скаку, словно дикие люди. Никакого
соблюдения церемоний, никакой солидности, все-таки прибыл могущественный
конунг...
Сам Фарамунд соскочил с коня с легкостью, словно подросток, даже
подпрыгнул, разминая ноги после долгой скачки. У него приняли повод коня, он
легко взбежал на высокое крыльцо, толкнул дверь, исчез.
Она выпрямилась, прислушивалась с сильно бьющимся сердцем. Внизу
простучали ступеньки. Доски скрипели и прогибались под его весом, но взбежал
наверх он резво, как белка, дыхание не ускорилось. Брунгильда выпрямилась
еще больше, спина должна быть ровной, а грудь в этих случаях вырисовывается
резче, для мужчин это важно, чтобы крупная и очерченная...
Фарамунд сделал два шага навстречу, чересчур почтительно поклонился:
- Приветствую блистательную Брунгильду. Меня зовут Фарамунд. Надеюсь,
вы меня еще помните?
Брунгильда сказала музыкальным глубоким голосом:
- Это мне за то, что я не встретила вас у городских врат? И не
бросилась на шею с радостным визгом?
Фарамунд почувствовал, как его брови сами взлетели на середину лба.
Понятно, он этого не ждал, как не ждал, что она ответит вот так. Как будто
когда-то встречала у ворот, смотрела сияющими глазами, бросалась на шею!
- Да, - согласился он, - это было бы зрелище... Редьярд здесь?
- Он еще в соседних землях, - сообщила она. - Там собираются отряды...
хотят под ваше знамя, мой супруг.
- А какое дело Редьярду?
- Наверное... наверное, смотрит, как снаряжены.
- Скорее, - буркнул он неприязненно, - отговаривает идти ко мне!
Вошел оруженосец, угрюмый, крепко сложенный верзила с лицом в шрамах.
Оглядел ее, словно искал спрятанный нож за поясом или в волосах, отступил, и
только тогда следом вдвинулся слуга с огромным тазом в руках. От воды шел
пар. Второй слуга принес жаровню с раскаленными углями.
Фарамунд сбросил кольчугу. Она долго звенела, складываясь в горку
блестящего металла, издали похожего на мокрую чешую, стянул через голову и
отшвырнул пропотевшую рубашку.
Брунгильда задержала дыхание. В двух шагах от нее плескалась и
разбрызгивала воду медная статуя римского гладиатора. От конунга несло
жаром, ее ноздри уловили аромат его тела: грубый и мужественный. Тугие мышцы
играли под мокрой кожей, ей так мучительно захотелось подойти и коснуться
его груди, что она в испуге отшатнулась, сделала шажок назад, все еще не
отрывая глаз от его могучего торса.
Фарамунд выхватил из рук слуги полотенце, брызги полетели по комнате.
Растираясь, спросил нетерпеливо:
- Обед готов?
- Подают на стол, конунг, - сообщил оруженосец.
Глаза у него были хитрые. Похоже, он заметил, как она смотрела на
полуобнаженного конунга.
- Хорошо, - бросил Фарамунд. - Хорошо! А то мне надо спешить.
Брунгильда отступила, выскользнула за дверь. Ясно, конунг торопится
быстрее закончить обед, который грозит растянуться в бесконечный пир, как
это бывает, чтобы уединиться с нею, его супругой. Уединиться и выяснить,
насколько же она была искренней, когда решилась, наконец, вышвырнуть со
своего ложа служанку и занять свое место.
Мой конунг, подумала она счастливо. Мой супруг, мой муж! Ты даже не
представляешь, какой тебя ждет сюрприз.
Но сюрприз ждал, оказывается, ее. После обеда конунг велел оседлать
коней. Брунгильда только и услышала грохот конских копыт во дворе. Когда же
метнулась к окну, увидела раскрытые ворота, где в клубах пыли исчезали
скачущие всадники.
Через два дня дошли слухи, что рекс переезжает от бурга к бургу,
принимает коммендации от властителей земель, вождей племен и родов. Затем
отправился в глубь франкских земель и земель их союзников. Всюду под его
знамя становились отряды молодых героев. Брунгильда с упавшим сердцем
поняла, что это и есть единственная цель приезда Фарамунда - осмотреть тех,
кто стремится встать под его знамя, отобрать лучших и взять с собой для
пополнения войска.
Он же был в ее покоях, она могла сто раз заговорить с ним, когда он
переодевался при ней, когда мылся или когда во время обеда они сидели рядом!
Кто заставлял ее держаться так же надменно, как и раньше? Ведь он же не
знает, что она... что она уже совсем иначе к нему относится!
Она ведь ни словом, ни взглядом, ни жестом не дала ему это понять! Даже
не намекнула...
Редьярд, бледный и осунувшийся, перехватил Тревора во дворе, затащил в
конюшню. Тревор встревожился, видя, как молодой конт предварительно заглянул
в каждое стойло.
- Что стряслось?
- Дядя! Ты слышал, что Фарамунда раздражает та римская вилла? Где жило
семейство рода Помпеев?
Тревор сдвинул плечами:
- А, Помпеум? Это крепкий орешек. Там римский гарнизон, а вилла... уже
не вилла, а городок, обнесенный стеной. Не деревянной стеной, а каменной.
По-римски надежной! А что?
- Я услышал, что конунг намерен захватить Помпеум. Захватить и
разрушить!
Тревор почесал в затылке:
- Да, этот Помпеум уже раздражает...
Редьярд воскликнул горячо:
- Да это вообще не наши земли! Это Галлия. Галлия, о которой не
вспоминаем, которую не замечаем. Здесь живут галлы. Они уже научились
уживаться с римлянами, научились перенимать у них культуру, учатся
цивилизации. Мало того, что мы вторглись в чужие земли, мы рушим здесь без
необходимости!
Тревор хмурился, из соседнего стойла к нему потянулась конская морда.
Не глядя, погладил, потрепал за ухом.
- И к чему ты это?
- Дядя, я просто не могу позволить Фарамунду захватить и уничтожить
Помпеум! Это последний римский город в этих землях. От него свет, от него
культура. В нем живут юристы, инженеры... С его падением воцарится мрак во
всей Галлии. Да-да, возможно, в Галлии больше не осталось римских
гарнизонов?..
Тревор смотрел исподлобья:
- Ты с ним разговаривал?
Редьярд вспыхнул:
- С этим невежественным варваром? Который даже расписаться не умеет,
ставит крестик вместо имени?.. Да, я пробовал с ним разговаривать. Но доводы
хороши только для ума, а не для комка страстей, желаний, похоти и жажды
крови! Ему мозолит глаза город, который не признает его власти. Наверное,
задевает еще и то, что там живут лучше, богаче, чище. Но разрушить легче,
чем самому такое построить, самому узнать хотя бы основы юриспруденции и
гражданских прав...
Он поперхнулся от прилива чувств. Тревор нахмурился, его крепкие, как
копыта, ногти постучали по доскам. Глаза уставились в одну точку.
- Ты говоришь как римлянин, - сказал он с неодобрением. - Все-таки наш
народ - это наш, а римляне - это римляне. Надо быть на стороне своих.
- Римляне - не народ! - воскликнул Редьярд. - Римляне - это культура.
Ежегодно римский император дает римское гражданство многим из варваров. Не
только их вождям, но часто жалует этим высоким званием целые воинские
дружины! И все они с той минуты считаются римлянами.
Тревор задумался, подергал ус, Голос стал несколько мягче:
- Ну, если так... Хотя я бы все равно не бросил своих, однако... Не
знаю, Редьярд. Это ты учился римской юрис... юристпу... словом, их
премудростям, а я с мечом в руке служил им недолго. Зато потом защищал свои
земли от тех же римлян. В этом Фарамунде я чувствую некую правоту. Не
головой, а так... хребтом. Но я вижу, ты весь как струна. Что ты задумал?
Что ты задумал, Редьярд?
Редьярд опустил голову. В помещении повисло тяжелое молчание. Тревор
поежился, из окна словно бы пахнуло зимой, а по всему помещению замелькали
снежинки.
- Я должен выбирать, - ответил Редьярд не своим голосом. - Выбрать
между культурой и... дикостью. Но культура, как мне говорят, чужая, а
дикость - это мой народ. Да, мой народ дик и невежественен. Но культура...
она не бывает чужой! Это... это культура!.. Знаешь, дядя, я уже сделал свой
выбор. Наверное, я сделал его давно, но не подворачивался случай...
показать, на чьей я стороне.
- И что же...
- Я пошлю в Помпеум верного мне человека. Или даже сам поеду! Если там
будут знать, то сумеют отразить нападение. Возможно, наконец-то погибнет
этот безжалостный человек... и тогда эти завоевания прекратятся.
Тревор воскликнул с ужасом:
- Постой!.. А как же твоя клятва верности?
Редьярд ответил с болью в голосе:
- Дядя, мне очень больно и гадко... Но это во мне говорит прошлое.
Однако я теперь - христианин! А моя новая вера гласит, что всякие клятвы
христианина перед язычником необязательны. Я могу быть верен только самому
Господу Богу. И все делать для его величия и славы! Потому я считаю себя
свободным от клятв этому Фарамунду.
- Редьярд, опомнись...
Он покачал головой:
- Дядя, это ты опомнись. Он зашел слишком далеко! Он уничтожает любое
влияние Рима, а это... это я даже не знаю, как назвать! На величии Рима весь
мир держится. Все законы, все правила - все создано в Риме. Без Рима весь
мир бы рухнул в хаос. И рухнет, так как варварские орды со всех сторон, как
морские волны, бьют в твердыни Рима, подтачивая его несокрушимые прежде
стены...
Тревор высвободился из его объятий. Глаза старый воин не поднимал, а
когда заговорил, голос был тусклый, изломанный страданием:
- Редьярд, я люблю тебя. Ты всегда был мне как сын. Может быть, новая
вера и освобождает человека от данных им клятв... Но я, даже приняв такую
веру, сам бы не считал себя свободным от клятвы. Ибо ты давал клятву не
перед старыми богами, даже не перед Фарамундом...
- А перед кем же?
- Перед собой, Редьярд. Перед собой. А от себя уйти труднее, чем даже
от прежних богов.
Редьярд упрямо вскинул голову. Подбородок выдавался вперед, лицо было
суровым и решительным, а глаза сверкали огнем новой веры.
- Каждый это понимает, как знает.
Фарамунд принимал присягу в верности, покорности, когда прибыл Тревор.
Пыль покрывала его седые волосы и плечи таким слоем, что он казался статуей
из серого гранита. Лицо тоже стало серым, только глаза сверкали по-прежнему
живо и задорно. А когда проехался вдоль строя молодых воинов, сам помолодел,
расправил плечи, смотрел соколом.
Вечером осчастливленный хозяин местного бурга давал пир в честь
почтившего его вниманием конунга. Тревор сидел по правую руку, пил и
нахваливал, но Фарамунд видел, что старому вояке не терпится сообщить что-то
веселое.
В самом деле, Тревор выбрал момент, когда все орали походную песнь,
наклонился к Фарамунду, шепнул заговорщицки:
- Рекс, я заметил, что живот вашей жены несколько округлился.
Фарамунд напомнил суховато:
- Супруги, Тревор. Брунгильда - всего лишь супруга.
- Пусть супруга, - согласился Тревор, который не видел разницы, - я
хочу сказать, что я замечаю первым то, что другие заметят позже. Так вот,
живот вашей жен... супруги теперь несколько великоват. А при ее тонком стане
это становится заметно почти сразу.
Фарамунд вскинул брови.
- И что?
Голос его стал строже, но Тревор не смутился:
- Все уже знают, что... все эти гнусные слухи, что... якобы... ну, что
рекс не посещал ее ложа... все это ложь, и что рекс... ну, на самом деле
рекс не стал бы довольствоваться служанкой, когда у него такая блистательная
жена...
Фарамунд слушал, брови все больше ползли вверх. Это было что-то новое.
Похоже, то не был просто каприз обиженной женщины, когда она пришла в его
постель сама, заменив собой служанку. А если и был, как ему тогда
показалось, то теперь она начинает... неумело, неуклюже, но начинает борьбу
за свое место в его жизни.
- Поздно, - вырвалось у него горькое. - У меня все мертво. Пожар
бушевал так долго, что выгорело все!.. Один пепел... да и тот сгорел.
Тревор кивал, соглашался, глаза стали грустными, а взгляд ушел сквозь
толстые стены.
- Да, - сказал он совсем тихо. - Лютеция - это луч чистого солнышка в
нашей грязи. Она была как ангел!.. Говорят, кого боги любят, того и забирают
к себе раньше. А Брунгильда - ее младшая сестра... Она совсем ребенок -
гордый и своенравный, с острым язычком. В то время как все внимание
родителей было отдано Лютеции, которой дали лучшее воспитание, образование,
к ней были приставлены лучшие наставники, ее младшая сестра была
предоставлена сама себе... Ну, не заброшена, но родители считали, что до нее
черед дойдет потом, когда удастся удачно выдать замуж старшую. Потому
Брунгильда росла как дикая роза: расцветала, но между цветами таятся острые
колючки!
Он засмеялся, что-то вспомнив. Усмехнулся и Фарамунд, попытки Тревора
как бы заново сосватать ему Брунгильду, на этот раз сосватать сердце, совсем
уж явные, неуклюжие.
- Спасибо тебе за доброту, - сказал он тепло. - От кого-кого, но от
тебя совсем не ожидал. Спасибо!
- Да что ты, рекс...
- Но сердце мое все еще принадлежит Лютеции, - закончил Фарамунд. - И
места для другой в нем нет.
Тревор кивнул, но что-то в голосе рекса, похоже, ободрило, он сказал
обнадеживающе:
- Время лечит, рекс. Не будем торопиться.
Глава 34
Пир длился уже несколько часов, общий порядок оказался забыт, все
разбились на кучки, беседовали и спорили, зал гудел от множества голосов, а
тяжелый воздух еще сильнее пропитался запахами вина, мяса и пота.
Фарамунд пытался сосредоточиться на лицах воинов. Всех поведет с собой,
некоторых надо будет назначить вожаками отрядов. Лучше всего люди
раскрываются вот на таких пирах...
Однако мысли конунга смешивались и отступали перед натиском мыслей
человека... да что там мыслей, просто перед глазами вставало решительное
лицо Брунгильды и заслоняло собой видение горящих городов, бесконечные
обозы, атаки конницей вставшего квадратом легиона... С каждым месяцем, что
приближал Брунгильду к возрасту Лютеции, она становилась все более похожей
на свою старшую сестру.
Если бы мое сердце не было занято, мелькнула мысль. Если бы душа не
была так выжжена, где все покрыто пеплом и гарью... и где сто тысяч лет
ничего не сможет расти! И нет такого теплого дождика, чтобы спекшаяся в огне
земля дала трещину и выпустила робкий зеленый побег...
Она пытается сделать шаг, не роняя своей гордости. Невидимый, но хочет,
чтобы в ответ я сделал видимый для всех шаг, жест. Когда она прислала вместо
себя на брачное ложе свою служанку, это вскоре стало известно, но когда
пришла сама вместо служанки, это сохранила в строгой тайне!..
Да, но потом, когда живот начал расти, она ведь призналась, что ждет
ребенка от него, своего мужа? И призналась, как передают, с гордостью?
Он почувствовал, как от щек отлила кровь, а взгляд остановился. Тревор
с изумлением увидел, как вдруг заблестели глаза рекса, наполнились влагой.
Мгновение веки удерживали озера слез, но те все прибывали, запруда не
выдержала, крупные капли побежали по щекам, догоняя одна другую.
- Лютеция, - выдохнул он. Видно было, как ему трудно вздохнуть, как
невидимые тиски сдавили широкую грудь. - Люте... Лютеция...
Тревор постучал по спине, ухватил рекса могучими лапами палача за шею и
с силой помял, разгоняя кровь. Фарамунд с трудом, словно поднимая гору,
вздохнул. Из груди вырвалось:
- Лютеция!.. Я бы остался там лежать, порубленный и помирающий... Это
она спасла... Ради нее жил, ради нее собрал ватагу, стал рексом и начал
захватывать города...
Тревор прогрохотал над головой:
- Не рви сердце, рекс.
- Лютеция, - прошептал он в великой печали. Слезы все бежали и бежали
по бледным щекам. - Лютеция...
- Рекс, - проговорил Тревор, - не мучай себя и нас. А то и я зареву.
Фарамунд укусил себя за палец, кровь выступила теплая и соленая, но
боли почти не чувствовал, настоящая боль выжигала огнем все в груди. Тревор
мял его и тер, разгонял кровь по всему телу, чтобы не сожгла рекса,
собравшись где-нибудь в одном месте.
На них наконец обратили внимание, шум в зале начал затихать. Фарамунд
глубоко вздохнул, очищая мозг, поднялся. Когда он заговорил, голос звучал
громко и властно, как и надлежит говорить полководцу:
- Продолжайте, продолжайте!.. Я покидаю вас, но не надолго. Если кто
завтра на рассвете не сумеет взобраться на коня, тот останется.
Зал взорвался ликующими криками. Фарамунд слушал эти радостные вопли,
когда поднялся в отведенные для него покои. В спальне уже сидела возле ложа
молоденькая девушка из простолюдинок, которой выпало счастье согревать этой
ночью ложе самого рекса.
Фарамунд взглянул в ее большие, блестящие от страха и возбуждения
глаза. Молоденькая, уже начинающая полнеть, с румяными тугими щечками,
большеглазая, она слегка вздрагивала от ветерка, что врывался в узкое окно.
- Лезь под одеяло, - буркнул Фарамунд, - замерзнешь.
Утром Громыхало весело оглядел ряды молодых воинов. Все смотрят
преданно, от Громыхало веет ароматами дальних стран, сказочных и теплых, где
не бывает зимы, а суровое лицо этого старого воина, покрытое шрамами,
говорило о бесчисленных сражениях, где он проливал кровь врага, где
побеждал, где врывался в горящие дома, убивал семьи противника, насиловал
чужих женщин на глазах умирающих мужей.
- Первое боевое испытание вас ждет здесь, - прогремел Громыхало. - Нам
давно мозолит глаза этот чертов Помпеум!.. Там живут толстые, раскормленные
мужчины, которые смотрят свысока на нас, сильных и привычных к трудностям.
Там спят на роскошных постелях нежные женщины, чьи тела словно из молока и
меда, а голоса звучат как пенье волшебных птиц. Мы возьмет этот богатый
город, а вы все возьмете в нем богатую добычу! Трое суток на разграбление!
Трое суток вы вольны грабить, насиловать, убивать всех, кого отыщете в этом
проклятом городе!
Боевой клич потряс воздух. Звери забились в норы, оглушенные птицы
падали с веток. Громыхало довольно улыбался.
Это будут львы!
Войско из новобранцев оставили сосредотачиваться в лесу, а сами вдвоем
с Громыхало приблизились к Помпеуму. На них были дорожные плащи с
капюшонами, скрывавшими лица, мечи спрятали, и когда ехали шагом вдоль
городской стены, их даже не окликнули.
Пора бы, конечно, такие дела поручать другим, но явно же сам увидит
больше, и оценит лучше. Чудовищная циклопичность стен подавляла обоих, они
поймали себя на том, что переговариваются боязливым шепотом. Стены
вздымались нечеловечески ровные, тяжелые, и шли вокруг городка так же
нечеловечески ровно, словно очерченные взмахом огромной пращи.
- Мне всегда казалось, - признался Фарамунд, - что это строили и не
люди вовсе...
- Стены больно крепки, - заметил Громыхало деловито. - Ворота так
просто не вышибить. Они здесь за пару сот лет научились защищаться! Ведь
даже галлы не раз поднимали восстания... А что нам эта крепость? Они
стараются жить с нами в мире. Торгуют. Уже заискивают, стараются не
раздражать...
Их кони наконец свернули к лесу. Фарамунд невесело поглядывал через
плечо. Громыхало впервые увидел на лице конунга такое мучительное колебание.
- Нет, - вырвалось из груди Фарамунда, - все-таки... все-таки надо этот
город взять. Не просто взять... А взять и разрушить!
Громыхало покосился удивленно. Лицо конунга медленно каменело, желваки
вздулись рифленые, застыли. Челюсть упрямо выдвинулась вперед.
- Ты с чего такой злой?
- Не знаю, - буркнул Фарамунд.
- Просто так?
- Да. Чувствую, что надо. Как стада оленей, что осенью уходят из леса в
долину. Как птицы, что улетают...
- А такие стены не страшат?
Фарамунд пустил коня в галоп, с разбега ворвался под нижние ветки
раскидистого клена. Громыхало наконец догнал, поглядывал искоса.
Фарамунд сказал наконец:
- Когда-то боги любили римлян, помогали им. Теперь от них отвернулись.
Почему даже в самом Риме вся армия из нас, варваров? Почему их императора
охраняет гвардия из франков? Или готов, не помню? Почему все нынешние
римские императоры - уже из франков, готов, герулов, славян, лангобардов...
а где сами римляне?.. Поверь, Громыхало, мы победим. Любой народ силен не
крепостными стенами, а своей доблестью.
Двое суток он ходил вокруг крепости, искал уязвимые места. Но римляне
не зря прожили несколько веков на чужой земле среди враждебных галлов. Все
лазейки были перекрыты, а на башнях день и ночь неусыпно дежурили легионеры.
К утру стены крепости тонули в густом тумане, и Фарамунд, измучившись, уже
начал подумывать о самом простом способе.
- Герои! - обратился он к молодым воинам. - Послезавтра отправимся в
долгий путь на юг. Там наши войска!.. Там страна, где не бывает зимы, где
всегда синее чистое небо... настолько высокое, что становится страшно, где
ночью мириады звезд, коих здесь не узреть никому и никогда... Там знойное
солнце, воздух чист, а реки прозрачны до самого дна!.. Вы увидите дивные
деревья, на которых растут дивные плоды. Увидите дивных зверей и дивных
людей. Там все богатства, все сокровища, все самые красивые женщины мира!
Сотни и тысячи горящих глаз смотрели на него со всех сторон. Громыхало
ударил рукоятью молота в щит, крикнул зычно:
- Слава конунгу!
Мир содрогнулся от крика тысячи молодых сильных глоток:
- Слава!
- Слава Фарамунду!
- Слава конунгу!
Фарамунд вскинул руки, рев послушно затих. Он сказал уже спокойнее:
- Но это будет послезавтра. А завтра нам предстоит взять Помпеум.
Довольно Риму попирать нашу землю... отныне она наша! Довольно Риму
навязывать нам, как жить, как и во что одеваться, куда идти!.. Мы возьмем и
разрушим Помпеум. Мы убьем всех мужчин, а женщин разберете как рабынь.
Насытим сердца кровавой местью!.. Зальем улицы этого проклятого города
кровью его жителей!
Рано утром несколько сотен человек двигались через туман к Помпеуму.
Три десятка воинов держали в руках лестницы, самые крепкие несли окованное
железом толстое бревно. Через каждые два десятка шагов их сменяли. Фарамунд
запретил пользоваться телегой, чтобы не выдать приближение войск скрипом
колес.
Отдельно шел отряд с огромными вязанками хвороста. Их вел Вехульд, меч
он не доставал, чтобы блеск не выдал его через туман. С той стороны перед
городской стеной еще и глубокий ров, так что тот участок стены охранял один
легионер, редко - два.
Остановившись, не доходя до рва с десяток шагов, затихли,
прислушиваясь. Серый туман сбивался в комки, двигался тяжелыми сырыми
массами. Справа и слева слышалось тяжелое дыхание. Вехульд наклонился к
самой земле, звуки стелились по почве тонким, как кисея, слоем.
Спустя долгое время донесся тяжелый глухой звук. Далекий таран ударил в
ворота с мокрым чавкающим звуком. Вехульд вскочил как подброшенный
катапультой:
- Быстро! Начали!
Вязанки хвороста полетели в ров десятками. Воины в нетерпении
останавливались, остальные вязанки полетели через их головы. Не успела
упасть последняя, как Вехульд вскрикнул:
- Лестницы! Быстро!
Со стороны главных ворот слышались тяжелые удары тарана. Зазвенело
оружие, внезапно там со стен донесся яростный крик. Вехульд с разбега
побежал по тонким ступенькам из дощечек. Справа и слева набегали с
лестницами призрачные в тумане люди. Вехульд торопливо добежал до самого
верха, над головой блеснул меч. Вехульд прикрылся щитом, но удар был
настолько тяжел, что хрупкие ступеньки подломились под добавочной тяжестью.
Вехульд рухнул, щит вылетел из руки, когда он ухватился за толстые, уже
скользкие от тумана шесты.
А над воротами со стен и башенок тяжелым градом полетели камни. Группа
рослых и сильных воинов закрывала людей с тараном щитами, но камни
обрушились такой грохочущей лавиной, что трое таранщиков сразу же рухнули,
обливаясь кровью. Остальные еще дважды ударили в ворота, все слабее и
слабее, едва не выронили, но набежали другие, подхватили, кто-то даже
подставил плечо.
Сверху кричали, плеснуло кипящей смолой. Огненные брызги стучали как
дождь, Фарамунд вертелся на коне, кипел бешенством. Римляне приготовились к
обороне намного лучше, чем он рассчитывал, а на стену к защитникам явно все
время подкатывают бочки со смолой, поднимают тяжелые глыбы.
Конные лучники засыпали верх стены градом неприцельных стрел. Оттуда
летели камни из пращ, стрелы, несколько раз глухо ухнули гигантские
катапульты, через стену вылетели бочки с горящей смолой, кипящим маслом.
Всюду слышались крики боли, страха и ярости.
- Ворота! - закричал Фарамунд бешено. - Если сейчас не выбьем...
Это был страшный миг, ибо нападающие несли огромные потери. Молодые
воины подхватили таран, разогнались... И в этот момент створки ворот
распахнулись. Наружу выкатились сцепленные в схватке тела, а в воротах, едва
не попав под удар бревном в живот, мелькнул Вехульд. Лицо его было в крови,
в руках обломанный по рукоять меч.
Он закричал яростно:
- Быстрее!.. Из моих ребят почти никого не осталось!
Фарамунд пустил коня в галоп. Сзади загремела земля, Вехульд отпрыгнул,
мимо пронеслась грохочущая лавина. Под копытами страшно кричали умирающие.
Копыта коня Фарамунда простучали по плитам раньше, чем створки ворот
ударились о каменные стены. Почти не отставая, за ним несся Громыхало, а
Вехульд согнал кого-то с коня, прыгнул в седло. По ту сторону ворот площадь
была покрыта павшими настолько плотно, что не было видно каменных плит, а
кровь не успевала впитываться в щели. Кони пронеслись, разбрызгивая кровь,
словно мчались по мелководью.
- Вперед! - крикнул Фарамунд. - Осталось захватить главное здание!
Они мчались как трое зубров, от них разбегались устрашенные защитники
крепости. Массивная дверь явно заперта, но городские врата были покрепче,
все разобьем, всех одолеем...
Внезапно площадь сразу сузилась, в узкой улочке шагах в полусотне
застыли в мрачном ожидании два ряда легионеров. При виде скачущих франков,
быстро опустились на колени, выставили длинные копья.
Фарамунд осадил коня, гаркнул зло:
- Постойте пока там!..
Справа и слева разом оказались морды храпящих коней. Одни всадники
поднимали их на дыбы, намереваясь бросить на ровную стену, и пусть гибель,
зато слава, а друзья вломятся в пробитую его телом брешь, другие торопливо
осыпали легионеров стрелами. Те щелкали по щитам и шлемам, бессильно
отскакивали.
Фарамунд бросил:
- Выбьем дверь в это здание! А там с крыши можно перебить этих дураков,
не прищемив себе и пальца!
Он соскочил с коня, за ним несколько человек прыгнули на землю и
бросились к дверям. Громыхало держался рядом, вдруг вскрикнул, сильно
отпихнул Фарамунда. Сверху рухнуло нечто серое, массивное. Послышался хруст.
Фарамунд остановившимися глазами смотрел на Громыхало, придавленного к земле
огромным мельничным жерновом. Жернов, который расплескал бы пятерых по
каменным плитам двора, ему лишь разбил страшно голову и раздавил правую
сторону груди.
Сверху раздался торжествующий крик. Две женщины, старая и молодая,
приплясывали на втором этаже галереи. Перила были сломаны сброшенным ими
жерновом.
Фарамунд попытался поддеть жернов, сверху звонко стучало. Это Вехульд
прикрывал его щитом. Громыхало с трудом поднял залитую кровью руку:
- Фарамунд... поск...
