Григорий Свирский. Прорыв
страница №14
.... Спросил,как шпагой кольнул: — А если в тот день не будет самолета, что тогда?
Окулова впервые взглянула на него в упор. В пронзающих человека ведьминых
очах таилось бешенство. Оно прорвалось и в голосе, дрогнувшем от бессильной
злобы: — Ни одного лишнего дня держать мы вас не будем! Тут только Наум
поверил, что, похоже, когти подобрали. Выпустят жертву... Спокойненько
спустился к Шинкарю, сидевшему в той же позе, недвижимо. — Господин
памятник Льву Шинкарю, — громко сказал он. — Вольно! Гоните остальные
бумаги. Когда продлили остальные визы и вышли из ОВИРа, "топтун" наружного
охранения в шляпе, натянутой на уши, сказал Науму мрачно, вынырнув на
мгновение из темноты: — Что? "Свою "я" показал?! И тут же исчез. Наум
постоял оторопело и сказал вполголоса: — Ребята! Мы в преисподней. Бегом
отсюда!.. — И он припустился бежать вверх к Маросейке. Только в такси,
прижимая влажной рукой визы, лежащие в боковом кармане, Наум сообразил,
из-за чего эта вся катавасия. Через два дня открывается Международный
сионистский конгресс. И он на него приглашен. Телефонировала из Израиля
"Вероничка с планеты Марс", спрашивала, согласен ли он. Значит, кто-то решил
не пустить Наума Гура на "сионистский шабаш", как называет газета "Правда"
все еврейские конгрессы и конференции. Видно, был звонок из ЦК, и потому так
забегали генералы. "Господи! Дела-то — говна-пирога, а двадцать генералов
по кругу носятся, держась за сердце". Последние десять дней он чувствовал
себя, как заключенный, у которого кончается двадцатипятилетний срок
заключения. Нанес на бумагу десять квадратиков и перед сном перечеркивал по
одному. Восемь осталось, семь, шесть... Последние двое суток Наум уж не
смыкал глаз. Ходил по разворошенной комнате из угла в угол. Из угла в угол.
...В Вене Наума встречало "Евровидение". Молодцы с телекамерами снимали
полуспящего Наума, зеленую, почти прозрачную Нонку и Динку-- картинку,
портившую все кадры: она показывала операторам язык. Пухлая дамочка из
"Евровидения" спросила Наума на плохом русском языке, что чувствовал он,
Наум Гур, когда покидал Россию..., летел в самолете..., ступил в свободный
мир. Наум поглядел на сметанного отлива щеки дамы, источавшей аромат дорогих
французских духов "Шанель-- 5" (это Нонка определила), на массивные золотые
подвески в ее ушах и усмехнулся. Этого ей, голубе, не понять. — Извините,
это большой разговор, а я смертельно устал, — и он галантно выгнул свою
жирафью шею. — Два слова! — дама заволновалась. — Вам делают паблисити!
— Не надо паблисити! Дайте закурить!.. Пока он закуривал невиданно-длинную
папиросу, телеоператоры работали, как черти. Присаживались, скрючивались,
пытались поймать худющее, с заострившимся носом, лицо Наума. — Правда ли,
что вы записали на пластинку Гимн покидающих страну социализма? --
взволнованно спросила дама, поднося к губам Наума микрофон. — Ги-имн? На
пластинку?.. Где записал? Во Всесоюзном Радиокомитете? — Наум захохотал,
закачался от смеха. — Под Лубянский оркестр записал. — И только тут он
остро осознал, что свободен. Свободен! Больше не будет Ведьмы! Дирижеров в
свадебных костюмах!.. Свободен!.. Он взболтнул длинными ногами, как
стреноженная лошадь, ударил ладонью по подошве своего испытанного
туристского башмака, отбил матросскую чечетку и пошел по кругу, выкрикивая в
восторге слова своего "гимна"...-- Тюр-- лю-- лю, тюр-- лю-- лю, тюр-- лю--
лю, .Тель-Авивскую тетю люблю. ..Мы прибыли встречать Наума затемно. Припали
носами к толстым пуленепробиваемым стеклам аэропорта Лод, его "застеклили"
после стрельбы по людям японцев-- смертников из "Красной Армии". На
ленточных транспортерах выплывал багаж. Туристские, из крокодильей кожи или
цветного пластика, саквояжи и — изредка — картонные, трехрублевые, с
обитыми краями, "еврейские" чемоданы, как их называли тогда в Москве.
Объявили о посадке самолетов "Сабена" из Копенгагена, "Эль-Франс" из Цюриха.
Из Вены самолетов не было. — Спокойнее, граждане Гуры, — возбужденно
произнес Дов. — Самолеты компании "Эль-Аль" — это наши, еврейские,
самолеты. Им не к спеху. Явилась Геула, которую встретили добрыми ухмылками.
Человек не религиозный, она неделю назад отправилась к Стене Плача,
незаметно, как ей казалось, запихнула в стену, между белыми глыбами, записку
к Господу, чтоб Науму удалось вырваться... Когда Наум появился часов через
пять после нашего приезда, он, обняв сразу и отца, и мать, которая плакала
на его плече, отыскал взглядом Геулу и закричал: — Гуля! Ленинградское ГБ
тебя ищет по сей день, чтоб присобачить к очередному процессу. Не успели
тебя прирезать, гуманисты!" — восторженно проорал он. Оказалось, Гиллель
Шур, который сидит по "кишиневскому", передал из лагеря, что видел в своем
следственном деле вкладыш — запрос: "Левитан Геула, проехала
контрольно-пропускной пункт в одном направлении..." Наум целовался со всеми,
тряс, ощупывал. И года нет, как расстались. А мать подалась, под глазами
тени. Отец, Дов просто обуглились. Отец, вроде, усох, шея худая, жилистая. У
Дова проседь в бороде. Вспомнилось, как в одной из сходок под Москвой, когда
собрались евреи, подошел к ним старый цыган из табора и принял их за
сородичей из табора по соседству. "Романы?" — спросил. "Нет, евреи!" --
"Ай, врешь, романы!" — Романы? — весело спросил Наум. Захохотали,
закрутили Наума. Дов, не теряя времени, дернул Наума за руку и принялся
объяснять, кто за этот год скурвился, с кем не надо разговаривать. Чаще
всего он произносил слова "Мисрад Ахуц". Наум на радостях не воспринимал
ничего. Потрогал бороду Дова. — Как проволока! Как тебя бабы терпят? — Не
терпят, — Дов вздохнул, хотел что-то добавить, но тут вдали раздался глухой
взрыв. Солдат с американским автоматом спросил носильщика деловито: --
Внутри? Снаружи? Носильщик ответил, что снаружи, и солдат зашагал спокойнее:
не его участок. Наум поглядел на аэропорт, спросил без удивления: — Галина
Борисовна и тут достает? Любовь до гробовой доски... А где Сергуня? Сергуня
жив?!.. Выяснилось, что Сергуня остался дома. Он, известно, гастроном.
Взялся готовить по случаю приезда Наума острые израильские закуски. Салаты.
Сергуня встретил Наума в белом бумажном колпаке, полез целоваться. --
Погоди, — сказал Наум, отталкивая его. — Ты чего плел по "Голосу Америки"
насчет Меира Кохане? А?! Попадись ты мне тогда под горячую руку... --
С-сыны, сегодня не надо! — просвистел-прошелестел Иосиф. Больше об этом не
говорили. Но у Сергуни лицо погрустнело, хотя салаты и острые израильские
"хацилим" хвалили громче обычного. Когда графины были опорожнены, Дов сбегал
за добавкой, принес отвратительную сивуху с наклейкой "Водка прекрасная".
Наум попробовал, изумился: — И тут наклейки врут? Дов разлил сивуху по
стаканам, Иосиф встал и сказал со слезами в голосе. — Ну, теперь, слава
Господу, все Гуры на воле. В своем государстве. Споем, евреи? И запели евреи
в своем еврейском государстве: — По До-ону гуляет, по До-ону гуляет, да
э-эх! по До-ну гуляет казак молодо-ой!..Наум начал искать работу с первого
дня. "Вправе ли я пойти в ульпан, учить иврит, если в Москве я объявил себя
преподавателем иврита?" Гуры решили, что Наум, как всегда, шутит. Какое! Он
оставил в ульпане под Иерусалимом Нонку и дочь, а сам решил двинуться вдоль
Израиля. — За меня золотом плачено, — сказал он отцу. — Бедная страна, а
не поскупилась. Обязан вкалывать с первой минуты. Для начала он позвонил
Шаулю бен Ами, поблагодарил за "выкуп". Голос у Шауля потеплел: — Слушай,
ты первый русский, который сказал мне спасибо... Что ты привез? Два
изобретения. Электронный прибор "поиск"? Поиск чего? Нефти? Газа? Урана?..
Локатор дальнего обнаружения? Это все не по моей части. Иди на "Таасию
Аверит"! Это наш исследовательский центр. И на другой день голос Шауля не
потерял прежней теплоты. — Что?.. Требуют двенадцать характеристик от
старожилов? Теперь, вроде, шесть?! Нет, двенадцать?! Слушай, Наум! Ты --
ученый. Ты можешь стать на их точку зрения. Тебя они не знают... — Меня не
знают. Но истребитель "МИГ-- 25", где использовано одно мое вовсе не военное
изобретение, они должны знать?! На черта им двенадцать старожилов. "МИГа--
25" даже в Штатах нет... — Советские самолеты! Советские самолеты! --
перебил Шауль с внезапным раздражением. — Только один наш летчик сбил над
Суэцким каналом четыре советских истребителя. Что стоит такая техника?! Не
берут — иди туда, где требуется меньше рекомендаций от старожилов. Десять!
Шесть! Наум с силой нацепил трубку на рычажок. Вспомнилось невольно:
"Принесите справку из домоуправления и... 26 тысяч рублей..." "Так!
Государство привередничает... Пойдем по частникам! Черт побери, мир
свободный. Конкуренция. Кому-нибудь все-таки захочется на мне нажиться?.."
Быстро проглядел газеты. Фирме "Мороз", вроде бы, нужен электронщик. Наум
был почти благодушен в тряском автобусе, который вез его через весь
Тель-Авив в большую частную фирму, выпускающую холодильники. "Из социализма
в капитализм — на железной кляче", — улыбнулся он. Мемуары, что ли, начать
писать? Наума принял пухлощекий, с выпученными добрыми глазами, хозяин. Он
снял пиджак и, оставшись в жилетке, приказал принести кофе и торт.
Пододвинул Науму кожаное кресло и сообщил, что его родители из Шепетовки. --
Ты не из Шепетовки, между прочим? Ты просто вылитый сын ребе Шломо!.. Да,
я-таки встречал русских, но кто может поверить тому, что они говорят?! — Он
нарезал торт, пододвинул его к Науму, налил кофе себе и гостю, отхлебнул
глоток, уставясь на Наума с неистребимым интересом: — Нет, ты только мне не
скажи, что в каждом городе нет раввина!.. Ой, только не скажи, что не видел
хупу!.. — Хупу?.. Это ...балахон над новобрачными? Не видал! — Пухлощекий
стал дико хохотать, сполз от смеха на самый краешек кресла. — Так уж не
скажи, что всем владеет государство!.. Такси тоже в государственном
владении?.. Ну, а рестораны?.. Нет, этого ты не скажи никому! Как может
ресторан управляться государством? Кельнеры — государственные служащие?
Науму стало скучно, он раскрыл толстую папку с копиями своих дипломов и
патентов. 84 патента, к счастью, все удалось вывезти... Документы Наума
хозяин отстранил так, словно тот всовывал ему фальшивые деньги. — Иоселе!
— закричал хозяин, убирая остатки торта в холодильник. — Позовите Иоселе!
~ И объяснил горделиво: — Мой Иоселе из Аргентины. В Рио был профессором,
о! Пришел Иоселе, маленький еврей лет сорока в синем халате, увел Наума в
свое бюро — стеклянный куб, в котором работали за громадными кульманами
чертежники. На столе Иоселе лежали какие-то сгоревшие сопротивления,
электродетали, и Наум приободрился. Положил перед Иоселе свои документы. --
Вы русский доктор технических наук? — удивился Иоселе. — А что такое
русский доктор? Насколько это ниже международного звания доктора — ПИ ЭЙЧ
ДИ?.. Выше?! Вы убеждены в этом? — Лицо Иоселе как-то поскучнело. Он
спросил, а что такое ПИ ЭЙЧ ДИ в русском эквиваленте. Кандидат?! — Он вдруг
понесся вскачь как хозяин:-- Ты только не скажи никому, что "кандидат" --
это пи эйч ди! Можно быть кандидатом в парламент, кандидатом... я знаю?.. на
Нобелевскую премию. Но... кандидатом в науку?.. Нонсенс!.. Нет, ты только не
скажи... — Он взглянул на Наума и осекся на полуслове. — Ну, не надо
сердиться! Все эмигранты предлагают себя выше рыночной цены. По знаку Иоселе
принесли огромный рулон кальки. Развернули. Иоселе разъяснил, что это схема
новейшего оборудования, которое поступит на завод. Была заказана в Англии,
есть темные места. — Слушайте, как вас?.. Гур? Вы не родственник генерала
Гура?.. Нет? Господин-товарищ Гур, я даю вам два часа! Затем мы соберемся, и
вы прочитаете схему, ответите, если сможете на наши вопросы. Наум бросил
взгляд на схему. — Зачем два часа. Давайте сразу! Иоселе погладел на него
искоса, снизу вверх, ткнул рукой в правый угол. — Начните отсюда. По мере
того, как Наум говорил, Иоселе перемещался вокруг стола, весь живот у него
был в мелу, он не замечал этого. Когда Наум кончил, Иоселе глядел на него,
приподнявшись на цыпочках. — Я возьму тебя консультантом! — воскликнул он
восхищенно. — Один раз в месяц, хочешь? Плачу, как профессору-американцу!
Толстяк заплатит! — Спасибо, но я ищу постоянную работу... Иоселе сел
верхом на стул, не отрывая возбужденного взгляда от схемы, и сказал честно:
— Слушай, Гур! Ты здесь пропадешь!.. Ты, — он произнес по складам, — ты
овер-ква-ли-файд! — Что-что? — О эти русские! Он нашел в лондонской схеме
две ошибки и не знает, что такое "оверквалифайд"... Иоселе дергался на стуле
так, словно он впервые скакал верхом на коне. И скакать боязно, и слезать
боязно... — Слушай меня, доктор Гур, — наконец произнес он. — Ой-- вой--
вой! Мне тяжело тебе это сказать... Я тут Спиноза. Ты придешь, -и-я знаю? --
окажется, что я не Спиноза... Зачем мне это? Вот тебе телефон Ицика. Ицик
начинает компьютерный бизнес. Кто знает, возможно, там ты подойдешь! К Ицику
надо было ехать через весь Израиль. В маленьком городке возле Бершевы, где
на главной площади возле газетного ларька верблюды щипали колючки, к Науму
вышел темнокожий надменный человек в безрукавке и, отстранив взмахом руки
документы Наума, процедил сквозь зубы: — Олим ми Руссия? Ищешь работу?..
Похвально! У нас работают только три категории: бельгийские лошади,
американские тракторы и русские евреи... — И он захлопнул за собой дверь.
Наум присел на разбитый ящик, валявшийся у шоссе. Голова как чугуном налита.
На зубах скрипел песок. Стучали оконные триссы. И горячий воздух пустыни ("а
т а м зима, все бело!"), и песок во рту, который уже надоело сплевывать, и
верблюды на главной площади, где продают газеты всех стран, и надменные
темные люди, которые отшвыривают тебя, как собаку, — все казалось
нереальным. Страшный сон. "Оверквалифайд"... Чем лучше специалист, тем
ему... хуже? Как Америка стала Америкой, если эта премудрость оттуда? Врет,
проклятый аргентинец!.. Из конторы Ицика выглянула лысая голова. Пожилой
человек, щеки обвисли. Тоже, видать, хватил горячего до слез. Приблизился к
Науму. — Товарищ русский, можно тебя спросить? — Тамбовский волк тебе
товарищ! — Ай, не обижайся! — Лысый всплеснул руками. — Звонил Иоселе.
Сказал, что ты "мумхе"... Как это по-русски? Рили спешиалист!.. Не
обманщик!.. Знаешь, у меня вопрос. У русских есть специалисты, что даже выше
пи эйч ди? Это может быть? Наум поднялся с ящика, шагнул к автобусной
остановке. Обернулся в ужасе. — Откуда вы все?! Из каменного века?! Из
тундры?! Где вы храните свои представления о России — в вечной мерзлоте,
чтоб не провоняли?.. Глушь нерадиофицированная! Подошел дребезжащий, в песке
и глине, автобус на Бершеву. Лысый побежал за автобусом, крича: — Русский,
иди к Меиру! На "Хеврат Хашмаль!" Его все знают! Меир! "Хеврат Хашмаль"! В
Бершеве на указанной ему остановке Наум сошел не сразу. Поставил одну ногу
на землю, огляделся - тут ли? Автоматические двери закрылись, защемили
вторую ногу Наума, и автобус тронулся. Наума протащило по пыльной обочине
метр, не больше. К счастью, его огромные полуботинки всегда были
полурасшнурованы. Наум выдернул ногу, а ботинок уехал. Сгоряча он встал, да,
видно, подвернул ступню, охнув, повалился. Вокруг него тут же собралась
пестрая толпа, кричавшая на арабском, иврите, румынском, фарси. — Ша-ша! -
крикнул Наум, пытаясь подняться. — Кажется, обойдется.. — Он помассировал
ступню, шагнул раз, другой, произнес по возможности веселым тоном главную
утешительную фразу Израиля: "Ихие беседер!" (Будет хорошо). Южане
переменчивы - тут же стали хохотать. А как не хохотать! Ковыляет длинный,
как сосиска, человек, одна нога в ботинке, вторая в полусорванном носке с
дырявой пяткой. — Подожди! - закричал кто-то из толпы. - Я принесу тебе
ботинки! Минут через пять-десять возле Наума, усевшегося на песок,
громоздилась куча старой обуви. От лаковых полуботинок с искрошившимся лаком
до сандалет с веревочными завязками. Увы, на его разлапистую ногу не
налезало ничего. — Тут нужны лапти, — сказал он самому себе. — Э! --
прозвучало из толпы на чистом русском языке. — Да ты из наших?.. У меня
есть лапти. — Оказалось, парень из Ленинграда. Дома на стене у него висят
лапти, купленные им в магазине "Художник". Добротные декоративные лапти. --
Погоди! Принесу чего-нибудь... — Он притащил огромные, как тазы, шлепанцы.
В другой руке держал, правда, розовые лапти, но Науму их не дал. Повертел
перед носом, мол, не врал, видишь. Но Наум уже загорелся. — Дай примерить!
Не бойся, ничего с ними не сделается! Поднялся с земли в лаптях, привстал на
цыпочках, как бегун на старте, сказал решительно: — Иду наниматься!.. Да, в
лаптях! Это отвечает их представлению о России!.. Какая тут самая
респектабельная фирма?.. Но парень вцепился в Наума, отобрал лапти. Сунул
ему шлепанцы, сказав, что недалеко обувной магазинчик, они купят босоножки.
— Станешь работать — вернешь долг. Но первым попался не магазин, а офис
какой-то фирмы, выпускающей заводское оборудование, что ли? Двери
зеркальные, большие. "Погоди тут!" — бросил парню и рывком открыл
зеркальные двери. Чисто внутри, прохладно. Едва шумит где-то могучий, на
весь офис, кондиционер. По сторонам работают за кульманами
инженеры-конструкторы и чертежники. Красная дорожка ведет в кабинет босса,
восседающего в стеклянном кубе. Босс, в белой рубашке с полуразвязанным
галстуком, что-то читал, положив ноги на стол. Наум кашлянул в руку, как
крестьянин, зашедший в присутственное место, затем после рассеянного
"Пли-из"... босса, плюхнулся напротив него, закидывая на стол ноги в
стоптанных шлепанцах. И — не донес ступни... Закинул одну ногу на другую,
покачал ступней, тапочек о пятку шлеп-шлеп! Шлеп-шлеп! — Хелло! -
воскликнул он на гуровском английском. — Я из России. Ищу работу. Вот мои
документы! Босс, скользнув взглядом по шлепанцу, раскрыл папку Наума.
Обстоятельно исследовал его диплом доктора технических наук, подписи, печать
— все рассмотрел и - закрыл папку, пододвинул ее к Науму. Похоже, доктор
его фирме был нужен, как рыбе зонтик. Наум понял: разговор о деле кончился,
босс попался воспитанный, хочет вытолкать деликатненько. Снова покачал
ступней, тапочек о пятку шлеп-шлеп! Шлеп-шлеп!.. Но тот и бровью не повел,
только в конце пустого и деликатного разговора спросил посетителя словно
вскользь, кивнув в сторону шлепанца: — Русский фасон? — И уголок его рта с
сигарой чуть дернулся. Наум аж руками всплеснул. — Боже упаси! В России я
ходил в лаптях! Эти мне выдали в аэропорту Лод. Как доктору наук... Чтоб
далеко не ушел! Босс захохотал гулко, откинувшись на спинку стула. Взгляд
его потеплел. — Не будь у вас докторского диплома, — произнес он
участливо, — я, пожалуй, взял бы вас чертежником... ну, техником... — Шеф,
у меня есть идеи! — В Израиль... с идеями?! — воскликнул босс и даже
закашлялся. — Идеи покупают только в Штатах. Здесь покупают лишь русских
олим — на те же американские деньги. — Он углубился в поданную ему кальку,
бросив Науму на прощанье: — Семью вы здесь прокормите. Устроитесь где-либо!
В Израиле все устраиваются... Но если есть идеи?! Не теряйте времени!
Погубите и себя, и идеи!.. Парень, принесший ему шлепанцы, завел его в
магазинчик, узкий, как расщелина, купил Науму сандалеты из пластика, затем
довел до офиса "Хеврат Хашмаль". "Хеврат" оказалась нечто вроде Мосэнерго.
Только труба пониже, дым пожиже. Обнаружился и Меир. Немногословный польский
еврей с трубкой в углу рта. Наум докторский диплом уже не показывал. Увидит
— не возьмет. Назвался инженером-электриком. Меир сказал, что ему нужны
линейные техники. Да, тянуть проволоку, лазать по столбам. Не все время.
Потом будет другая работа. Пыхнув трубкой, Меир сказал, что Науму придется
съездить в Иерусалим. Поставить в углу бумаги-направления подпись. И утром
приступить к работе... Наум взглянул на круглые часы офиса. Три. Конец
рабочего дня в семь. Успеет! Складывая документы в папку, медленно пошел к
выходу. Попросить денег на дорогу? Кроме торта у Иоселе, с утра ни маковой
росинки... У дверей ускорил шаг. Чтобы не впасть в соблазн... На центральной
автобусной станции Иерусалима Наум подошел к солдату с ручным пулеметом на
ремне, единственному человеку, который никуда не спешил, показал записку с
адресом. Солдат прочитал название улицы и сказал: — "Мамила"! Район воров и
проституток... — Он-то мне и нужен! - удовлетворенно воскликнул Наум. В
конце-концов, он отыскал облупленный, с подтеками и копотью, квартал,
примыкающий к старому городу. В сером бетонном кубе времен английского
мандата гудел, как самолетный мотор, старый кондиционер. Щуплый, одно плечо
выше другого, белолицый, пожалуй, даже болезненно-белолицый чиновник в кипе
из черного бархата листал бумаги. Взглянув мельком в красные от ветра и
песка глаза посетителя, он снова уткнулся в папки, которыми был завален его
железный, с приоткрытыми глубокими ящиками, стол. Читая, он раскачивался на
стуле, словно молился. Переворачивая лист, он бормотал: "Ма ешь?" (Ну, и
что?) Перевернет страницы две и снова: "Ма ешь?" Вошел без стука парень в
рваной майке, с огромной самокруткой во рту. Чуть потянуло терпким,
щекочущим ноздри дымком, марихуаной, что ли? Чиновник ткнул пальцем в
сторону надписи на иврите и на английском: "Не курить!" Парень затянулся
покрепче и, пуская клубы сладковато-терпкого дыма, сказал нагловато: — Ма
ешь? Чиновник дочитал бумаги, проколол их дыроколом, положил в папку. Голос
у него был мягкий, радушный, почти отеческий, как у полковника МВД Смирнова,
когда он уговаривал Наума отдать визы. Он просил Наума не волноваться, все
устроится со временем... Рассказал, что сам он приехал в свое время из
Румынии, жил в палатке, мостил дороги, воду носили в бидонах, но, Господь
милостив, все устраиваются в конце концов. Но это место он дать ему не
может. — Место монтера, — вырвалось у Наума удивленно. — Не можете?! --
Ма ешь? — и, отбросив свои бумаги, чиновник воскликнул язвительным тоном:
— Что вы о себе думаете?! Тут был один до вас. Куплан-Киплан... как-то так.
...Раза три приходил. Мосты строил в вашей Сибирии. Через речку Енисей, есть
такая речка? Самые большие мосты, говорил... В Израиле нет речек. Один
Иордан, который перейдут козы. Пусть едет строить мост через Ламанш, через
Атлантический океан... Зачем ехать сюда? В Сибирии нет работы?! — И обронил
с презрением: — Пустостроитель. — Позвольте! — оторопело возразил Наум.
— Если человек может рассчитать ферму моста через Енисей, он рассчитает
все: заводскую ферму, башенный кран. В СССР на каждой стройке башенный кран,
в Израиле не видел... Чиновник посмотрел на Наума, прищурясь; лицо его
вздрогнуло, как от тика. Он хотел что-то заметить; но тут взгляд его упал на
электрические часы, показывавшие семь вечера, точь-в-точь, и он порывисто
встал. Прежним добродушным тоном предложил Науму довезти его до остановки
автобуса. — Сам дойду! — А тебе куда?.. Я довезу ближе, садись, садись!
Темнело, пока крутились по слепым переулкам, стало совсем темно. Чиновник
высадил Наума где-то среди полуразрушенных строений, гаражей, свалки железа
и сказал: видишь, там фонари, там твой автобус. Наум брел километра три в
густом и вонючем мраке по каким-то узким улочкам, мусорным кучам, глыбам,
терял направление, несколько раз падал, какие-то черные девчонки хватали его
за руку. Он матерился во весь голос. Автобус доставил бы его точно до
Центральной автобусной станции. А чиновник нарочно завез, что ли? Этот его
проход по грязному и темному району "Мамила" показался Науму символическим.
Фонари, вон они! Но тебя гонят к ним так, чтобы ты по дороге разбился в
кровь. Или чтоб тебя обокрали, прирезали... Раз ты не жил, как он, в
палатках, не мостил шоссе, как он и его дети, а сразу — квартира тебе, так
походи, голубок!.. "Но это же бред! Израиль возрожден не для торжества
чиновных задов! Даже сверхзаслуженных!.." — Наум вскинул руки. Погрозил
израненными, слипшимися от крови кулаками ночным фонарям. — Зачем тогда
выкупали?!.. Доллары выкладывали на кой черт?! Заче-эм?! На последний
автобус в ульпан, к Нонке, он опоздал. Отправился пешком к отцу с матерью.
Приплелся к ним страшный, в порванной рубахе, с ссадиной на щеке. Ладони
были красные от крови. Иосиф и Лия хлопотали над ним часа два, накормили,
уложили; он накрылся с головой и беззвучно рыдал. Нет, он ни о чем не жалел.
Но... хватит ли сил?! Приезжать сюда надо юным и — токарем, монтером, без
дипломов с золотыми каемками... Наум отбросил колючее солдатское одеяло отца
и уселся на постели, широко расставив острые ободранные колени. А почему?!
Почему в Израиле, чтоб получить работу, доктор наук должен скрывать, что он
доктор?! Что происходит в стране? На каком она уровне, если меня
отшвыривают, Яшу топчут, над Каплуном глумятся, де, "пустостроитель..."
Сергуня сказал: инженер-корабельщик выбросился из окна, женщина — зубной
врач — порезала себе вены... Стоп, Нема! Не рано ли ты взвыл?.. Один день
пообивал ноги и "разнюмился"... Утром Лия настояла, чтоб он позавтракал
плотно. "Как верблюд, на неделю вперед", — усмехнулся Наум, но от еды не
отказался. Дали сыну денег. Наум позвонил Нонке: мол, вернется к следующей
субботе... Он ходил "по объявлениям" и на второй день, и на третий. На
четвертый день упитанный поляк, хозяин фабричонки, заявил, что докторский
диплом Наума — обычная советская липа... "Где ты купил свои бумажки?" К
концу недели Наум снова пришел к родителям. К Нонке — не было сил... Одно
осталось - заскочить на арабский рынок, там подешевле, привезти Нонке и
дочке фрукты. Обрадовать хоть этим... Отправился пешком, пока солнце не
жжет. Остановился возле мастерской, где жужжали токарные станки.
Пригляделся. Станки английские, начала века. В России такие давно на свалке.
Спросил у парня в заляпанной мазутом солдатской форме, не нужен ли ему
токарь... А фрезеровщик?.. Тоже нет?.. А сверлильщик?.. Сколько у тебя
станков?.. Пять. Поставь шестой. Тебе выгодно, и я прокормлюсь. Парень
захохотал, похлопал себя ладонью по мазутному животу. — Ты откуда взялся?
Шестой станок съест все пять! Не знаешь, как налог прыгнет?!.. А, ты
русский. У нас социализм. Пять станков — доход, парноссе, шестой --
крокодил. Все сожрет!.. Почему? Чтоб не было монополий. Чтоб никто не
вспорхнул выше других! Наум поглядел на него и произнес очень серьезно: --
Теперь, парень, я знаю, что в Израиле надо вырвать с корнем: лавочный
социализм!.. Парень от неожиданности чуть отпрянул. Сумасшедший, что ли?
Наум был так погружен в свои мысли, что сел в автобус не в ту сторону. Ох,
эта "девятка"! И туда - конечная "Университет", и в другой конец — конечная
"Университет". Прикатил к новому зданию Университета. Плюнул с досады и...
залюбовался. Университет вознесен надо всем Иерусалимом. Современная
архитектура из древнего розоватого камня. Один из корпусов с куполом,
обсерватория, что ли? Округлая стена создает ощущение крепостной мощи.
Дорогу перебегали студенты с книгами или матерчатыми рюкзачками за спиной.
Американцы, русские, румыны. Черных лиц почти не было. Засмеялся, вспомнив,
как Динка-картинка, впервые побывав на университетском холме, сказала: "А
здесь намного больше евреев!" Двинулся следом за какими-то парнями,
оказался, сам того не ведая, в университетском общежитии. Его несло куда-то,
он не знал куда, но радовался все больше. Светлые трехэтажные здания --
новые, почти стандартные, однако, в отличие от безликих российских коробок,
каждый из домов — индивидуальность. Точно древняя постройка с табличкой.
"Памятник старины. Охраняется государством". Откуда это ощущение? От
двориков?.. Дворики в самом деле — хорошо продуманный лабиринт. Устланные
плоским камнем на разных уровнях, с гранитными парапетами и пологими
лесенками, с неожиданными клумбами, фонтаном в центре одного из дворов, они
создают ощущение уюта: ты со всеми вместе, но — один в своем
дворике-закоулке, окруженном красными тюльпанами, розами. И почти всюду: на
теплом, нагретом солнцем парапете, на ступеньках — сидят, читают, пишут...
А сами как бы развернутые двориками в разные стороны здания соединены
переходами, и тоже на разных уровнях. Где на втором этаже мосток, где на
третьем... "Не комплекс, а мажорный аккорд!" — подумал Наум. А за
студенческим общежитием — огромное строительство. Заканчивались новые
корпуса. Много их, и все разные. Ступая прямо по гравию и песку, Наум обошел
все здания, остановился возле надписи "Еврейский Университет в Иерусалиме".
Ощутил озноб от восторженного чувства. С талантом и любовью строят! А
размах?! "При таком размахе я вам ой как понадоблюсь, господа присяжные
заседатели!" Наум пошел куда-то вниз, по кручам, засвистев забытое
фронтовое: "Эх, вспомню я пехоту и родную роту, и тебя, товарищ, что дал мне
закурить..." Настроение явно менялось к лучшему. Остановился у отдельного
дома, облицованного серым гранитом, праздничного. На углу дома рабочий в
брезентовой робе торопливо отвинчивал какую-то табличку. На табличке было
начертано, что дом построен на средства мистера Джеймса Гуля из Нью-Йорка.
Открутив, прикрепил другую белую табличку: дом возведен на средства госпожи
и господина Блума из Чикаго. — Ошибочка получилась? — весело спросил Наум.
— Какая там ошибка, — произнес рабочий раздраженно. — Черт занес этих
Блумов в Израиль! Спрашивают, где дом, на который они перевели деньги. А где
он, этот дом? Ты знаешь? Я знаю? Начальство вертится, а я отворачиваю и
приворачиваю... — А где деньги Блумов из Чикаго? — Ты знаешь? Я знаю?
Считается, что ушли на другие цели... — И сплюнул зло: — Доят америкашек,
как коров. Как что, списывают на войну. Наум, человек нервный,
впечатлительный, не мог отделаться от этой сцены весь день. Апельсинов купил
столько, сколько в авоську влезло. Пахучие. Дешевые. Как семечки.
Перехватывая авоську с руки на руку, задел вчерашнюю царапину. Надорвал
кожу. Разболелась рука, и вместе с физической болью вернулась вдруг ночная
ярость первого дня: 'Только западные специалисты — специалисты? А мы --
советский мусор? "С мороза?!" Дипломы — поддельные! Инженеры, как один,
трубочисты!.." Он выходил из рынка взбешенный. В такие минуты Нонка
отскакивала к своему мольберту, стараясь, чтоб ее не было за ним видно.
Знала: если разбушуется, то уж пошло-поехало... — Зачем выкупали --
тратились?! Кому очки втирали?.. Э-этим пингвинам? По улице Виа Долороса,
узенькой, горбатой, мощенной камнем, шествовали два еврея-туриста.
Белокурые. Не то из Швейцарии, не то бельгийцы. По языку не поймешь... С
огромными фотокамерами на солидных брюшках. В дорогих кипах с серебряной
каймой, купленных, видать, тут же, в туристских лавчонках арабского рынка.
Туристов здесь слонялось немало. Наум вряд ли обратил .бы внимание на эту
пару, если бы один из них не выскакивал все время вперед и не фотографировал
второго, более тучного, - у белых ступеней, ведущих к Стене Плача, у лавки с
арабскими сосудами... "По-очетные граждане! Табличку со своим именем уже
узрели или ее не успели переменить?" Наум чувствовал: сейчас что-то
произойдет... За все плевки на лице, за все хамство. Отольются кошке мышкины
слезы. Наум пытался свернуть куда-либо. Но некуда. Улочка - каменный коридор
— горбатится вверх-вниз, а вбок — некуда. А они приближаются. Шествуют.
Когда они поравнялись с Наумом, он шагнул к ним, взмокший, исцарапанный,
помахал авоськой, оттянувшей руку и, глядя поверх них, как слепец,
неожиданно для самого себя спросил сипло и угрожающе на искореженном
английском: — Не знаете, случаем, где тут жиды Господа нашего Христа
распяли? Господа, говорю, нашего, а-а?!.. Туристы вздрогнули и — боком,
боком — кинулись по горбатой улице Долороса, исчезли за поворотом...
9. О ЧЕМ СПРОСИЛА МЕНЯ ГОЛДА МЕИР?
Неделю хохотал Израиль. Русский Израиль. Звонили из Иерусалима и Хайфы,
Тель-Авива и Бершевы, спрашивали, правда ли? И хохотали до слез: от смеха до
слез у иммигранта один шаг. Единственный, кто не мог простить Науму шутки на
улице Долороса, — его отец. Столько раз в Воркуте, в угольном забое,
уголовники кидались на Иосифа Гура, вопя: "А, жидовская морда! Христа нашего
продали!..", что словеса эти уж не могли прозвучать для него шуткой. Иосиф
перестал здороваться с сыном. Впервые отправился к нему через месяц, не
ранее, когда Нонка сообщила по телефону, что у Наума опухоль. Не рак ли?
Иосиф и Лия тут же выехали в ульпан "Мевасерет цион" под Иерусалимом, где
по-прежнему жил Наум с семьей. От автобусной остановки Лия почти бежала.
Влетела в белый, на одну семью, домик; рассеянно чмокнув Наума в щеку,
сказала, чтоб лег на кровать. Растянулся Наум во весь рост, ноги с кровати
свешиваются — нет опухоли, встал — снова появилась. — Грыжа! --
определила Лия. — Слуцай простейший. — Это уж она для Нонки, у которой от
слез поплыла краска с ресниц. — Нецего звать Яшу! — Лия и обрадовалась, и
закручинилась: вот уже месяц Наум числился "электромонтером" — грузил
телеграфные столбы. "Лагерная работа — баланы таскать, — вздыхала Лия. --
В лагере мы такие грыжи удаляли - чик-чак! Когда доктор запивал, я
управлялась сама... Грыжа, сынок! — повторила она Науму, который почему-то
оставался хмурым. — Ты всегда скажешь какую-нибудь гадость! — грустно
ответил Наум и отбил своими растоптанными полуботинками чечетку. Когда Наума
положили в больницу, Иосиф на другой день позвонил туда. Оказалось, сына уже
выписали. Иосиф и Лия вызвали Дова, и спустя час они снова были среди белых,
раскиданных на пригорке домиков ульпана "Мевасерет цион". — Отец, --
прозвучал с кровати неунывающий голос Наума, едва они переступили порог. --
Твоего сына зашили, как старый башмак. Яша сказал, сносу не будет... Иосиф
медленно опустился на клеенчатый диван, закрыв глаза. Никогда, ни в каком
лагере, он не был измучен так, как сейчас. Болело сердце. Размолвка с Наумом
ударила его сильнее, чем он думал Он привез детей на родину. Смогут ли дети
отвоевать свое место в жизни? И надо ли снова воевать?.. Нет, для обобщений
время еще не пришло. Просто собрать бы, как в Москве, за столом и
потолковать откровенно: как себя чувствуют? Что думают?.. Разговорятся ли?
Если Гуры не хотят говорить — клещами не вытащишь!.. Сейчас, да! самое
время... — Сыны! — тихо начал он. — Здесь мы одни, спешить нам некуда...
Давно хочу спросить вас. Кто как себя чувствует? Без эвфемизмов, а?.. Да и
чего нам скрывать, сыны?.. Ну, старый башмак, ты самый ученый монтер на всем
Ближнем Востоке, тебе и карты в руки. Наум задумчиво протер свои роговые
очки и сказал, что он сразу ощутил себя, как в Москве, на собрании. Тебе
задают вопрос, а в нем уже и ответ. Не уклонись. — Наум отхлебнул сока,
который Нонка поставила перед каждым. Он и раньше тянул гласные, а в Израиле
и вовсе запел:-- Оте-эц ты знаешь все, но вряд ли ты догадываешься, что я
переселился в загробный мир... Ма-а-ма, не дергайся! Не знаю, как вас, а
лично меня самолет компании "Эль.Аль" доставил не в Изрань, а в мир
индийской философии. Доктор технических наук Наум Гур преставился. И родился
заново - басетом. Ма-ама, спокойно! Басет — это всего навсего охотничья
собака. У ее предков были длинные ноги. Чтоб она влезла в рюкзак, немцы
вывели особую породу. Тоже большую, сильную, но - с ногами-коротышками.
Брюхо аж по земле волочится Окрестили ее басетом. Однако память у басета
осталась прежней Будто она высока и горда. Естественно, она пытается
проявить себя, как длинноногая. И любить хочет длинноногих. А те смотрят на
нее сверху вниз и даже не тявкают... — Тяжело тебе, Наум? -спросил Иосиф с
состраданием. — Нет не тяжело Но старую собаку учить новым трюкам ?! Так
вот, взгляд басета на Израиль вас интересует?.. По милости поголовно
уважаемого Бен Гуриона, мы остались еврейским местечком. Ферганским аулом
если угодно. Кустарями без мотора. На Университет дали деньги - строят, на
промышленность не дали - копошатся на мусорных английских станках.. В
комнате начался шум. — Ша! - оборвал Иосиф. Наум поглядел на дождь, вдруг
захлеставший по стеклу, и напомнил унылым голосом об известном историческом
эпизоде. В 1948 году в Израиле после завоевания независимости состоялся
военный парад. Первый еврейский парад за две тысячи лет. Построили из не
струганных досок амфитеатр. В первых рядах сидели новоиспеченные министры,
генералы и прочая власть нового государства. За ними - дипломаты. Еще выше -
народ. Самую последнюю скамью, "галерку" отвели представителям международных
сионистских организаций. "Они получили немалые преимущества, - с иронией
заметил один почтенный историк по этому поводу, - они могли встать на скамьи
не мешая никому - за ними уже никого не было..." - Картина ясна? - заключил
Наум. - В первую же минуту существования Израиля наш великий и премудрый...
чтоб мать не раздражать, имени не называю... плюнул Западу в физиономию:
хотите давать советы - перепархивайте в Израиль. На постоянное жилье. А нет,
гоните тугрики и... молчите в тряпочку! Он отбросил прочь Запад вместе с
индустрией XX века. И потому-.у я, доктор технических наук, - басет. Только
в таком виде на ножках-коротышках, я здесь приемлем... А ты, отец,
удивляешься, почему я в депрессии... - Наум вдруг пролаял сиплым басом: -
Гав-гав! Фр-р-р. Лия вздрогнула, прижала руку к груди. — Спокойно, мать!. .
Дов! — скомандовал Иосиф. — Твои ощущения? — Что говорить-то, — забасил
Дов. — Работка адова. "В лапу" не берут... если дашь мало. Цемент
импортный. Своего нет. И ведает им папа Рабинович, дважды крещенный, трижды
обрезанный... "Варшавянка"-сука!.. Но — не жалуюсь. Ты его видишь насквозь,
но и он тебя чувствует... Я к чему это говорю? Беда в чем? Куда ни ткнись,
свой папа Рабинович. Вроде боярина. Свободная страна, а свободной
конкуренции нет. Нету!.. Как при социализме. Почему так сложилось?
Встретился мне дружок Мишка Занд, да вы знаете его, ныне он в университете
полный профессор. Мне бы дали полного профессора, я бы стал поперек себя
шире, а он худой-худой. Кроме кофе, ничего не пьет. Выслушал он меня и
разъяснил: "Добрались до Палестины в XIX веке первые русские беглецы --
привезли бюрократические формы царских канцелярий. На русский
бюрократический пласт наложили турецкий. Кофе, красные фески. Тише едешь,
дальше будешь... Затем в Палестину приплыли на своих дредноутах англичане.
Привели все в соответствие с британскими колониальными обычаями. Это уж
третья "нашлепка". После войны прибились немецкие евреи. Добавили к этой
трехэтажной бюрократии немецкую педантичность. А затем появились евреи из
восточных стран со своим "левантизмом", царством сонных мух, дочерна
засидевших свои кофейные чашки... Каков пирог?! Слушайте, Гуры, я не
породистый басет. Басет — собака ученая, дорогая. Ее в рюкзаке носят.
Вынули из рюкзака — впала в депрессию... Могу я допустить такой комфорт --
быть в депрессии, я, приблудная дворняга, которую отовсюду гонят палкой?..
Черта с два! Я псина битая, голодная, жру все и этот окаменелый пирог буду
грызть. Буду! Собака грызет — зубы точит. И до своего догрызусь... Ну, да
что я? А у кого натура поделикатнее? Кишка потоньше? Привязывают эту
чиновную каменюку к каждому, кто хочет проявить себя как личность. Начать
серьезное дело. Я к чему это говорю? А к тому, что это не меня топят. Меня
хрен утопишь! Израилю на шею камушек повязали. Израиль топят! Иосиф сжался,
закрыл глаза. Уже в Лоде он услышал раздраженное: "Все академаим?!" А когда
сказал отставному генералу Наркозу, который занимается абсорбцией: "Четырех
сынов тебе привез. Два инженера, хирург, экономист...", — Наркоз рубанул с
генеральской прямотой: "Единственные инженеры, которые нам нужны,-- это
чернорабочие". Иосиф задышал тяжело: "Зачем генерал Наркоз в таком случае
брал Иерусалим?! Чтобы выстроить евреев- ученых, инженеров, врачей,
историков и... промаршировать с ними в лавочники и "пакиды" - стрючки
канцелярские... Лия быстро достала из сумочки шарик нитроглицерина, Иосиф
бросил его под язык. Заговорил медленно: — Я начал, с-сыны, наше движение в
Израиль. Я думаю все время, не могу не думать: если бы не я, Дов, может
быть, не угодил бы в Воркуту; Гуля не стала бы Жанной д'Арк. Это большое
несчастье, когда женщине приходится стать Жанной д'Арк!.. Я остро ощущаю
свою ответственность... — добавил с усилием: — ...она да! станет моей
виной, если мы не добьемся перемен. Дети чувствуют себя в Израиле
приблудными с-собаками. Ты постигаешь, мать?.. С-собаками, которых отгоняют
от дверей палкой... Наум, сколько ты получил приглашений из Штатов? — Два
из Штатов, от фирм Ай-Би-Эм и "Дженерал электрик", одно из Западной
Германии... А что? — Думаю, тебе незачем терять время, утирать плевки с
лица. Наука не терпит простоя. Уезжай в Штаты. Через год-два ты вернешься...
не пархатым русским, а американским ученым. И эта "номенклатурная" сволочь
таки да, залебезит перед тобой, как лебезит перед американскими
гастролерами. — Отец, ты гений! — Дов даже привстал от избытка чувств. --
Может, ты и мне что-нибудь придумаешь? Иосиф молчал; вскинул руку, мол, я не
кончил, едва Дов забасил что-то с яростью в голосе. — Нет, нет, Дов, не
будем идти от ощущений, от первых синяков... Да, нас пытаются обезличить,
оглупить, обокрасть, отняв единственное, что у нас есть, — наши профессии.
Но это, сыны, наша страна. И мы отсюда не двинемся!.. Дов умчался в
Тель-Авив: неотложные дела, встречи. Иосиф и Лия отпустили сына, решив, что
доберутся домой на автобусе. В тревогах как-то выпало из памяти, какой
сегодня день. А день был "Ем шиши". Пятница. Автобусов и след простыл.
"Шабат" на носу... К счастью, подвернулся грузовичок. Увы, не попутный.
Шофер-марокканец, изможденный, грустный, в замасленном армейском берете,
высунувшись из кабины, потер свои коричневые пальцы о большой палец: мол,
заплатишь — подвезу. Вначале он заломил немыслимую для Иосифа и Лии сумму,
но, узнав, что они олимы не из Америки, а из России, уменьшил цену впятеро.
— Десять лир — не деньги. Зато я спрошу потом свой вопрос? В порядке?.. Не
до вопросов было Иосифу. Он сидел, притиснутый между шофером и Лией, и
думал, думал свое... Тысячелетиями евреев загоняли в торговлю, в
ростовщичество, как в вонючее гетто. Всюду начиналось с того же --
"мерзостен египтянину каждый пастух"... Все презираемые аборигенами
профессии охотно предоставлялись нам. XX век, слава Богу, изменил лицо
еврейства. Появилась альтернатива вонючему гетто — интеллигенция,
специалисты всех профилей... И вот мы, да! в своем государстве, которого
ждали со дня девятого Аба. Когда римляне разрушили Храм... По какой дороге
оно пошло? По рабской, мерзостной, на которую евреев заталкивали веками? Да
или нет?.. Страшно подумать: .Гуры-специалисты могут оказаться здесь
излишней роскошью... Надо идти к Голде, к Бен Гуриону, пусть он и не у дел,
к Моше Даяну, в парламент. А потом уж, дасделать выводы... Может быть, эта
рижанка права. Недостаточно в страну приехать, ее еще надо отвоевать у
"рыжих лошадей". Да, надо идти в правительство. Господи, Боже мой, чтоб
сыновья дома чувствовали себя, как в галуте?!.." Когда подъезжали к
Иерусалиму, зажглась первая звезда. Еще поворот, и город приблизился, как
корабль, рассеивая тьму... У поворота грузовичок промчался мимо встрепанного
парня -ешиботника в мятой, выгоревшей шляпе, который размахивал руками,
похоже, призывал на головы едущих все кары небесные. — Чуть опоздали, --
досадливо произнес Иосиф. — Я хотел добраться до субботней звезды... --
Машина прогрохотала по широкой улице и свернула в Рамат Эшкол — новый район
Иерусалима, где горели почти в надзвездной вышине московские светильники.
Зеленые бабушкины абажуры и золотящийся модерн из ГДР. Желтоватые фары
грузовичка начали выхватывать из темноты силуэты машин. Автомобили стояли
густо, моторами к домам, как стадо, теснившееся у кормушки. — Видите, кто
здесь живет, — внезапно заговорил шофер. — Взгляните на номера! Номера как
номера. С белой каймой. Номера машин, купленных новыми иммигрантами. Без
налога. — На этой улице одни олим из России, вы видите? — Шофер оторвал
руки от руля и обвел ими вокруг. — Они получили квартиры со скидкой. На три
человека — три комнаты. Вода, газ, ванна, па-ро-вое отопление. Они только
что приехали, и у них квартиры. У всех машины... Не у всех? Почти у всех!..
А я здесь родился. Отец привез семью из Марокко, десять детей... Я стал
двенадцатым. Отец воевал на войне за Независимость. Брал Латрун. На горе
обгоревшие казармы, видели?.. Сам я был ранен осколком в 67-ом. В сознание
пришел только в госпитале Тель Хашомер... Я сижу со всей своей семьей, у
меня пока пять детей, в одной-единственной комнате и чулане, который
переделал в спальню. В спальне нет окна. В доме нет уборной. Она на улице. И
ты думаешь, это моя машина? Это машина брата — у брата гараж. Я наемный
рабочий на этой машине... За что же так? Вам — все, а мне — ничего, а?
Грузовик резко затормозил. — Доехали? — спросила вздремнувшая было Лия --
До-ехали! — ответил Иосиф сквозь зубы. Встреча с Голдой Меир произошла
гораздо раньше, чем он мог ожидать. То ли ее захлестнули письма русских
иммигрантов: испокон века русские искали управы на обидчиков в "слезницах"
на высочайшее имя; то ли поток "слезниц" и проклятий израильским властям,
хлынувший в Россию, становился угрожающим, — так или иначе Голда Меир сама
пожелала увидеть "представителей" русской алии. За неделю до встречи с
Голдой позвонил Барбой, профессор из Киева. Барбой только что прибыл и был
полон радужных надежд. Он сказал, что поднял всех старожилов, и они сегодня
идут на штурм... "Стена"? — кричал он по телефону. — На каждую стену есть
свой штопор... "С той поры его так и окрестили — "штопором". Позвал всех
Гуров "ввинчиваться"... Яша сказал, что в этом есть смысл. До встречи с
Голдой побывать у ее министров... Созвонились с министром абсорбции Натаном
Пеледом, о котором ходило по Израилю присловье, сочиненное бывшим московским
художником Юрой Красным.* Абсорбция, абсорбция, Не стой ко мне задом,
Повернись — Пеледом... Министр абсорбции располагался в Колбо-Шалом, самом
высоком небоскребе Тель-Авива. Скоростной лифт возносит — дух захватывает.
Вываливаются из него евреи, оробев. А которые из одноэтажной Бухары или
аулов, те вначале по стенам рассаживаются на корточках, отдышаться,
оглядеться... Натана Пеледа на месте не оказалось, и все двинулись к
юрисконсульту министерства, потолковать о новых законах, о которых ходили
разные слухи. Тут заявилась еще толпа старожилов: полковник-отставник,
приезжавший к нам в ульпан, и несколько женщин-пенсионерок, которые, бросив
все свои дела, искали работу для "олим ми Руссия".* Пришел выбритый до
синевы Ури Керен в новом костюме и кипе, за ним — маленький, худенький
Барбой, который тут же помчался куда-то ввинчиваться... Плотная круглолицая
женщина-юрисконсульт крутанулась на стуле так, что ее огромные, как сахарные
головы, груди даже чуть занесло в сторону. Оглядев толпу, она спросила
строго у нарядного Ури Керена, поправлявшего свою кипу с серебристой, как
козырьки у морских капитанов, окантовкой. — Вы, конечно, только прибыли?
Олим ми Руссия? — Я сабра в третьем поколении! — с достоинством ответил
старик. — И вы сабра? — обратилась она на иврите к полковнику... — И
вы?.. Значит, тут нет олим? — вскричала юрисконсульт министерства. И без
передышки — видно, накипело у нее, сердечной: — Никаких законов об олим не
будет! Русские нам не нужны! Они хорошо сделают, если двинутся мимо Израиля
— сразу в Америку! На Южный полюс! Куда угодно!.. Сквозь толпу начал
пробуравливаться маленький, худющий Барбой, крича на ходу: — Моя фамилия
Барбой! Я оле из России! Мне здесь больше делать нечего!.. — И умчался,
сбивая с ног молоденьких чиновниц с картонными папками и чашками горячего
кофе в руках. — Босяки! — то и дело слышалось со стороны лифта.
Расстроенный Барбой забыл нажать кнопку вызова. — Антисемиты! Даже Гуры,
хотя чего уж ни навидались, были ошарашены. Где это происходило? На
Тель-Авивском рынке Кармель? Среди шпаны? Министерство абсорбции создано для
того, чтобы заботиться об иммигрантах... Многие ушли, Керен озабоченно
взглянул на часы, и тогда к нему шагнула Геула, представилась, сказала, что
она историк, и что Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга, просила ее
выяснить... При слове "Черная книга" старик обхватил ладонями свои худые
щеки, постоял так несколько секунд, затем отвел Геулу в сторону. О чем они
шептались оставалось неизвестным, пока Ури Керен не произнес вдруг гневно,
полным голосом: — Ой-вой-вой! Все возможно, доктор Геула, раз в
правительственных учреждениях существуют такие монстры. Не услышь я своими
ушами — не поверил бы... Когда прислали книгу в Израиль?.. В 1946?!
Ой-вой-вой! Будем искать, доктор Геула, подымем на ноги всех историков...
Запишите мой адрес и телефон... — И Керен заторопился к лифту. Наконец,
министр часа через три пришел; прежде всего, естественно, он выслушал жалобу
на своего разбойника - юрисконсульта. Всех до одного выслушал. Затем развел
руками. — Ничего не могу поделать. У нее квиют. Постоянство! — И он уселся
в кресло. Кресло у Натана Пеледа было на колесиках. И было ясно, что министр
он без году неделя, ему, бывшему кибуцному агитатору, очень нравится быть
министром. Он ...
