Григорий Свирский. Прорыв
страница №18
...у Россова и показал на цифры "священныхцитат": — Как же Шмуэль этого не знал?! Ну, профессор Шмуэль Митингер?! В
самом деле, мелькнуло у меня, процесс, кроме международной ЛИКИ, готовили
два университета: Иерусалимский и Тель-Авивский, специально занимающиеся
проблемами иудаизма и современного еврейства. Целая колония историков под
руководством знаменитого профессора Шмуэля Митингера. Шмуэль Митингер,
естественно, — главный научный консультант министерства иностранных дел.
Правая рука — по научным проблемам — Шауля бен Ами, специального
представителя Голды Меир. И вдруг оказалось, что он — дилетант. По степени
дилетантизма на уровне израильского Министра абсорбции. Не знал - не ведал
даже главных изданий "Союза Михаила Архангела"?! Международный процесс был
бы проигран, если бы не какой-то русский, который и в Париж-то попал
случайно? Шауль бен Ами, как и профессор Шмуэль Митингер, устал от звонков и
на все недоумения членов правительства и кнессета отвечал многозначительно:
— Мы ему помогали... Когда меня спросили об этом, я поступил крайне
неосторожно: удивленно поднял брови. Однако меня тревожили, естественно, не
потуги чиновников "сохранить лицо", а их каменное неверие в то, что
истребительная война против Израиля вот-вот начнется...В этом же году. 1973-
м... Всерьез меня не принимал никто. Кроме одного человека...
15. БОЛОТО, В КОТОРОМ ТОНЕТ МИР
Этим человеком был Иосиф Гур. Он провел меня в свой кабинет,
сооруженный в лоджии, где он писал стихи на языке идиш и делал из цветных
тряпок кукол для своего театра "Израильских миниатюр", как он его назвал. Он
уже показывал свою куклу "Наша еврейская мама" в сатирическом спектакле
"Кухня Голды Меир". Зрители, набившиеся в арендованный гараж, падали от
хохота со скамей. Иосиф ждал, что ему вот-вот выделят для театра хоть
какой-либо сарай и тогда он развернется. Иосиф просмотрел все мои бумаги и,
погрустнев, сказал: — Сделаем просчет по нижнему ряду... Это означало с
учетом векторов человеческой низости. По интенсивности газетных воплей он
почти безошибочно предугадывал, объявлена в советской армии готовность N° 1
или нет. Иосиф был полковником запаса, что-что, а эти дела он знал
досконально. — Москва без точного прицела к газобаллонной отраве не
прибегает. Не добили в Воркуте и Магадане, хотят достать здесь... Если не
летом, то, да! осенью... Думаю, разведданные уже поступили. То, что мы
поняли, военным известно по своим каналам. Давненько. Будем надеяться!.. Мы
сидели молча, придавленные своими думами. — Поехал бы ты к Голде, Иосиф? --
сказал я. Иосиф не ответил, вдруг улыбнулся кому-то в окно. Светло
улыбнулся, как ребенку. Я привстал и увидел на улице Лию. Она шла, пряча
лицо в наставленный воротник, хотя погода была безветренной. Глаза Иосифа
стали встревоженными, он кинулся к дверям, навстречу жене. Окликнул ее. Она
не торопилась входить, старательно утирая платком слезы. Оказалось, ее
выгнали с работы. Госпитальное начальство сказало, что Лия стара: зачем им
держать почти пенсионерку, если они могут взять на ее место молодую
девчонку? — В Москве мой портрет висел на "доске почета"; я гордилась тем,
что была медсестрой на фронте, а здесь я гожусь только на помойку... Плечи
Лии задрожали, Иосиф обнял ее, пытаясь успокоить. Но Лия рыдала все сильнее.
— А сколько лет Голде? — спросил я. — Думаю, она неравнодушна к "избиению
стариков — олим", о котором слышу со всех сторон... Ты бы сказал ей и о
жене, Иосиф? — Иосиф бросил на меня такой взгляд, что я понял: сболтнул
чушь. Примерно через месяц он позвонил мне и спросил, не хочу ли я поехать с
ним на Голаны. — Там сейчас наш Сергуня. Кончил парень свое годовое
исследование... Да-а, уже год пролетел... Его университетская стипендия
испарилась; теперь дышит вместо нее горным воздухом. Поедем и мы, подышим,
а? На этот раз под моим окном взревело сразу два клаксона. Тоненький, Геулы,
и каркающий — Дова. Я выскочил на улицу и ахнул. Машины набиты Гурами и их
друзьями, как автобусы в часы пик. У Геулы — голов не сосчитаешь, Дов машет
рукой: мол, давай сюда. Сигнал тот же, Дова, но... что у него за машина?
Двойная, со следами свежей краски, кабина, а за ней кузов грузовика с
железными бортами. В кузове листы толя, черепица, банки с краской.
Оказалось, Сергуня и группа русских пытаются основать на Голанах молодежное
поселение. На границе с Сирией... Там, в шалашном городке, и назначена
встреча. — Это им в подарок, — Дов махнул рукой в сторону кузова. --
Психов надо поощрять! Пока я усаживался на заднее сиденье, рядом с Яшей и
Иосифом, Дов объяснил мне, где он "оторвал" такой хитрый грузовичок. --
Пошли блоки, пошли панели. Военные заявились, охреновели... Где, говорят, ты
был раньше? Мы тебя двадцать лет ждали... — Он хохотнул сипло. --
Заталкивают в буржуи... Двинулись? На первом ухабе утрясетесь! И в самом
деле, утряслись. — Соскуцились, — сказала Лия, которая сидела впереди
рядом с Довом. — Везу сынку пироги. — И поглядела на нас неодобрительно. Я
встревожился было, но вскоре понял, что неодобрительно она смотрит на Яшу.
Хочет с ним потолковать, видно. Чувствовалось, ей не терпится спросить Яшу о
его семейных делах и выговорить ему свое, но она молчала. И мне почему-то
вспомнились ее давние сетования на то, как трудно работать в Израиле.
Спросила она как-то у паренька, заполняя его карточку, имя отца. Он
разрыдался. Отец погиб два года назад на Суэцком канале. Поинтересовалась у
пациентки, нет ли у нее сестры в Германии: лечила там во время войны женщину
с такой же фамилией. С пациенткой началась истерика. "Боишься коснуться
человека, чтоб не вызвать боли, — рассказывала Лия. - И такое почти каждый
день... Когда-то нас называли в России сестрами милосердия. Здесь надо быть
именно сестрой милосердия. Такая страна..." И я понял, что в ней боролись
резкая на язык и зоркая мать, хранительница семьи, и — сестра милосердия,
которая знает, что в Израиле все сложнее. Она ждала, что Яша заговорит
первым. Но он молчал... Так она и не сказала Яше ничего. Отвернулась от нас
и стала смотреть на дорогу. Затем спросила Дова строго, как у него с учетом.
Деньги потекли большие... — Учет? — усмехнулся Дов придурковато. — Как
только Пинхас Сапир из Америки прилетает, я его на аэродроме встречаю,
деньги отнимаю. — Я серьезно спрашиваю! — рассердилась Лия. — Серьезно?
— скосил глаза на Иосифа. — Бардак, как в Эсесерии. Коль главная идея
сдохла, ты же сам говорил, отец... Лицо Иосифа становилось багровым.
Чувствовалось, что он, выстрадавший свой сионизм, был глубоко оскорблен. --
Спасибо, сын! Понял меня! — Он приложил ко лбу руку с изуродованным в
Воркуте, торчавшим пальцем. Долго шевелил этим пальцем с черным ногтем. --
Понимаете, дети, "единственное правильное учение" здесь ничего не убило: в
еврейских поселениях Израиля всегда существовал плюрализм. Вся российская
политическая палитра - от эсеров до эсдеков, близких к большевизму или
меньшевикам... Были выходцы из религиозной Америки - у них своя идеология;
наконец, множились кибуцы, находившиеся под воздействием религии труда
Гордона...-- Он обвел всех взглядом, и Яша вдруг понял, чем его так
обеспокоило лицо отца. Углы губ опустились вниз. Это изменило лицо Иосифа.
Оно стало скорбным. Яша толкнул Дова в плечо: мол, взгляни на отца, какой у
него вид...Хватит спорить! Дов лег грудью на руль, подумал, что отец говорит
об идеологии, как винодел о бутылке старинного вина. Все знает: каков букет,
где и как зрел виноград, из которого сделано вино. А потом бутылочку
откупорили, понюхали и брр... Уксус... Потому мы нежеланны. И там, и тут: с
идеями приехали. А на хрена попу гармонь. Тем более ребе... Долго молчал, не
утерпел все-таки, пробасил тихо и как-то тяжело, словно на стройке подымал
огромный камень: — Я, отец, передумываю сейчас свою жизнь. За то ли
сидел?.. Кто мне ближе: дядя Ваня-печник, который в Воркуте за меня Змию
голову проломил, или Шауль — единокровный со своей бл-л... — покосился на
мать, - бр... кодлой? Иосиф собирался что-то сказать, но Лия перебила
шутливо: — Иоселе, ты хочешь переспорить своих сыночков? Машина скатывалась
к Мертвому морю так быстро, что закладывало уши. Справа остался библейский
город Иерихо, зеленый и недружелюбный, дорога сделала петлю возле
блеснувшего, как лезвие, Иордана... На память пришли есенинские строчки:
"Буду тебе я молиться, славить твою Иордань", но они как-то не вязались ни с
шелестевшей речушкой-ручейком, ни с колючей проволокой, которая тянулась
вдоль нее. Иногда "колючка" в два ряда, иногда в пять. Машина мчалась
вплотную к ржавой пограничной ограде. "Колючка" отражалась в воде, и Иосиф
сказал вдруг: — Иордан-то — наш брат, лагерник... Дорога была пустынна,
долина — безжизненна, и каждый из нас углубился в свои мысли. Проскочили
какие-то ворота, видно, запирающие на ночь шоссе, я оглянулся и замер. Глаза
Иосифа расширены, он глядит в упор на "колючку", которой конца нет. Подпер
свой плохо выбритый подбородок коричневато-красным кулаком с торчащим
пальцем: — Иордан-то — наш брат, — повторил он. — И даже вышки есть.. --
. Глаза его были далеко. И я подумал, что напрасно Дов поехал этой дорогой.
Два часа колючей проволоки! На черта Иосифу эти радостные воспоминания! Вся
жизнь у него, можно сказать, "колючкой" опутана. Войну отбурлачил в пехоте.
Сколько друзей оставил висеть на колючей ограде?.. Затем лагерь... Губы у
Иосифа были синими. — Слушайте, я расскажу вам веселую историю! --
воскликнул я голосом рыжего, выскакивающего на ковер. — О том, как бежал в
Турцию... Машина вильнула, мы едва не врезались в покосившийся столб. --
Ты?! — вскричал Дов, выправляя руль. — В Турцию? Через границу? Мать
честная! Я всю жизнь мечтал!.. Иосиф тихо засмеялся. Наверное, он слыхал об
этом моем побеге. От дяди Исаака, что ли?.. "Расскажи, расскажи! — сказал.
— Только со всеми подробностями... Как зачем?! Мы живем в мире ловушек...
Ловушки всюду одинаковы; только на той границе они материализованы.
Предельно. Концентрат человеческого вероломства. — Он порозовел, отвел
глаза от проволоки, располосовавшей и Иордан, и желтое небо. — Занятная
история... История действительно была занятной. Однажды я попал на границу
по писательским делам, и вечером, когда мы "усидели" вдвоем с начальником
заставы два пол-литра столичной, я спросил его, на кой черт они тут
существуют, пограничники. В век массового туризма и спутников-шпионов... --
То-то вы на всех заставах убиваете время шагистикой да развели огороды и
свинарники. Что еще делать? Кого ловить-хватать? Помогаете колхозам, и на
том спасибо! Начальник допил свою водку и уложил меня спать. Пробудился я
оттого, что меня сильно тормошат. Продрал глаза, взглянул на часы. Три часа
ночи. И снова голову на подушку. — Вставайте, — шепчет. — Зачем? --
Бежать! — Куда? — В Турцию!.. Я уставился на него изумленно, а он говорит
почти с обидой, что все устроено, округ знает, Москва дала "добро"... Я
начал тихо трезветь. Вспомнил, что существует в пограничных войсках так
называемый институт "условных нарушителей". Приезжает на заставу какой-либо
полковник из округа, надевает ватник потолще и "бежит" через границу.
Проверка. Обиделся, значит, начальник на мои слова — мол, зря они хлеб
жуют, позвонил в Округ, а те в Москву, и Столица разрешила пустить писателя
Свирского "условным нарушителем". Пусть понюхает границу. — А солдаты
знают, что я... это... только до погранстолба? — спросил я дрогнувшим
голосом. — Что вы! Какая же это будет проверка! Я поежился. Непривычное
дело в Турцию бегать. — Слушайте, а пограничники вооружены? — А как же! У
каждого автомат Калашникова. С полным боекомплектом. — А они меня... не
того, а? — Нет, что вы! Пограничник, если обнаружит вас, вначале должен
крикнуть: "Стой!" Правда, один раз. А уж потом... У вас слух хороший? Я
понял, что меня не спасет ничто. Если не побегу, все погранвойска СССР будут
смеяться целый год. Я брошу тень сразу и на Союз писателей, и на москвичей,
и на еврейский народ. И я побежал... Господи, как они слушали, Гуры!.. Дов
время от времени восклицал возбужденно: "Ну, точно!.. Ну, как со мной!.." А
когда я рассказывал о кобеле, который неподалеку от пограничного столба едва
не скрутил меня в бараний рог, оживился Яша. Он простонал от восторга,
узнав, что Акбар, так звали кобеля, вообще-то "псина" добрейшая. На нем дети
катаются. Но служба есть служба... А уж если входит в питомник начальник
зэставы, Акбар вообще начинает зубами клетку рвать — лютость изображать.
"Кормят-то за злобность", — объяснил солдат-собаковод. Яша даже руками
прихлопнул: "Ну, умен, как Пося. У меня все проблемы дома не с Региной, а с
Посей..." Лия круто повернулась к нам, дождалась, наконец, своей минуты. Но
было поздно. Машина объехала Тивериадское озеро и стала подниматься по
зеленому склону. Начинались Голаны. Иосиф положил Лие руку на плечо.
Обожженное солнцем дубленое лицо его стало спокойным. И я вздохнул с
чувством исполненного долга: "рыжий" свое дело сделал, не ведая, правда,
какое это может иметь продолжение. Дорога стала круче, мотор взвыл; сверху,
на зеленой террасе, показались легкие строения, почти карточные домики.
Крыши круты, горят на солнце. Нечто вроде праздничного базара из фанеры и
теса. Казалось, рвани ветер посильнее — подымутся домишки в воздух, точно
вспугнутый чем-либо птичий базар. — Ничо! Я Сергуниной компашке дома
отгрохаю, — просипел Дов удовлетворенно. — Буду на Голаны блоки возить,
сюда заверну. Как не порадеть родному человечку!.. В поселении "Алия-70"
Сергуни не было. Позавчера его взяли на ввоенные сборы, "мелуим", на иврите.
Он звонил, сказал — доберется через час. Прикатил тут же, и двадцати минут
не прошло. Его "Виллис" промчал напрямик, по проселку. Сергуня обнялся с
родными, представил парня, который его привез. Парень был поджарый, рослый,
с бронзовым, гордым лицом вождя индейского племени. На затылке маленькая,
домашней вязки, белая кипа, приколотая булавкой. Он застенчиво подал темную
руку. — Абрахам! — представился. У меня от пожатия слились пальцы. --
Господи, какой красавец! — воскликнула Гуля. — Белые такими красавцами не
бывают... — М-мда... — произнес Сергуня уязвленно. — Тебя всегда тянуло к
летчикам и абиссинцам. — Гуры захохотали. Оказалось, в Москве у Геулы дома
висел портрет негуса Хайле Селассие — подарок какого-то студента-абиссинца,
мечтавшего увезти Геулу в свою солнечную Аддис-Абебу. Иосиф поинтересовался,
далеко ли здесь до сирийской границы. Абрахам посадил нас на свой "Виллис",
помчал вверх еще километра два, пока дорога не кончилась. Лощина, однако,
горбатилась дальше к сирийской границе, и Иосиф показал рукой в этом
направлении: — Если советские танки хлынут, то отсюда! С севера! Бог мой,
сколько раз затем я вспоминал это восклицание полковника Иосифа Гура!..
Затем мы вернулись в "шалашный городок", где все время что-то лопотал на
иврите полевой телефон, стоявший на полу в самом большом домике,
превращенном в столовую. — Не беспокойтесь, он объявит, если что, — сказал
Сергуня, когда мы стали напряженно прислушиваться к бормотаниям и командам
телефонной трубки. Грузовик Дова уже был пуст, кто-то из парней резал толь,
мерил, прикидывал. Мы достали из багажников машин свои запасы. Дов развел у
домика жаровню, сделали шашлык, который Лия заранее отмачивала в уксусе и
еще каких-то снадобьях по рецептам Регины. Дов отыскал в своем грузовике
заветную фляжку со спиртом. Сергуня сказал, что Абрахам умеет сооружать из
двух капель спирта и яичной скорлупы коктейли. Закусили, кое-кто поспал. А
затем Иосиф попросил вынести из дома стулья, надо потолковать...Расселись на
стульях, на доске, положенной на обломки камней, не остывших от дневного
жара. Солнце снижалось над Тивериадским озером, которое зажглось желтым
огнем, слепило. Гряда у Сирии лиловела. Иосиф поднялся на ноги: — Я
попросил Сергея подумать о нашем доме, — начал он, опираясь ладонями о
спинку стула. — Что нас ждет, кроме льгот на покупку холодильника, — он
усмехнулся печально. — Какие ловушки придуманы на нашу голову. И главное,
зачем?!.. Когда Израиль терял мораль, он шел к гибели... Это стержневая
мысль Библии — от Авраама до изгнания евреев из Палестины. Где корень зла?
В экономике? Морали? Политике? Я знаю?.. Есть ли возможность каких-то
изменений? Чтобы мы ощутили себя дома... как дома. Вы не возражаете, чтобы
все евреи сегодня, в порядке исключения, помолчали и дали высказаться
специалисту... Захохотали. Кто-то встал, и Дов полетел со скамьи, тут уж все
развеселились. Иосиф не сердился. Горный воздух. Тепло. Уютно. Почему не
посмеяться?.. — Так вот, оказывается, зачем мы приехали, — послышался
задиристый возглас Гули, когда все затихли. — Военный совет в Филях!..
Изба, правда, не кутузовская... Сергуня поглядел тоскливо в сторону
Тивериадского озера, которое на глазах гасло, затем на братьев, сказал тихо:
— Я не вижу никаких возможностей быстрых перемен. Вы предложите что-то,
о'кей! По моим наблюдениям, превращение "ада абсорбции" в рай или хотя бы в
чистилище невозможно. Люди всюду люди... Алия всегда будет прорываться так,
как мы, оставляя на "колючке" кровь, кожу, а порой и погибших. Как можно
изменить, не знаю действительно, мамаш... — Уничижение паче гордости! -
просипел Дов. - Это у тебя есть... Ты скажи, кто виноват? Кто натравливает
на нас? Боишься, что ли чего? — Дов, — произнес Иосиф с досадой, — еще
слово — и ты отправишься прогуляться в сторону Сирии... Сергуня молчал.
Лия, вскрикнув, показала в сторону озера. Все поглядели на Тивериадское
озеро, которое слепило, как белое пламя. Не вода — разлившийся огонь... --
Господи, какое счастье, что все мы уже здесь! — Геула вздохнула, откинулась
на камне, в глазах ее горел закат. — Сергуня, я назначаю себя твоим
стражем. И пускай хоть Могила меня накажет... Снова грохнули от хохота, это
сразу сняло напряжение, а Сергуня на глазах преобразился. Походил
взад-вперед, поболтал руками, словно ребенок, которому вручили долгожданный
подарок, и сказал то, что от него-то уж точно не ждали. — Мы все сидим на
вулкане. Шестьдесят пять процентов — черные. Правда, сейчас они еще не
очень агрессивны. Но в том, что их натравливают на нас, у меня и сомнения
нет... Не верите, спросите, вот, Абрахама. Он сказал как-то, что
"ашкеназим", то-есть мы, белы, как покойники, и это Божий знак... Абрахам! Я
тебя правильно понял? — Сергуня перешел на иврит. — Белые белы, как
смерть, и это... Абрахам распрямился пружиной. Решил, что его заманили в
ловушку, что ли? Гордо откинувшись, он направился на тонких и длинных, как у
танцора, ногах к машине. — Ну вот, — Сергуня воздел руки к небу. — Ни за
что обидел человека. Не понимаем мы друг друга. Чужие они мне, азиаты! Яша
поднял руку, как школьник, спросил, правда ли, что черные евреи в Израиле
дискриминированы. — Ты видел демонстрацию "Черных пантер"? Они несли
плакат: "Г о л д а, н а у ч и н а с и д и ш у." Дело, кончено, не в идише...
Сергуня потер щеку, как всегда, когда вопрос был труден, и сказал, что
ощущение дискриминации может создаться оттого, что европейские поселенцы, на
треть беглецы из Освенцима, вылезли, благодаря репарациям, из бараков.
Черным же никто не помогал. Это так, о'кей! Но главное не в этом... --
Прибыли мы, и прибыл гордый проводник верблюдов Абрахам, который знает
пустыню Сахару, как свои пять пальцев. Его здесь научили шоферить, о'кей,
это его возвысило в глазах семьи, где он тринадцатый ребенок. Зачем играть в
прятки, "ашкеназим", европейские евреи по своим образовательным параметрам,
по привычке оперировать научно-техническими достижениями XX века оказались,
естественно, намного выше проводников верблюдов... В условиях равноправия
вперед выходит белый ребенок. Это не вина азиатов, а их беда. Но это-то и
вызвало ощущение, что они, азиаты, дискриминированы. Нет, Яша, если
всерьез... это не дискриминация. Это, пожалуй, встречи разных культур... О
'к ей? — Нет, совсем не о'кей! — негромко возразил Яша. — В таком
случае... может быть, я ошибаюсь, но целесообразно открыть университет для
черных? Как в Вашингтоне. — Яша, дорогой, кто об этом думает! В Израиле что
ни проблема, то взрывпатрон... Но гораздо раньше, чем нас сожжет вулкан, мы
провалимся в болото. — Да не пугай ты к ночи, черт бы тебя побрал! --
ругнулся Дов, и все опять развеселились. — Такие страхи на ночь, это
действительно ни к чему, — Геула поднялась, кинула Лие свой теплый платок
и... направилась к Абрахаму, который одиноко сидел за колесом своего
"Виллиса". Сергуня сделал вид, что это его никак не озаботило. И глазом не
повел. Но произнес вдруг с таким остервенением, что Иосиф вздрогнул: --
Болото, которое нас засосет... уже засосало... вот оно! — И показал на
досчатые домишки своего поселения с картинно-крутыми театральными крышами.
— Спятил! — пробасил Дов. — Дов, пройдись в сторону Сирии! — сказал
Иосиф жестко. — На танке — пожалуйста, — Дов насупился и долго молчал,
заворачиваясь в одеяло, которое дала ему мать, а Сергуня продолжал говорить
столь же остервенело и убедительно, что их замысел поселения на Голанах
вырождается в пшик... Началось ведь с того, что они хотели создать в Цфате
институт для тех ученых, которые пока что работают сторожами или уезжают. Не
дали! Сколько вырывали у властей разрешения жить здесь, кровью харкали, пока
Голду не осенило: "Еврейское присутствие на Голанах — это же хорошо!" Еще
два года их будут мытарить в министерствах, и они останутся здесь по закону.
Но — в каком качестве? Все, кроме него, Сергуни, инженеры, двое — доктора
наук. Физик и математик. Существуй исследовательский центр, о котором они
просили, все было бы "беседер", в порядке!.. Здесь могло бы быть его
отделение. Для теоретиков условия идеальные. Тишина. Уединение... Это --
похоронено. Ученых превратили в обыкновенных кустарей из артели "За
напрасный труд". Один домик перестроен в мастерскую, которая делает, вернее,
доделывает ручные фонарики. И то счастье, получили заказ!.. .. Вот основа
всех бед Израиля. Наша индустрия. О военной не говорю. Не знаю. Остальная,
за исключением нескольких предприятий, могу их перечислить по пальцам, --
Сергуня, действительно, перечислил их, пальцев хватило, - все остальное --
заводики-лавочки. Их техническая оснащенность на уровне Того и Камеруна.
Говоря языком экономических стереотипов, Израиль отстает по производству
национального продукта на душу населения от европейских стран в два раза.
Сергуня почти выкрикнул: — Вы хотели всей правды?.. Вот она! В Израиле,
где, казалось бы, море кустарей, про-из-водят только 28% населения, занятого
в хозяйстве... Остальные — сервис. О паразитах и говорить нечего. Ни одна
страна в мире, промышленность которой... пых-пых!.. на уровне сегодняшнего
Израиля, не могла бы удержаться на плаву, если только треть работающих
участвует в производстве. Это нонсенс! — Вздохнув, он принялся
рассказывать, как же так получилось, что Израиль превратился в проржавелый
корабль, который удерживается на поверхности лишь при помощи понтонов. Это
была обстоятельная историко-теоретическая лекция о политике Бен Гуриона,
считавшего иностранный капитал страшнее холеры: "задушит социализм"; о
давнем споре Пинхаса Сапира и директора Государственного банка Израиля
Замбара, который требовал вложения средств в промышленность. Победил министр
финансов Сапир, и вот на всех углах появились "дети Сапира"... --
Подкованный ты, собака, — уважительно прогудел Дов, когда Сергуня покончил
с историческим обзором. — Что же получается, а? Евреев двадцать веков
презирали за ростовщичество. Основали еврейское государство, и тем же
путем?.. Сергуня покосился в сторону "Виллиса", где голоса затихли. В машине
никого не было. Он огляделся растерянно, наконец, заметил в сумерках белую
точку — кипу Абрахама, затем, присмотревшись, две фигурки, бредущие по
дороге; Абрахам, видно, что-то рассказывал, размахивая руками. — Страну,
которую евреи ждали две тысячи лет! Нет им оправдания... — воскликнул
Сергуня, и такая горечь отразилась в его синих глазах, что все затихли. --
Пришельцев из России выталкивают, выбрасывают... Измордовали Яшу, Наума,
меня. Сколько нужно сил и ухищрений, чтоб зацепиться, не уехать куда глаза
глядят. Выталкивают и тех, кто не нужен, и тех, кто нужен, как воздух. Вот,
вытолкали нашу мать. Стара, о'кей! Я заинтересовался статистикой. В Израиле
сейчас 1500 вакантных мест медицинских сестер. Госпитали вопят: нет сестер.
Яша, так?.. В 1971-72 годах из СССР прибыли только 802 сестры. В чем дело?
Газеты объясняют стыдливо: "Наблюдается отсутствие терпимости медсестер к их
коллегам из России..." Эскимосы на севере убивали своих стариков. Оставляли
их у костров на съедение волкам. Это честнее, чем убивать израильским
способом, выбрасывая медсестру на улицу за год или пять до пенсии. Откуда
такая бесчеловечность? Дикость это, варварство, а не отсутствие
терпимости... — Перейди, пожалуйста, на другие темы, — перебила его Лия
голосом, в котором звучали слезы. — 0'кей! Извини, мама!.. Вернемся к
научному анализу. Поставим вопрос прямо: выгодна ли Израилю алия? Если
невыгодна, мы можем вопить до седьмого пришествия: нахлебники никому не
нужны!.. Тем более, что алия из СССР отличается от других. У нас нет
сакраментальных 20% средств, которые надо вложить в дело, чтоб государство
его поддержало. Бывшие советские граждане прилетают обобранными до нитки, по
сути нищими. Кому нужны нищие? — Сергуня оглядел притихших слушателей,
затем посмотрел в сторону "Виллиса", потом на проселок. Темнело быстро, а
вокруг, сколько видел глаз, никого не было. Острая бородка его метнулась
туда-сюда. — Сергуня, дорогой, — произнес Яша с печальной иронией,
обращенной, похоже, к самому себе. — Поверь моему опыту: женщины от Гуров
уходят, но всегда возвращаются... Сергуня улыбнулся смущенно, потоптался,
сказал: — Вернемся к нашим баранам. — Он еще раз оглянулся и, пересилив
себя, продолжал тоном университетского лектора: — Человек — это
инфраструктура, которая под него создана. Каждый экономист вам скажет, что
любой новоприбывший — это столько-то метров шоссе, место в школе, на
заводе, в театре и пр. Инфраструктура в Израиле стоит очень дорого: камни
носят на спине, а раствор в брезентовых шайках... о'кей!.. Я подсчитал, хотя
реальные цифры достать почти так же трудно, как в СССР: бюджет Сохнута
засекречен. Когда я пытался однажды просмотреть финансовый ежегодник
Сохнута, мне показали на дверь... Конечно, бетах! Это настораживает. Не
засекречивают ли махинации? Воровство? Изучение американского бюджета
показало, что из сотен миллионов долларов, выделяемых на алию, в дело идет
примерно половина. Остальное — на чиновничий аппарат, помещается в
иностранные банки для спекуляций и попросту раскрадывается... О'кей! Ворам
нищая алия выгодна, однако выгодна ли она стране? — Он полез в задний
карман выгоревших, мятых армейских брюк. Щеголеватый Сергуня выглядел в них
бродягой. Достал небольшие карточки. — Вот американские данные. Сколько бы
общество ни вложило в устройство одного человека, пусть даже сто тысяч, это
неплохое капиталовложение. Примерно 7% годовых. Я признаю цинизм этого
подхода, бетах! Но алия, особенно квалифицированная, — это хорошее
вложение... К тому же случается, что два-три ученых вообще могут — своими
патентами — оправдать затраты на алию. С лихвой! — Сергуня по-прежнему
держал в руках свои карточки, но больше не взглянул на них ни разу. — В
1972 году процент лиц с высшим образованием из СССР равнялся 42%. В этом
году, судя по первым месяцам, выше 50%. А в среднем по Израилю лиц с высшим
образованием 18%... Большая алия выгодна всегда. Вызывает подъем и расцвет
страны. О'кей? Тогда в чем же дело? На нас спустили всех собак, нашвыряли
под ноги капканы, ловушки... Почему открыто, цинично предаются интересы
Израиля как государства? Мой ответ — п е р е р о ж д е н и е ! Перерождение
Рабочей партии МАПАЙ, которая называется израильтянами не иначе, как партия
КЕДАЙ. "Кедай" на иврите имеет смысл однозначный: "выгодно, стоит..." Партия
энтузиастов, пробыв у власти четверть века, переродилась в партию
оплачиваемых должностей... А коли так, то власть и захватили те, с которыми
мы так часто встречаемся в канцеляриях... Кто нагнетает враждебность, если
не они? ...Что? Согласен, отец, не все они. Но сколько таких! Сколько ушатов
грязи опрокинуто на нас?! Дезинформируется и армия, и население: "русским
все дают бесплатно". Сатирики упражняются на своих подмостках: "Русская алия
- это два "В": "Вилла-Вольво... "Государственное телевидение показывает их
профессиональный гогот крупным планом... Недавно обнаружили у грузинского
еврея сомнительные водительские права - аршинные заголовки во всех газетах.
От кого, думаете, я это узнал? От моего Абрахама. Он газет не читает, но как
только появляется что-либо подобное... Он копит свое доброе чувство к нам,
он копит... Кто подбрасывает дровишки в костер?.. Они губят все, к чему ни
прикасаются. Понастроили в Израиле города без промышленности,
города-спальни, скажем, Маолот на границе с Ливаном. Стоят пустые здания.
Разбросаны по всей стране. Как памятники культа некомпетентности. Никто не
хочет там жить: негде работать! У меня как экономиста просто иногда волосы
встают дыбом . — Социализм — это учет, — усмехнулся Дов, посасывая
сигаретку; он держал ее в кулаке, как привык в лагере. — Перерождение
народной толщи, Дов, пожалуй, опаснее, чем партии "Кедай". Университет
закончил исследование, в котором меня тоже пригласили принять участие: три
четверти опрошенных сказали по сути, что мы им ни к чему. Вот точные цифры,
— он протянул перед собой карточку с видом несколько ошарашенным, словно
ему могли не поверить. — За алию только четверть населения. Половина
израильтян ответила: "Ло ихпатли!", по-русски говоря, алия им "до лампочки".
Четверть — открыто враждебна... Отчего так? Мы несем изменения — им
изменения не нужны. Одному перепадает часть дармовых американских денег,
другой паразитирует на арабах. Третий считается выдающимся специалистом, и
вдруг появляются конкуренты... Деформируется мораль. Как-то мы были с Гулей
в бассейне.- Он снова покрутил головой. — Были, значит, в бассейне. Слышим:
"Ицик молодец! Умник! В университет поступил — "Подумаешь, умник, --
отвечает из воды толстощекий пловец. — Умник — это кто ничего не делает, а
деньги к нему текут". Это и есть нравственная левантизация. Азия разлагает и
нас, не сомневайтесь. Я тоже задумываюсь в горькие минуты над тем, не
принять ли предложение нашего знакомца Сулико, который ищет для своих
махинаций экономиста, умеющего молчать... О'кей! Нас 'зарывают в три лопаты.
Правительство Голды, которое не жалует инакомыслов. Еврейское местечко,
которое боится города. И Азия, для которой мы Европа. "Запад есть Запад,
Восток есть Восток, и с места они не сойдут... " Учиться надо было,
оказывается, не по Марксу, а по Киплингу... — Я тоже хорошая сволочь! --
просипел вдруг Дов из своего одеяла. — Нанял араба-сварщика за полцены.
Послышался тихий голос Иосифа, в нем звучали боль и нарастающая ярость: --
Гибнет мораль... гибнет мораль... Стало темно, и кто-то щелкнул
выключателем. Площадку осветил прожектор. Худое, с запалыми щеками, лицо
Сергуни, выхваченное из мрака, выделилось, выступило вперед. "Господи, до
чего он измучен," -мелькнуло у Иосифа, и на глазах его выступили слезы.. --
Существует и иная, куда более безнадежная точка зрения. Ее я слышал, как ни
странно, в иерусалимских академических кругах. Нечего сваливать вину на
Партию Труда, Голду, социализм! — воскликнул Сергей, усмехнувшись. — Не
они породили нынешний Израиль. Евреи создали государство, которое только и
могли создать. Другого и получиться не могло... Почему? Потому, что народ
две тысячи лет жил на обочине цивилизации. Цивилизация укреплялась,
образовывались государства, а евреи сидели в своих гетто. У них не сложилось
государственного мышления... Что? Дизраэли? Дизраэли, как известно, был
Премьер-министром Англии. Дизраэли во всех странах уходили от еврейства, не
они создали то, что только и могло создать галутное еврейство — местечко
шестнадцатого века, с его типичной торгашеской ментальностью. Кесеф — их
вера. Так их воспитали. Кесеф ахшав... Вот, по-видимому, почему в каждой
алии уходили из страны самые образованные. Самые ценные. Те, которые желанны
везде... Да что там самые ценные! По свидетельству Давида бен Гуриона - не
слышал бы собственными ушами, никогда бы не поверил! — из каждой алии...
знаете, сколько оставляли Израиль?! - Цифры он произносил шепотом. Так
Сергуня шептал разве что в московской квартире, косясь на потолок... Молчали
долго. Наконец, послышался свистящий голос: — Что же делать, Сергей?!
Положение с-серьезнее, катастрофичнее, чем мы могли себе представить.
Рассказали бы мне в России такое об Израиле, я бы не поверил. Подумал бы,
"стукач", подсадная утка. Сыны, мы не можем сидеть сложа руки. Такой Израиль
хрупок, как яйцо. Выпади он из американского инкубатора... — Трудный
вопрос, отец. — Сергуня ответил вполголоса. — Надо менять экономическую
структуру общества. А если общество этого не хочет? — Мертвяков надо гнать,
которые к власти присосались, — просипел Дов. -Я бы всех бен гурионов
метлой.... Иосиф возразил в тяжком раздумьи:-- Я не уверен, что кого-то надо
гнать. Я хочу понять... государство построили энтузиасты. Жизней своих не
жалели. Возможно ли, чтоб совсем исчезла совесть?.. Прежде всего, надо
публично высказать все, что мы думаем. Дети, мы здесь только год. Мы не
вправе вести себя с ними так, как в Москве с гебистами. Мы дома... Над
горным хребтом спустилась глухая, без звезд, ночь. Чуть потянуло сыростью.
Люди затихли и тогда стало слышно бормотание полевого телефона, стоявшего у
дверей домика на полу. Где-то далеко, со стороны лощины, донесся звук
выстрела. За ним еще один. И снова — тишина. Бормотанье телефона сгущало
ее. Тишина Голан стала вдруг плотной, давящей...
16. "ГДЕ ТЫ ОСТАВИЛ СВОЙ ЗНАЧОК КГБ?!"
Полевой телефон, стоявший на полу, бормотал всю ночь, иногда выкрикивал
какие-то команды. Я лежал на жестком топчане, сняв ботинки и чувствуя себя,
как в летной землянке во время войны, когда объявлялась "часовая готовность"
и разрешалось прикорнуть на нарах, сбросив сапоги. Рядом, на топчанах,
вздремнули Гуры. Они вертелись, бормотали во сне. Так, бывало, спали пилоты,
ждущие звонка на вылет, из которого половина не вернется... Я не сомкнул
глаз до утра, я был потрясен услышанным. Если трудно постичь жизнь в стране,
в которой родился, вырос, воевал и писал книги, легко ли постичь ее здесь,
где в свои пятьдесят лет ты читаешь по складам, как пятилетний ребенок.
Читаешь к тому же не ивритские газеты, а специальный листок для
малограмотных... Я думал и об услышанном на Голанах, на которые я, увы,
вернусь, и очень скоро. Думал об этом и дома; возможно, предавался этим
мыслям и тогда, когда позвонила моя жена, работавшая в столице пустыни
Негев, в городе, который называется "Семь колодцев" или на иврите Беер-шева,
и прокричала в трубку, чтоб я немедля выехал к ним. — Тут какая-то
заваруха! Выбирают Комитет новоприбывших из СССР. В кинотеатре "Керен"...
Нет, это совсем-совсем иной "Керен". Не Ури... Ехать мне не хотелось. На
столе лежали только что присланные из Парижа гранки "Заложников". А Комитет
этот вызвал в памяти лишь давний рассказ Иосифа о капитанской рубке, врытой
в береговой песок, из окон которой видны волны Средиземного моря... Этот
Комитет не помог еще ни одному человеку — на черта мне их дурацкие дела! Я
уже начал уставать от нескончаемой "Шехерезады" и с тоской глядел на окно,
откуда тянуло раскаленным воздухом. А какое же пекло сейчас в пустыне Негев!
— Пусть этот Комитет сгорит на медленном огне! — ответил я жене тоном
самым решительным. — У меня гранки на столе. — Ты должен быть здесь! --
возбужденно настаивала она. — От нашего имени громоздят какой-то обман. А
ведь это первый Съезд! И, по-моему, Гуры дают бой... Спустя десять минут я
мчал по кратчайшей горной и петлистой дороге через арабский Хеврон с такой
скоростью, что едва не сорвался с обрыва. Кинотеатр "Керен" охранялся, как
Кремлевский дворец во время торжественных заседаний. Мне пришлось вызвать
почти всю организационную комиссию Съезда, чтобы достать гостевой пропуск, и
я стал продвигаться сквозь строй охранников в красных фуражках, рослых
полицейских, жующих жвачку, наконец, солдат в зеленых беретах, которые
осматривали дамские сумочки, а заодно ощупали мои карманы. Во всех
израильских универмагах заглядывают в дамские сумочки, а арабов, случается,
и обыскивают, но чтобы этим занимался целый взвод?! Когда я вошел, говорил,
по всей видимости, председатель — румяный старичок с белыми кудряшками. Он
походил чем-то на прозаика Федора Гладкова, который вместе с Максимом
Горьким встречал в Москве Ромен Роллана. Ромен Роллан прошел мимо протянутой
руки Горького к румяному, в белых кудряшках, Гладкову со словами: "Вначале с
вашей супругой". "Супруга" на этот раз оказалась бойкой и нестерпимо
визгливой. Я не сразу понял, отчего такой визг. Оказалось, на трибуне плохой
микрофон, почти глушитель. Оратора, что-то объяснявшего залу, было совсем не
слышно. А посередине длинного стола президиума, возле "белых кудряшек", --
гулкий, превосходный, для многотысячного митинга под открытым небом.
Председатель может легко заглушить любого выступающего, что он и делал в эту
минуту. Я протиснулся в третий ряд, чтобы все видеть и слышать. В ряду
неспокойно. Кто-то гневно говорит своему соседу: "Тебя жареный петух в ж...
не клевал. Я за это государство только в карцерах отсидел больше, чем ты в
пивной!" Я быстро оглянулся: "Иосиф?.. Нет!.. " Подумал, что здесь сегодня,
наверное, вся Варкута и Магадан, дожившие до счастья отчалить от "родины
социализма" куда подальше... За трибуной топчется медлительный румяный
паренек в безрукавке, Ицхак, сын Сандро. Он уже понял, что микрофон на
трибуне почти бутафорский, и кричал в зал без его помощи:-- Ты пятьдесят лет
в стране, да? Зачэм приклеились к стульям в Комитете новоприбывших? Значит,
ты самый плохой израильтян: не мог, понимаешь, за пятьдесят лет прижиться,
абсорб... абсорб... тьфу ты, и слово придумал такой, чтоб прастой чэловэк
подавился! Постепенно я начал понимать происходящее. Делегаты требовали
исключить из Объединения выходцев из СССР тех, кто никогда на территории
СССР не жил. Тех, к примеру, кто уехал в Израиль из Прибалтики до 1939 года,
когда она не была советской. Но в президиуме, похоже, только такие и сидели.
Когда белые кудряшки объявили фамилию очередного оратора, поднялся вдруг в
середине партера всклокоченный Дов Гур и взревел неостановимо: — Кто вас
выбрал председателем?! Кто?! Кто, спрашиваю?!! — П-президиум, — ответил
старик в некотором замешательстве. — А кто избрал президиум?! — не
унимался Дов Белые кудряшки плямкали губами беззвучно. Зал захохотал,
зашумел: в самом деле. Съезд первый, а президиум уселся готовенький, точно
по количеству стульев. Однако сменить самозванный президиум оказалось
совершенно невозможным: возле узких лесенок, ведущих на сцену, стояли по
два-три рослых полицейских. Каждый подходивший из зала к ступенькам отлетал
обратно, как мяч. Седовласый президиум и сейчас не шевельнулся, словно и
впрямь приклеился к стульям. Какая-то полная грузинка вдруг закричала: --
Доктора! Доктора к микрофону! Он был, он все видел! И зал начал кричать, а
затем скандировать: — До-ок-то-ра! До-ок-то-ра! — Какого доктора? --
взвизгнули кудряшки. — Доктора Гура! И зал снова заскандировал: — Докто-ра
Гу-ра! Докто-ра Гу-ра!.. Кто-то незнакомый мне стал выталкивать Якова Гура,
который явно не желал идти на сцену. Вот уже трое грузин подхватили Яшу и,
двинувшись грудью вперед, отжали его к сцене, как бульдозером. Один из
грузинских евреев закричал на весь зал: — Товарищи, встаньте! Не бойтесь,
вы не в Советском Союзе! Встаньте, иначе они сейчас изберут сами себя, и это
на четыре года! Долой советский балаган! На сцену рванулись человек
двадцать, и началась битва за микрофон. Я глядел на побелевшее лицо инженера
из Риги, смирнейшего, тишайшего человека, который кричал в сторону
президиума: — Обманщики! Плуты!.. Вам тут делать нечего! Полицейские уже
поняли, что им ни к чему умирать за чужое дело. Они были физиономистами, эти
простые ребята, полицейские пустыни Негев, и видели, что кричат в ярости не
уголовники. Заметив, что рвение полицейских слабеет, белые кудряшки
прокричали сорванным голосом: — Повестка дня и другие решения считаются
принятыми! Перерыв! Но шторм не мог затихнуть от одного выкрика. Зал бурлил,
проклинал... На Съезд прибыли израильские телевизионщики со своими камерами.
Проблемы новоприбывших их как-то не волновали, они подремывали, пока
участники не стали отнимать друг у друга микрофон. Тогда они вскочили
очумело и стали "крутить кино", кидаясь на любой шум. Во время перерыва я
пытался выяснить, почему "совет старейшин", с трудом взобравшийся на сцену,
"приклеился к стульям" президиума. Мне объяснили охотно, что Комитет, или
"совет старейшин", как его окрестили, получает от правительства на олим в
год миллион сто тысяч лир (около двухсот тысяч долларов по курсу тех лет),
— устраивают на эти деньги приемы, нанимают секретарш, ездят за границу --
к чему отказываться от "светской жизни"! Это, считают старейшины, их
пожизненный кусок от "американского пирога". А пока что я собрал Гуров и
повез их ночевать в домишко, который снимала моя жена: странное глинобитное
сооружение с плоской крышей, слепой, без окон, стеной, выходящей на улицу.
Такие глинобитные "дворцы пустыни" я встречал в азербайджанских кишлаках. В
них можно спрятаться от убийственного солнца, но от холода они не спасали.
Московские ватные одеяла оказались к месту. — С-слушай, — шептал мне
Иосиф, который, как и я, не мог заснуть. — Я просил выделить из их миллиона
копейки... сущие копейки на кукольный театр. Но что такое кукольный театр,
если они по-прежнему не дают ни гроша даже на музей Михоэлса. Они, да! враги
культуры. Кровь из носу, их надо выкинуть! Хотя бы для того, чтоб мы
перестали быть безголосыми... Первым, кого я увидел на другое утро в глубине
зала, почти в последнем ряду, был Шауль бен Ами. Он пытался остаться
неузнанным. Сидел, пригнувшись. Половину его лица закрывали большие темные
очки, и он до смешного походил сейчас на "заграничного шпиона", каким его
изображают в советских детективах. "Забеспокоились...", — мелькнуло у меня
не без злорадства. Но уже не беспокойство — страх и смятение появились на
обрюзгших сановных лицах, дремавших за столом президиума, когда к трибуне
подошел худой, костистый человек в измазанном известкой пиджаке. — Сандро!
— крикнул Яша, подняв над головой сцепленные в пожатии руки. Сандро
улыбнулся Яше и принялся рассказывать об Ашдоде... И тут откуда-то сбоку, от
стены, вдоль которой стояли, прислонясь к ней плечами, полицейские,
прозвучал зычный бас: — Советская провокация! Сандро был оратором
неопытным. Он сбился и принялся объяснять крикунам, что все, что он говорит,
— святая правда. Крикунов было не так много, человека три-четыре, но они
были рассажены в разных концах зала, и я начал понимать, что мы имеем дело с
профессиональной клакой. И в самом деле, она точно знала, эта "комитетская"
клака, когда подавать голос. Когда Сандро говорил о том, что вызывает слезы
и кулаки сами начинают сжиматься, звучал гулкий и зычный голос: — Советская
демагогия! Зал, впервые услышав правду об Ашдоде, вначале оцепенел, затем
аплодировал Сандро яростно. Но оказалось, что даже рассказ Сандро не так
накалил людей, как слова сапожника из кибуца, которого подпустили к трибуне
без очереди, как "своего человека". "Свой человек", высокий, худощавый,
почти бронзовый от несходящего загара, постоял у трибуны, дожидаясь тишины,
и сказал очень спокойно, безо всяких эмоций. — Моя фамилия Мансековский. Я
— сапожник из кибуца Гиват Ашлоша. Я утверждаю, что на Съезде есть много
людей с фальшивыми мандатами. Белые кудряшки затряслись из стороны в
сторону. — Неправда! Черная ложь! Покажите нам хоть один фальшивый мандат!
• Мансековский достал из бокового кармана своего пиджака красный мандат и
поднял его над головой. — Меня никто не выбирал, — продолжал Мансековский,
держа мандат на вытянутой руке. — Понятия я ни о чем не имел... Прибежали
ко мне в сапожную, сунули мандат, влезай, сказали, в автобус, надо ехать.
Зачем? — спрашиваю. — "Надо! — отвечают — Ты будешь называться делегатом
с решающим голосом от кибуца Гиват-Хаим". — Они только что пригнали из
кибуцев два автобуса фальшивых делегатов! — прокричал Дов Гур, стоявший в
дверях. — Я уезжать собрался, смотрю: Съезд закрывается, а тут везут... --
И меня вот так же! — подтвердил Мансековский. — Приволокли делегатом из
кибуца Гиват-Хаим, в котором я никогда не жил. Зал помолчал в ошеломлении,
затем кто-то захохотал диким, припадочным смехом, и тут началось
невообразимое. Рев, вой. Пронзительный женский голос вскричал над ухом: -
"Ура! Попались!" ...Я оглянулся. Бог мой, Вероничка!.. Давненько не видел.
Говорили, она нашла работу в Наталии секретарем у юриста, благо иврит знала
с детства. -Попались! Наконе-эц-то! — кричала Вероничка, но ее злой и
ликующий голос тонул в реве зала. Я увидел, как встревожились "режиссеры": к
Шаулю кинулись сразу несколько толстячков, наклонились к нему, шепчась.
Кто-то выбежал из президиума... Встревожились не только душители. Вскочил на
ноги круглолицый, плечистый Беня Маршак, отставной майор израильской армии,
пытавшийся помочь всем попавшим в беду. Президиум опасался его: майор Беня
Маршак был простодушен и честен. И главное, бескорыстен. Хуже не
придумаешь!.. Увидев, что полицейские снова принялись отталкивать доктора
Гура, попросившего слова, он воскликнул, схватив доктора за полу пиджака. --
Ты учти, ты никогда не найдешь никакой работы в Израиле! Это тут закон. Ты
учти! Лицо Яши на глазах становилось страшным, незнакомым. Точно его
отощавшие щеки мелом натерли. Выпяченные губы дрожали. Он понял, что
простодушный Беня Маршак высказал то, о чем другие молчат. Яша с силой
оттолкнул полицейского и, прыгнув на нижнюю ступеньку лестницы, закричал:--
Ребята! Беня Маршак меня предупреждает, что я не найду нигде работу. Я
должен буду уехать из Израиля из-за того, что как врач помогал людям. Зал
поднялся, как один человек. Вскричали на всех языках Союза Советских
Социалистических Республик. — Позор!.. Шейм!.. Гановим! Суки моржовые!..
Шоб вы сгынули!.. Какой-то высохший мужчина, сидевший за столом президиума,
выдвинулся к авансцене и принялся увещевать доктора Гура: мол, не принимай
всерьез. У нас не тоталитарный режим. Все это глупости. Ты неправильно понял
Беню Маршака. Он хотел сказать совсем не то! — Нет, мне тоже это говорили!
— прокричал парень в роговых очках. — Профессор Шмуэль Митинге?.
Очередного "своего человека", которого быстренько выпустил председатель, не
слушал никто. Всем стало ясно: маскарад провалился. Многие поднялись, чтоб
уйти и больше никогда не видеть снующих по сцене коротышек, которые, воздев
руки к небу, лопочут что-то об израильской демократии. Съезд, что
называется, повис на ниточке. И тогда белые кудряшки объявил в свой могучий,
всезаглушаю-щий микрофон, что на Съезд прибыла Глава государства Голда Меир
и что ей предоставляется слово. Все уходившие тут же повалили назад. Голда
Меир прибыла вовсе не только что. Она посидела на сцене сбоку, за занавесом,
отдыхая и прислушиваясь к грохоту зала. Если Голда и не ведала ранее о
фальшивых делегатах, она услышала о них. Своими ушами. Она сама определила
момент, когда ей выступить и как выступить. Двинулась к трибуне, оставив по
пути, на столе президиума, свой исторический ридикюль. И о фальшивых
мандатах и делегатах и звука не издала. Будто никаких престарелых жуликов,
тесно сбившихся за столом президиума, и в помине не было. Старая атеистка,
она вдруг вспомнила... о Боге, о котором де забыли истово верующие грузины.
— ...Во имя Всемогущего, во имя вашей чести не становитесь на легкий
путь... Это ваш Израиль, ваш Ашдод и ваш Иерусалим. На мою долю выпала
большая честь зачитать в Кнессете письмо восемнадцати еврейских семей из
Грузии. Я считаю, что оно должно войти в школьные учебники... — И дискуссии
Глава Правительства коснулась, как обойти?! — Если вы кричите здесь, а не в
России, я поздравляю вас с обретением этого права... Засмеялся зал,
поаплодировал. Голда помолчала, переводя глаза с одного лица на другое,
вглядываясь в иные из них пристально. На Якова Гура она смотрела столько,
что он головой кивнул: мол, здравствуйте, госпожа Голда Меир!.. Наконец, она
продолжала, по-прежнему не повышая тона: — Мне кажется, что ни у одного из
олим не ощущается избытка любви к старожилам Израиля. Мне тяжело при мысли
об удовольствии, которое получит Брежнев, узнав, как вы тут грызетесь.
Почему столько ненужной ненависти друг к другу?.. — Брежнев и без того рад
тому, что происходит с нами тут в Израиле, — громко произнес Яша, но Голда
не слышала того, что не хотела слышать. — ...Не нужен Израиль, нет смысла
отдавать за него жизнь, если в нем мы не будем жить достойно! — патетически
воскликнула она и тут же тихо, едва слышно: — На военных кладбищах нс "вы"
и "мы", — там все равны... Кто-то в зале вспл...
