Григорий Свирский. Прорыв
страница №3
... остановившегосяавтобуса и постояв неподвижно, Дов понял, отчего он весь мокрый. Когда там,
за лагерной колючкой, раздавался такой крик, он знал доподлинно: сейчас
начнут задевать, полоснут бритвой. Крик — предвестье драки, которая без
крови не окончится. И ему, хочешь не хочешь, придется кидаться на блатного,
рвать ему рот, ломать кости. Увертываться от ножа... Когда увернешься, когда
нет... Как-то чуть не убили железной миской с отточенными краями, метнули
издали, на уровне шеи, попали б, голова бы скатилась, как на гильотине.
Успел дернуться в сторону, мышцы на плече срезало ровненько.
Мысль о миске, режущей, как финский нож, принесла успокоение. "О
Господи Боже! Здесь просто такая манера разговаривать. Криком. А уж выражать
недовольство?! Темперамент у них такой... Восток! Хоть и Ближний".
Добрел он до Вероники измученный. Она ни о чем не спрашивала. Налила
томатного соку из холодильника. Принесла сольцы. Сказала: "Отдышись..." И
умчалась куда-то.
Каждые полчаса он звонил Шаулю. Секретарша, едва расслышав его голос,
отвечала механически, без всякого выражения: "Еще не приехал... Еще не
приехал... Еще не..."
Учить иврит его поселили возле Иерусалима, туда ехать смысла не было.
Он ушел от Вероники и ночь проспал в чьем-то дворе на скамейке: под утро его
подняли полицейские в черных кепи. Видно, кто-то вызвал. Они проверили
документы и, узнав, что он из России, только приехал, воскликнули, как
заведенные: "Будет хорошо!" -и хлопнули его по плечу.
У Дова в душе потеплело: "Полиция, бля, но своя..." Было только пять
утра, и, едва полицейские умчали, Дов задремал снова. Увидел, как вживе: на
отца валится дверь, сорванная с петель, и Геулу волокут...
В восемь утра он был уже на улице Гимел. Около десяти прикатил Шауль.
Как Дов и предполагал, ни в какую Европу тот не улетел. "Брешут, как в
России..." Дов встал у калитки, расставив ноги. Пробасил вместо
"Здравствуйте": — Отправила! Вчера! Отец сообщил! Сегодня ее письмо и
паспорт уже на Лубянке.
Шауль нервно перебросил свою кожаную папку из одной руки в другую. --
Но ведь это еще не значит, что ее тут же потащат на расправу! — И
спокойнее, со вчерашним добродушием: — Не будем пороть горячку, Дов. Каждый
шаг должен быть обдуман.
— Уже обдуман! — вырвалось у Дова. — Я хочу знать все! И лично от
вас!..
— Все! И лично от меня? Ваши друзья из партии Херут не смогли
объяснить? Или не захотели?.. Хорошо!.. — Он снова перебросил папку с одной
руки на другую. — Если отказ вашей Гули от гражданства печатаем мы, то это
не Гуля вступает в конфликт с советским правительством, а государство
Израиль вступает в конфликт, и острый конфликт, с советским правительством.
Возможно, этот акт целесообразен, не знаю. Во всяком случае, он должен быть
обсужден и одобрен кабинетом министров. А возможно, и Кнессетом... За один
день такое не делается.
— Вы ее продаете! - прохрипел Дов в ужасе. Он шагнул вперед со сжатыми
кулаками. - Она уже сидела три года. За иврит. Недосидела, что ли? Коли ее
убьют — вашей рукой убьют!..
Лицо Шауля бен Ами окаменело. Он поглядел на коренастого Дова с высоты
своего роста. Спокойно. Холодно. И молча прошагал в Министерство.
— Суки! — прокричал Дов закрытой двери. — Незеленые фраера!
Полосатики!..
Спустя полчаса он был у Вероники. Повезло, что она безработная. А то
жди до вечера... Уж как она бушевала, услышав об ответе Шауля. Заранее
знала, чем окончится дело, а успокоиться не могла. Наконец, раскрыла свою
растрепанную донельзя телефонную книжицу
Спустя час, не более, они были на улице Каплан, в Доме журналистов, где
их ждал, попивая содовую со льдом, корреспондент лондонской газеты
"Обзервер". Счастье, что привез Гулино письмо в двух экземплярах! А то б
хана!..
.Корреспондент "Обзервер" тут же передал письмо Геулы к Брежневу по
телефону, объяснил, в чем дело, и письмо поставили в номер.
— Сегодня о Гуле узнает Англия. Завтра — весь мир... Закручено,
Дов!..
Дов поехал к себе, прилег на клеенчатый диван, который стоял у входа в
их гостиницу-школу и заснул, как провалился. До утра. Его разбудил
телефонный звонок. Женский голос просил срочно разыскать Дова Гура. Он в
комнате номер семь...
— Тута я, — прохрипел Дов... — Куда приехать? К господину Шаулю бен
Ами? ... Нет, не могу. У меня через два часа выступление перед студентами
Иерусалимского университета. Заранее запланировано... Не мною... После
выступления — пожалуйста. А лучше завтра...
За дверью послышался гудок машины. Раз, другой. Дов выглянул. Двое
парней замахали руками. Третий радостно застучал по кнопке гудка. Всех
разбудил...
В Иерусалимском университете народу — полон двор. Сидят на траве.
Толпятся группками. Перекликаются. Размахивают израильскими флажками.
Навстречу идут Вероника, еще несколько рижан. Принесли лесенку. Дов поднялся
на крышу над длинным, вдоль всех корпусов, переходом. У него зашлось сердце.
Родные люди! Имени моего не знают, а родные. Машут флажками: едут советские
евреи!.. "Что говорить?" — шепнул он Веронике, которая поднялась вместе с
ним. Помочь с ивритом, если запнется. — О чем хочешь! — ответила.
Дов поднял руку, затих Левант. Даже неправдоподобно... — Ребята! --
закричал он. — Советское еврейство поднялось. Оно давит на тюремную дверь.
Пытается ее открыть, вышибить... Я почему это говорю? А потому... Надо
помогать!.. Достойны мы имени людей, евреи, если мы откажемся тянуть с этой
стороны?!.. Только так откроем! С двух сторон. Тяни-толкай! И тюремная дверь
вылетит!
Двор закричал, замахал флажками. Вероника зааплодировала неистово.
Различив среди толпы студентов-американцев, она повторила для них
по-английски: — Push and pull! Тяни-толкай!..
— На демонстрацию, студенты! — прохрипел Дов, проглотив комок в
горле. — Сразу во всех городах. В Иерусалиме, Тель-Авиве, Хайфе!..
Солидарность! Солидарность! Трусов на помойку! Солидарность! В день
солидарности с евреями России — на улицу!..
— Дов, ты понимаешь, что ты сделал? - восторженно воскликнула
Вероника, когда они слезли с крыши-трибуны. - Ты сформулировал всю стратегию
борьбы. Всю нашу политику! В одной фразе!.. Тюремную дверь со стороны России
— толкай! Со стороны Запада — тяни!.. Изо всех сил. Ты — политик! Ты...
ты...
Дов терпеть не мог преувеличений. Потому в свое время газету "Правда"
раскрыть не мог. Рвало!.. А уж эти бабьи полыхания... экзальтация или как ее
там. Тут надобно немедля ссать на костер. — Мне еще отец говорил, --
заглушил он спутницу своим низким басом.-- Дурак, дурак, а умный!..
Посмеялись, а Дов помрачнел, произнес серьезным тоном: — Все фюрера
ищете? Чтоб залез на броневик?.. И ручку с кепочкой — к народу. Вероничка,
ты меня любишь?.. Так ты меня в политику не толкай! Я — прораб. Дело мое
каменное, поняла?.. А то я таких дров наломаю!..
На другой день, по дороге в Хайфу, Дов купил газеты. Во всех красочно
расписывали митинг в Иерусалиме. Перечислялись имена ораторов и даже тех,
кто кричал с места. Только имя Дова было вычеркнуто. "Прибывший из Восточной
Европы..." И все!
Дов усмехнулся. Этим его не уязвишь. Это вот Наум бы на стенку полез,
да и отец, пожалуй. Поэты — они, как дети. Дай погремушку!.. А все-таки
почему выбрасывают?..
Дов понял, что это не промах газетчиков, на другое утро. Позвонили из
Иерусалимского университета, просили зайти. Пораньше.
Никакой толпы во дворе не было. Дов отыскал дверь, на которой висела
табличка: "Комиссия Университета по внешним делам". В первый приезд название
насмешило Дова. Собственное министерство иностранных дел... Погремушки!.. Ан
нет, не баловство!.. Позвонили вдруг в это "баловство" из настоящего
Министерства, рявкнули: "Никаких демонстраций!", студенты в ответ
потребовали, чтоб представитель Министерства немедля прибыл в Университет.
— Приедет? — Дов удивился.
— Не приедет — выйдем на демонстрацию!..
Прикатил кто-то от властей. Высокий, как Шауль. Глаза голубые.
Престарелый леший из русской сказки. Оказалось, заместитель Шауля бен Ами.
Увидел Дова и заявил, что отказывается от выступления. Обронил: — Как
только вы выйдете на демонстрацию, так кончится выезд евреев из СССР. Советы
прикроют!..
— Дов утверждает — наоборот! — заметили от двери. — Кстати, почему
вы ввели цензуру на его фамилию?
— Цензуру? На фамилию? — вырвалось у Дова ошеломленное. — Да они по
чьим нотам играют? Ребята, это что ж такое?.. Как в России? Цензурой мокрые
дела прикрывают?
— Если человек, — растерянно озираясь, начал голубоглазый, — если
еврей, которого советские власти — по своей доброй воле! — он поднял
длинный белый палец, похожий на свечу, и так держал его, как свечу над
покойником, — которого власти, повторяю, по своей доброй воле вчера
выпустили, сегодня выступает против нее, то как поступят власти? Вы же умные
люди, вы понимаете, что власти сразу пресекут выезд. Потому мы запретили
упоминать фамилию Дова Гура. Он уехал и все! Его нет и не будет... Зато
будет алия из России!..
Ребята потупились. А может, так и есть?.. Черт с ней, с цензурой на
имя!
Но оказалось, если уж цензура сделала первый шаг, то второго ждать не
долго. Вечером Дову привезли газету Хайфского Техниона. Оказалось, власти
запретили даже упоминать о митинге в Технионе, и она. вышла с пустой
страницей в траурной рамке.. Тогда и газета Иерусалимского университета,
которую цензура покромсала, заменила репортаж о митинге огромным, на всю
страницу, рисунком. Заместитель Шауля, крадучись, уносит два унитаза. Из
одного унитаза выглядывает голова Дова, из другого — голова Председателя
Союза студентов Израиля. Снизу, через всю страницу, надпись: Служба
безопасности или секретные унитазы. А под ним пояснение: "Мисрад Ахуц
(Министерство иностранных дел - Г. С.) угрожал руководителям Союза студентов
послать их в такое место, откуда они не смогут выбраться..."
Большие газеты на другой день вышли с кричащими заголовками: "ЗАПРОС В
КНЕССЕТЕ В СВЯЗИ С УГРОЗАМИ РУКОВОДИТЕЛЯМ СТУДЕНТОВ"... "ЧЛЕН КНЕССЕТА ТАМИР
СДЕЛАЛ ЗАПРОС МИНИСТЕРСТВУ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ".
— Так! — удовлетворенно сказал Дов, просматривая газеты. — Кажись,
пошло-поехало. Но — нет. Еще не пошло и не поехало...
Вероника позвонила Дову, попросила быстро приехать в газету "Едиот
Ахронот" ("Последние известия"). Там собрались редакторы всех газет.
Когда Дов, сменив три автобуса, примчался, задыхаясь, в газету,
Вероника стояла у большого, накрытого зеленым сукном стола и, перекрывая
шум, говорила. Говорила яростно, страстно, жестикулируя, как старый
израильтянин. "Бешеная баба", — подумал Дов с уважением.
— ...Мы принялись выяснять, где, в каких документах записано право
военной цензуры затыкать рот всем, кто в СССР кричит от боли и отчаяния.
Прятать их письма. Оказывается, это нигде не записано. Вас обманывают.
Имеющий уши да услышит: вас обманывают! Вы формально свободны. Вы молчите от
страха, безответственности и, конеэ-эчно же! в целях национальной
безопасности...
Стройный, почти величественный заместитель Шауля, единственный, кто
явился сюда в парадном костюме, поглядел на Веронику. Его огромные голубые
глаза выражали сострадание. Он повернулся к редакторам неторопливо, и сам
поворот его гибкого корпуса, в темном, тонкого сукна, костюме, придававшем
ему артистичность, и небрежный жест большой кисти с растопыренными пальцами
как бы отшвыривали Веронику как нечто несерьезное. Он заговорил лениво, как
о чем-то, что надоело, да и не пристало повторять. Это ведь понятно всем.
Даже глупцу.
— Цензуры в Израиле нет. Мы — свободная страна. Пишите, что хотите -
на свою ответственность... Но у нас есть опыт, долгий опыт всестороннего
постижения России, и он говорит нам, что своими описаниями студенческих
демонстраций или мытарств вчерашних советских граждан вы подвергаете
опасности советское еврейство. Своей погоней за сенсациями вы можете
способствовать гибели людей.
И газеты замолкли. Правда, молчать им было трудно. Сенсации из Москвы
шли потоком: евреи бросают свои советские паспорта, их сажают, убивают на
улицах, в предместьях Москвы и Киева. В Литве разрушили еврейское кладбище.
Разбили памятники... — все страны, все радиостанции кричали об этом.
Израильские газеты молчали. Радиостанция "Кол Исраэль" сообщала об урожае
цветов и о том, кто куда поехал. Куда Голда Меир. Куда Моше Даян. Куда Аба
Эвен...
Дов проораторствовал еще неделю в институтах и кибуцах и стал
растерянно озираться. Словно бы он ораторствовал под стеклянным колпаком, из
которого выкачивают воздух. Кричит, а слова не слышны...
Он считал дни, часы. Сколько прошло с той минуты, когда паспорт Геулы
доставлен на Лубянку? Девять дней и двенадцать часов...
Многие радиостанции сообщили об этом. Почти все газеты. Кроме
израильских... Сказали бы ему об этом в Москве — не поверил бы. А то бы и в
ухо врезал за такой поклеп на Израиль.
Надо было искать новый выход. Но какой? Написал письмо Голде, отнес в
канцелярию. Ни ответа — ни привета. Снова бросился к Веронике.
— Вероничка, ты уж меня прости. Я, как приехал, вцепился в тебя, как
младенец в материну юбку...
— Я уже договорилась, — сказала Вероника. — О чем?.. Сейчас
узнаешь... — Поглядела на его едва отскобленные, в порезах, щеки, заметила
с состраданием: — Знаешь, тебе пойдет борода. У тебя широкое лицо. Не
брейся больше.
Вероника рулила на своем крошечном "Фиате", как на танке, который идет
на прорыв. Дов — не робкого десятка, но и он дважды закрывал глаза, когда
она проскакивала между военными грузовиками или поворачивала на желтый свет,
навстречу таким же нетерпеливым, как и она.
"Бешеная баба! — повторял он. — Или убьет, или спасет... Что-нибудь
да будет..."
Через час они уже были в Иерусалиме, в чьей-то просторной квартире.
Навстречу им поднялась смуглая, начавшая полнеть женщина. Она резко
поднялась с дивана, резко протянула руку Дову, сильно, по-мужски, пожала. --
Геула Коэн!*-- сказала она.
Дов едва не присвистнул. Он давно знал о ней. По газетам. И по
рассказам. Знал, что йеменка, человек восточный, горячий, прямой, была в
свое время диктором подпольных радиостанций. Ее, говорят, даже Бегин боится,
а уж о Голде и говорить нечего. Она, похоже, была осведомлена обо всем. Тем
не менее задала Дову несколько вопросов и сразу связалась с Америкой.
Положив трубку телефона, сказала:
— Поедете в Штаты. Через неделю. Договорилась!.. — Налила Дову и
Веронике ледяного соку. — Только так, — добавила жестко. — Иначе... — И
замолчала.
"Что — иначе? - встрепенулся Дов. — Собьют машиной? Утопят в
Иордане?.. Пусть хоть стреляют в упор — полечу..." — Ничо, Вероничка, --
пробасил он, когда они мчались по иерусалимским улочкам. - Коли меня даже
миской не срезали, кого мне бояться? Полечу!.. И скажу все что думаю...
Полосатики, если их прижать, на коленях ползают. Я их породу изучил... Шауль
бен Ами... Шауль вроде имя первого царя иудейского, да? А "бен Ами" — сын
моего народа... Видал, выбрал имячко! Такое только индейские вожди себе
давали. Царь — сын моего народа... Ну, лады, народный царь, значит, так...
Спустя неделю, когда самолетные билеты были уже в руках Дова, его
разбудил долгий тревожный звонок телефона. Так звонила в России
Междугородняя. Шауль бен Ами требовал немедленно приехать к нему. "Квитанция
такси будет оплачена!" Дов почесал волосатую грудь. "Дальние проводы, долгие
слезы..."
Шауль не встал из-за стола, не протянул руки. Поднял голову и
пристально, тяжело посмотрел на Дова. Наконец, вымолвил:
— Что публиковать и что не публиковать, решаем мы! Все только через
нас! Имени своего в Штатах не называть!
— Новое дело — поп с гармошкой!.. Что я, вор? Мафиозо? Ваш агент?..
Придумали мне маску из дерьма: "Инкогнида — враг народа!.." С какой стати я
должен выступать в маске?!
— Чтоб в Москве не убили твою семью!..
— Коль их до сих пор не кончили, то уж теперь, когда все радиостанции
раззвонились... Их спасение в гласности!
Шауль вскочил, точно его подбросило что. Пожевал губами, видно, очень
ему не хотелось сообщать о новости, да надо... Произнес медленно, не скрывая
того, что говорит через силу:
— Мы идем вам навстречу. Мы сейчас сообщаем всем руководителям
еврейских общин в Америке... чтоб они, — снова пожевал губами, — чтоб они
встретились с вами. Но серьезно предупреждаю — никаких сенсаций. Никаких
встреч с американской прессой...
Дов скорчил такую рожу, что Шауль вышел к нему, протянув руки перед
собой.
— Дов, ты убьешь своих родителей! — трагическим голосом воскликнул
он.
По-видимому, выражение лица у Дова не изменилось, и Шауль произнес
совсем иным тоном, деловито-спокойно:
— Мы подымаем для тебя общины. Ты должен чем-то отплатить нам?
— А-а, баш на баш! Это я понимаю. Заметано!.. Что?.. Я по опыту жизни,
не дипломат, а каторжник. А значит, человек верный...
— Прекрасно! — воскликнула Вероника, когда он сразу позвонил ей из
автомата на автобусной остановке. — Жди меня!
Она подлетела вскоре на своем "Фиатике" со свежеободранным боком,
рванула машину, когда Дов еще двери не захлопнул. Дверь сама захлопнулась.
— Едем к Геуле Коэн! Для завершения дела!-- прокричала она,
пересиливая железное грохотание магистрали. — Силенки у них не прежние. До
Шестидневной войны тебя просто не выпустили бы. — То есть как не выпустили?
Как в России?!..
— Не-эт! Как в Израиле!.. Заплати за то, верни деньги за э-э-это...
Списочек твоих долгов Израилю в аэропорту Лод. Приедешь, повернут обратно --
"по закону"... А теперь, слава Богу, не в силах: в кои-то веки в Израиле
правительство национального единства — и правые, и левые в одной шаланде.
— А-а! — пробасил Дов удовлетворенно. — То-то Шауль скользит, как
корова на льду. Копыта разъезжаются...
Геула их ждала Ппозвонила Менахему Бегину, передала трубку Дову. Голос
Бегина звучал устало, почти изнеможденно.
— Дов, я не хочу, чтоб тебя обвинили в том, что из-за тебя пострадали
советские евреи.
— Господин Бегин, — вскричал Дов, помните, когда ЭЦЕЛЬ проводила свои
акции против англичан, на вас сваливали все беды. Даже смерть Хаима
Арлозорова, убитого арабами. Когда в человека кидают дерьмом, закрывайся
хоть руками, хоть портфелем, все равно достанут... Я думаю так, господин
Бегин. Собаки брешут, караван идет...
Бегин засмеялся тихо; похоже, он был доволен ответом; показалось Дову,
благословил его, хотя больше ничего не сказал.
Бегин был единственным советским зеком, ставшим на Западе министром.
Случайно выскочил из России с польской армией Андерса... Но все-таки
партийный он. А партийных — Дов знал твердо — остерегайся...
В Нью-Йорке их встретил израильский консул, рыжеватый, юркий, с
постоянной "балетной улыбочкой" на круглом лице.
Машины он подогнал огромные, сияюще-черные — смотрись в них, как в
зеркало. Дов даже растрогался. Даже окрестил про себя консула "Рыжим
Мотеле", именем для себя дорогим, откуда-то из детства, из поэмы о Рыжем
Мотеле, которую затоптали в России, как и всю еврейскую культуру. Но, когда
тронулись, Дов поймал на себе взгляд консула — холодный, настороженный.
Один глаз прикрыл — как прицелился... Нет, это не были глаза доброго
Мотеле. И Дов с той минуты называл его "Рыжий не-Мотеле".
В отеле ему вручили маршрут, напечатанный на меловой бумаге. "Нью-Йорк
— Вашингтон — Чикаго — Лос-Анжелес — Сан-Франциско — Майами".
Дов присвистнул. Во! Вдоль по Питерской... Консул снова прикрыл один
глаз и заявил тоном жестким, непререкаемым, что встречаться они будут только
с организациями, входящими в "Нью-Йорк каунсел оф совьет джури". Нельзя
встречаться с другими еврейскими организациями; тем более, с нееврейскими!..
— Чего вы не поделили? — простодушно спросил Дов. Консул мигнул
обоими глазами и ничего не ответил. Первая встреча происходила в гигантском,
облицованном коричневым мрамором отеле в центре Нью-Йорка. Лифт, который
обвевал их холодным ветерком, поднял куда-то в поднебесье. Вышли --
оказалось, все набились в маленький зал, меньше не придумаешь... У входа в
зал не то пять, не то шесть дозорных. Как на лагерной вахте — при выходе
колонны зеков. Только там по головам счет, а здесь бумаги смотрят. Кого-то
перехватили, хотя он и предъявил бумагу. Отмели в сторону. Только все
беззвучно, без матерщины. А так -вахта и вахта...
Рыжеватый консул постучал пальцем по микрофону и объявил гулко, как в
цирке: — Перед вами выходец из Восточной Европы. Назовем его условно
"Алекс"... Пожалуйста, Алекс! — И он повернулся в сторону Дова. Каждые
три-пять минут перебивал: — Без имен, пожалуйста! Без имен!.. Нас
интересует положение советских евреев. Но без имен, пожалуйста!
Затем Дова вывели из зала — впереди молодчик, по бокам двое. Чтоб ни с
кем и словом не перебросился... — Что за игра? — спросил он у консула на
обратной дороге. — "Алекс". Охрана. Что, Лубянка имени моего не знает?
— Это — большая политика, а не игра, — резко ответил консул.
— Политика? Я, конечно, не политик, но вы мне все-таки объясните.
Может, я что ухвачу своим хилым умишком.
— Люди, перед которыми вы выступали, будут апеллировать к своим
конгрессменам. К сенаторам... Да, их выслушают. И внимательно.
— Так тем более имена нужно называть! Гитлер убивал всех подряд,
именами не интересовался. А Москва пока шлепает не поголовно, по именам
вылавливает. Протестантов... Тех, которые в дверь ОВИРа кулаками стучат.
— Вы хотите вернуться в Израиль сегодня? Или будем продолжать поездку.
Дов оглядел ярко-красную обшивку машины: "Как в брюхе акулы.
Заглотнула, а переварить не успела..." Выдавил с усилием: — Уж коли
начали...
То же самое повторилось в Чикаго. Затем в Вашингтоне. "Алекс"
болезненно щурился от яркого света и думал, думал. Какая-то игра в
подкидного дурака... Все радиостанции захлебываются: "Геула Левитан,
отправившая свой советский паспорт Брежневу..." "Геула!.. Геула!.." А тут
собираются серьезные люди, и — не обмолвись... "Пожалуйста, без имен..." Ты
вроде "шестерки" в колоде блатаря...
В начале второй недели слух о приезде в США еврея, который только что
вырвался из СССР, просочился в газеты. И утром, и вечером звонили телефоны.
Корреспонденты просили их принять. Дов отвечал коротко: "НО!" Это слово он
произносил блистательно. Как настоящий американец. Корреспонденты переходили
на скороговорку, Дов вздыхал и клал трубку.
— Почему вы не хотите встречаться с прессой?! — прокричал один из
журналистов по-русски. — Вам же нужно паблисити! Как известно, без
"паблисити" нет "просперити"!..
— Ну? — прогудел Дов, только что вошедший в свой номер. Видно, ловили
весь день.
— Что "ну"?! Вам нужно добиться свободы для своей семьи?
— Не только...
— Так надо поднять Америку! Нужен "пуш", толчок!.. Кто будет оказывать
давление?
— Конгрессмены, — неуверенно произнес Дов.
— Если этого потребуют избиратели!..
— Нет, не могу, - сказал Дов в досаде на самого себя. Ну, не объяснять
же ему, что слово дал... А уж коли дал слово!.. — Извините!.. — бормотнул
Дов и бросил трубку.
Упал на кровать, как был, в черном галстуке, который резал шею
(отродясь галстуки не носил) в блестящих "чечеточных" полуботинках, как он
их называл. И подумал вдруг: что он — преступник?! Когда еще он сможет
перелететь океан?! Объехать Америку? На какие шиши? Тут все само валится в
руки, а он отшвыривает. Отплевывается!.. Он предает всех! Отца, мать! Гулю!
Всех, кто ждет!.. Слово дал? Кому? Кому Гулина судьба — верблюжий чих!..
Снова раздался звонок. Звонил корреспондент газеты "Нью-Йорк Тайме". Он
хотел бы взять интервью. Не возражает ли мистер... мистер...
— Мистер Гур! — выпалил Дов. — Приезжайте!
Подвал в "Нью-Йорк Тайме" появился через два дня. С тюремной
фотографией остриженного под нулевку Дова, которую он сунул в Москве под
подкладку прорабской сумки. Заголовок на всю страницу: "СОВЕТСКИЙ ЕВРЕЙ,
КОТОРЫЙ ВЫЕХАЛ ПОСЛЕ II ЛЕТ БОРЬБЫ, РАССКАЗЫВАЕТ, КАК ЭТО БЫЛО ТЯЖКО". Дов
достал лезвие, вырезал статью. Написал на ней дату публикации "6 декабря
1969 года". "Ну, слава Богу, опамятовался во-время, решился..."
И тут же уж пошло-поехало... "Рыжий не-Мотеле" как испарился... Через
неделю у Дова начало болеть сердце. Каждая встреча — в ресторане отеля или
в кафе. На столе коньяк. Крепкий кофе. Корры пили, как петушки. Мелкими
глоточками. Не пили — губы мочили. Дов машинально опрокидывал в рот рюмки,
не очень вникая, что в них налито...
Однажды встречу назначили в каком-то Клубе для избранных. Бутылки там
стояли вдоль всех четырех стен. Дов взглянул на торжествующую пестроту
этикеток и просипел через силу. — Все! Завязал!
— Что-о? — воскликнули корреспонденты в один голос. — Кого?.. Кого
завязали?
Дов объяснил: мол, бросил пить, и тут впервые у него мелькнуло: а
понимают ли они его? Ну, хотя бы половину понимают? Если оглядеть со
вниманием, словно на Марс попал! Или в другую галактику! Поймут ли."на
галактике", что такое "крытка", в которой за полгода зек начинает
выплевывать свои легкие?..
На следующей встрече он только об этом и думал... Встреча была
специальной и, как объяснили, важнейшей: на ней выступят оба кандидата в
Президенты США и потому будет вся пресса Запада. Дов по сему случаю даже
оглядел себя в зеркало и подровнял перочинным ножичком закустившуюся
бородку.
У входа его ждала прилетевшая из Израиля Геула Коэн, чтобы он не
заблудился в лабиринтах отеля-небоскреба (такое уже бывало).
Встреча называлась почему-то "Завтрак заключенного". Пресса словно с
цепи сорвалась. Слепят бликами, прожектора в упор. Дов закрыл глаза, которые
стало резать нестерпимо. А когда открыл, увидел шествие кандидатов в
Президенты. В лунном сиянии фотовспышек. Он, Дов, похоже был только поводом
для этого лунного шествия, ради которого, так и быть, выслушают русского
каторжника. Одного из кандидатов в Президенты он узнал по газетным
портретам. Сенатор Джексон!
Перед Довом поставили тарелку с сардиной и хлебом. Сколько ни сидел он
в тюрьме, таких сардин не видал ни разу... Если б в Воркуте кормили
сардинами!.. И почему они все сконцентрировали на еде?.. А лесоповал? Баланы
в два обхвата. Морозище, сосны потрескивают. Конвой — как овчарки
бешеные... Но и это, конечно, ничто по сравнению со "строгим режимом", где
"полосатики" могут тебя прикончить в любой миг... Дов видел: его слушают
вежливо, но как-то безучастно. Словно на уроке древней истории. Учитель
нудит что-то о восстании рабов. Когда то было! "Не постигают, суки? — в
какой уж раз подумал он. — Не верят?.."
Один из корреспондентов с кинокамерой в руках протолкался вперед,
попросил рассказать, как охраняется лагерь строгого режима. Дов взял мелок,
на доске нарисовал все, как есть: шесть рядов колючей проволоки. Одна из них
под слабым током — "сигналка", другая — под током высокого напряжения.
Схватился — обуглился... Ну, конечно, перепаханная полоса, как на
госгранице. Затем забор. Четыре метра высотой из той же "колючки", с
козырьком. Вышки по углам, на них день и ночь автоматчики. У корра с
кинокамерой выражение лица стало осмысленным, участливым. Дов промокнул шею
платком: ну вот, не зря старался... Когда все собрались уходить, тот же
парень с кинокамерой сказал, что у него есть еще один вопрос, последний, и
больше не будет беспокоить.
— Скажите, пожалуйста, — начал он тихо, понимающе, — сколько раз во
время вашего заключения вас отпускали домой?
У Дова челюсть отпала. — До-мой?.. Эт-то куда же домой? К маме?.
— Да. В отпуск. В России же есть праздники, уикэнды...
Дов ошарашенно покачался на стуле, а потом захохотал. Господи, зачем
теряет с ними время? Распинается, мелом чертит. Сидят интеллигентные люди,
многие на пяти-шести языках чешут, знают много частных деталей по книгам, по
фильмам, видно, и — не осознают ничего... Коньяка сегодня, слава Богуне
было, поскольку "Завтрак заключенного", — хоть это-то постигли! Подали чай.
Заодно и коррам. Все положили сахар в чашки, а Дов макал кусочек в чай и
откусывал, - по сибирской, по тюремной привычке. Все сделали вид, что ничего
не заметили, только тот, с аппаратом, приблизился, наставив жужжавший
аппарат на руки Дова, а затем произнес с улыбкой: "Чай в прикуску?.."
Дова в жар бросило. - Ч-черт!.. Все им в диковинку!.. Марсиане!..
Точно!..
С того дня не осталось, наверное, ни одной газеты в Америке, в которой
не было бы рассказано об отчаянном поступке Геулы Левитан. Спасибо, Джексон
подлил масла в огонь. Оказалось, он толдычил-то про них, Дова и Геулу."...Их
бросали в тюрьмы в 1945 и в 1960, и в 1964 за то, что они приняли трагедию
своего народа слишком близко к сердцу..."
Корреспонденты стучали в номер Дова с утра, — все шло, как обычно. И
вдруг что-то стало мешать. Точно в отлаженную машину бросили горсть песка.
Иль стекла толченого.
Геула Коэн позвонила из Вашингтона: договорилась с пятьюдесятью
конгрессменами; сказала, хотят повидать Гура. Дов в тот час находился в
Сан-Франциско, первым самолетом вылетел в столицу. Зал огромный, в мраморе.
Конгрессмены разбросаны сиротливо. Там кучка, тут двое. Пока представляли,
подсчитал - двадцать... Геула Коэн сказала:
— Нам кто-то мешает. Не пришли сенаторы-евреи. Большинство из них!
У выхода, где его снова слепили вспышками, Дов заметил знакомого
журналиста с кинокамерой. Кивнул, как старому знакомому. Тот шагнул к нему и
спросил быстро:
— А хочет ли израильское правительство русских евреев? Дов взглянул на
него оторопело. Что ни вопрос, то как в лужу вступит. То про "уикенды", то и
того чище...
— Израиль без алии — человек без крови!.. — взревел он. И хотел
пройти.
Тот задержал Дова, преградил ему дорогу. — Господин Гур, я
предствитель газеты "Крисчен сайнс монитор". — Он назвал свое имя. — Утром
со мной говорил израильский консул. Он сказал, что из Москвы никого не
выпускают, а вас выпустили... И он не может поручиться, что вы не агент
КГБ..
— Что-о?! Да вы его не поняли...
Журналист быстро раскрыл блокнот. — Вот точная запись. С магнитофона.
Три пункта. Намбер уан. Вы выступаете против Израиля. Намбер ту. Ваши
выступления опасны для советского еврейства. Намбер три. Вас не следует
интервьюировать, так как, по его сведениям, вы — советский шпион...
Дов потоптался, никак не мог постичь услышанного. Бред какой-то?!
Прогудел неуверенно: — Может, поэтому конгрессмены не пришли?.. И вы тоже
поверили?!
— Если бы поверил, не ждал бы вас у выхода! — сказал он резко.
Захлопнув блокнот, добавил суховато-официально: — Прошу вас пере дать
израильскому правительству, что его чиновник в Нью-Йорке нанес вред доброму
имени государства Израиль...
Дов бросился к Геуле Коэн. Та сказала, не разжимая губ: — Я это узнала
неделю назад. Не хотела тебя расстраивать. Нью-Йоркский консул мчится
впереди нас, как герольд, из города в город и говорит, что ты шпион... Во
всяком случае, он не гарантирует..
— Ах, сука! Рыжий не-Мотеле! Кто он?
Геула Коэн взмахнула обеими руками. — Интеллигентный человек. Со
степенью доктора наук... Завтра у тебя выступление по телевиденью. Ты
скажешь об этом?
— Ни в коем случае! Это — тень на Израиль. Управимся домашними
средствами.
...Прямо из аэропорта Лод Дова привезли в Министерство иностранных дел.
Шауль произнес каменно-спокойно. Сказалась выучка, видать. — Учти, Дов. На
твоей совести будет, что твой отец Иосиф Гур, твои братья, твоя сестра Геула
никогда не попадут в Израиль. Только на твоей совести!
Эх, до чего же Дову хотелось развернуться да кулаком по его
фотогеничной роже. По роже!.. Пробасил, сдерживая себя: — Шауль бен Ами,
вы, лично вы, помогаете Москве расправляться с евреями-активистами...
В кабинет тут же вбежал голубоглазый помощник Шауля. Куда его важность
девалась? Он размахивал руками, как базарный торговец. — Что ты знаешь,
мальчишка?! Ты иди в кибуц!
— Сам иди в кибуц! Шауль со всего света подгребает добровольцев. И
тебя возьмет.
Тут уж взорвался невозмутимый Шауль: — Как ты смеешь выступать против
Израиля?!
Дов ответил уже совершенно спокойно (это он на допросах усвоил. Чем
следователь больше ярится, тем спокойнее держись...): — Вы считаете, что вы
Израиль? А я не Израиль?.. Спасибо!
— Ты выступаешь против правительства Израиля!
— Я выступаю против негодяев в правительстве... Кто из вас погнал
перед нами нью-йоркского консула с криком, что я шпион? Что я — агент КГБ?
Лицо Шауля бен Ами выразило неподдельное изумление. — Никто этого не
говорил... Не мог сказать! Я проверю немедленно! Чушь какая!
Однако об этом почему-то говорил весь Израиль. На автобусной станции. В
магазинах. У газетных стендов. Советский Союз заслал шпиона. Его имя Дов
Гур. Спустя неделю Дов сам услыхал об этом. Пил сок у автобусной остановки.
Группка студентов обсуждала новость. — Двоих заслали... Кого еще? А мы-то
уши развесили.
У отеля, где жил Дов, толпились темнокожие женщины. Гортанные голоса
разносились далеко: -- Никого из Москвы не выпускают. А он прикатил...
Здравствуйте, хаверим! — Женщины засмеялись.
Когда об этом промелькнуло в газетах, Дов позвонил Веронике. Сказал,
что хотел бы встретиться с Голдой Меир. Это можно организовать?
— Зачем? — пропела Вероника. — То, что они не могли скрыть, они уже
обнародовали...Что обнародовали? Голда прочитала в Кнессете письмо
восемнадцати семей грузинских евреев, то самое, которое ты когда-то
переслал. Оно переведено на иврит очень решительно: "Родина или смерть!"
Затем она привела отрывок из письма вашей Геулы... В глазах Голды стояли
слезы, так она жалела и грузин, и Геулу... Когда Когда ты был в Америке...
Чудак-рыбак, весь мир, все радиостанции и телестудии сейчас передают письма
евреев, обращенные к Голде Меир, премьер-министру Израиля. Могла она
отмолчаться?.. Ты сделал все, что мог, Дов! Больше из этого священного
сосуда не вытрясешь ни капли.
— Слушай, Вероничка, — Дов рассердился. — Я чувствую, ты ее не
любишь. Может, она твой враг?.. Ты партийная, чую. То-то меня Шауль в Вене
"стращал", решил, видать, я с тобой на одной партийной ноге... А мне на ваши
партийные драчки наср... Начихать с высокого дерева. Мне надобно семью
спасать. Поняла? Сделай доброе дело, организуй. Это возможно?
— Дов, тебя примет сейчас даже Господь Бог. Но... сколько можно быть
лопоухим?! Америку завоевал, а дурак-дураком!.. Ну, хорошо, пойдем!
Вероника в Иерусалим явилась со всеми своими зеками-рижанами; двинулись
к Голде на трех машинах. Может быть, поэтому его, Дова, и не приняли. Во
всяком случае, у Дова такая мысль мелькнула. Явился с "херутным" хвостом.
Хотя Веронику и пропустили, по просьбе Дова, как переводчицу, но Дов
видел, чиновники засуетились, забегали, стали что-то шептать начальнику
канцелярии. Кто-то неслышно проскользнул в кабинет премьер-министра и,
вернувшись, сказал, что госпожа Голда Меир приносит извинения и просит
оставить письмо с изложением просьбы.
У Дова было заготовлено письмо, короткое и вежливое. Он отдал конверт и
отправился вместе с Вероникой и ее друзьями в старый город, на арабский шук,
или попросту на базар; посидели в кофейне, где старики-арабы у входа курили
кальян.
Когда они вернулись, дежурная по гостинице-школе, где жил Дов, сказала
всполошено, что звонили два раза; звонили из канцелярии Голды Меир. Просят
связаться. И дала бумажку с номером телефона.
Дов тут же, у входа, набрал нужный номер. Соединили мгновенно. Голос у
Голды был низкий, напористый и очень взволновал Дова. Он впервые
разговаривал с легендарной Голдой,"еврейской мамой", как называл ее отец. Но
что говорила еврейская мама?!
— ...Израиль - маленькая страна. Никакого авантюризма! Он может стоить
крови тысячам!.. Вы же позволяете себе... - Она не давала Дову и рта
раскрыть; перебивала его возбужденно, что Израиль не станет делать
неосторожных шагов... Видать, она была упрямой и возражений не любила. - В
1943 году, когда пришел запрос из Варшавского гетто, поднимать восстание или
не поднимать, мы не сказали им — поднимать восстание, — вспомнила Голда
сипловато-грозно. — Мы ответили, что морально не можем взять на себя такого
решения.
Дова словно ударили по голове чем-то тяжелым. "Вы и их бросили?!" Он
был как в жару. Слова Голды едва доходили до него. — Госпожа Голда Меир! -
наконец, сказал он. - Не так быстро! Я не понимаю!..
— Есть кто-нибудь рядом, кто понимает? — спросила она деловито, без
раздражения.
Дов сунул трубку Веронике. Что говорила Голда Веронике, Дов не слышал.
Он видел только, как пухловатое, нервное лицо Вероники наливается кровью. И
вдруг Вероника взорвалась, забыв, что она только переводчица: — Вы
посылаете солдат на фронт Израиля, - вскричала она. -Вы знаете, что они
могут быть убиты! В России вы никого никуда не посылаете. Там встают
добровольцы. Там сейчас второй фронт еврейского народа. Там встают
добровольцы и говорят: "Мы хотим драться за свое освобождение!" А вы их
обезоруживаете. Какое вы имеете моральное, историческое право обезоруживать
солдат-добровольцев, которые хотят идти на еврейский фро-онт?! — Вероника
замолкла, и из трубки — ни слова. Наконец, оттуда прозвучало удивленное: --
Кто это говорит?
Дов не понял всего сказанного Вероникой, но смысл ухватил. Рванул из ее
рук трубку, пробасил: — Это я говорю, Дов Гур!
Трубка снова замолкла. Затем оттуда прозвучало медленно-медленно, как
говорят в школе изучающих иврит. Спокойно, но с каменной убежденностью,
когда спорить не о чем.
— Дов, вы хотите, чтоб мы поддержали борьбу евреев т а м, чтоб мы их
толкнули на то, что вызовет, может быть, массовые аресты, гибель сотен
людей?! Мы этого не сделаем! Вы понимаете меня, Дов?.. Мы этого не сделаем!
Вы хотите оказать давление на правительство Израиля? Бессмысленно!.. Пусть
сенатор Джексон говорит, что хочет. Отвечаем мы, а не он...
Дов слушал с нарастающим изумлением и все нарастающим ужасом. До него,
наконец, дошло то, что он не мог, не хотел принять: евреев России — как
когда-то его, Дова, — оставляют с Советским государством один на один...
Голда Меир пожелала Дову счастливой жизни в Израиле и положила трубку. Дов
подул в свою трубку, ожидая еще каких-то слов, но телефон аж не дышал. Как
мертвый.
Ему почему-то вспомнился день, когда умер Сталин. Мимо колючей ограды
лагеря шел крытый грузовик. Из кузова кричали благим матом. Человека били, а
он все равно вырывался и кричал: "Ус подох! Ус подох!" Так они узнали они о
конце кровавого кошмара. Восемнадцать лет назад!.. А она что — не слыхала
об этом?!
Наконец, он опустил трубку на рычажки и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!..Вскричал: — Россия нынче другая! Ей,
что не докладывают, что ли?!
— Ну, все, Дов, — произнес за его спиной кто-то из рижан. — Месяца
три ты еще протанцуешь, не больше. Затем тебя так или иначе успокоят... В
России ты бил по железной двери. Руки разбил в кровь, но выбился. Здесь ты
бьешь по подушке! По резиновой стене!.. Бейся хоть десять лет. Не ты первый,
не ты последний... Что?.. А очень расшумишься, вытолкнут из страны. Не ты
первый, не ты...
- Вероника! - вскричал Дов яростно. - Ты все знала заранее, не иначе,
ты ведьма. Можешь доставить меня на своей метле в газету "Маарив"?
Цензура Израиля задерживала статьи Дова почти два месяца. Только когда
об этом заговорили американские радиостанции, цензура волей-неволей дала
разрешение печатать. И вот 13 февраля 1970 года в самой распространенной
газете Израиля "Маарив" появилась огромная, почти на целую страницу, статья
под заголовком: "ПОЧЕМУ НАС ОКЛЕВЕТАЛИ?" И под ним буквами помельче:
"Представитель консульства клевещет на нас". А под статьей - фамилия, уже
известная всему миру, однако впервые пробившаяся на страницы израильской
печати: ДОВ ГУР.
Вероника прилетела на своей метле немедленно. Переводила с иврита на
ходу. Вместо "Здравствуйте" прочитала: "Для чего президенту Никсону решать
еврейские проблемы, если американские евреи сами этого не требуют... Как
может американское еврейство требовать этого, если израильское консульство в
Нью-Йорке требует от них молчания?"1 Сказала восторженно: — Дурак, дурак, а
умный!
Расхохотались. Вероничка поцеловала Дова в прокуренные, со шрамами
губы. — Дов, ты даже не понимаешь, что ты сделал! Ты пропорол брюхо военной
цензуре! До этого дня мы были в собственной стране нулями, в лучшем случае
безымянными "Джеками" и "Алексами" из Восточной Европы. Впервые мы обрели
имя. Дов Гур!.. — И снова поцеловала Дова. — Каторжник чертов! Что было бы
с нами, если б ты не приехал?!- Она опять принялась за статью. Дочитав,
сказала, прищелкнув от радости язычком: — Представляю себе, как бушует наша
"еврейская мама". Бедный Шауль бен Ами. Его бы воля, он бы сейчас всех Гуров
в мешок, да и в воду!
Дов походил по своей комнате из угла в угол, наконец, просипел: --
Слушай, а он не гебист?Кто-кто?! Шауль!.. Провокация-то по советским
рецептам: наклеить ярлык!
Вероника рассмеялась, упала на диван, хохотала, тряся руками и ногами.
— Господи, какие вы все советские - дураки! Раз пакостник, значит,
гебист... Тут своих скотов целые стада. Ты еще с ними познакомишься!
Дов остановился перед Вероникой, руки в бока. — Ты на Западе без году
неделя. А уже считаешь нас пришибленными. Почему Шауль не может быть
гебистом? У Бен Гуриона был заместитель по военным делам — советский шпион.
Это же факт!
Вероника выставила перед собой руки ладонями вперед, словно защищаясь
от удара. Она не хотела этого слышать. Видно, это было слишком больно... --
Какая-то детская игра-считалка, — сказала она сердито. — Я гебист, ты
гебист, он гебист. Ты — советский и еще не скоро от этого излечишься.
— Согласен. Я советский. Пусть каторжник, но — советский. И еще не
могу быть никем другим... Ты — бешеная баба. Ведьма. "Вероника с планеты
Марс", говорили в Москве. Так расскажи мне про свою планету. Где и когда ты
все поняла? И главное, что делать дальше? Мне семью надо спасать! Друзей!
Знакомых! Драка, вижу, предстоит не на жизнь, а на смерть!..
4. НЬЮ-ЙОРК — ЗА ГУРА
Вероника, маленькая, плотная, неусидчивая, почти утонула в подушках
полосатого, как зебра, дивана, привезенного Дову каким-то энтузиастом,
отхлебнула густой, терпкой горечи, которую сварила тут же в одолженных у
соседа стекляшках и назвала "кофе по иерусалимски", закурила и начала
полувыпевать-полувыговаривать с привычной обстоятельностью адвоката: — Ты,
Дов, русский мужи-ик. Нужна была целая сборная:
Гитлер-Сталин-Хрущев-Брежнев, — чтоб ты повернулся лицом к Израилю. Ты --
Росси-ия, которую от России оторвали. С кровью оторвали. — Подвижное лицо
ее раскраснелось. — А мы никогда Россией не были... Я училась в еврейской
школе. Муж окончил еврейскую гимназию. Мы жили среди евреев и еврейской
жизнью... Ну, нет, фанатиками нас не назовешь... Отец был капельмейстером в
царской армии. Судьба занесла его в Архангельск. Решил жениться... А откуда
взяться в Архангельске раввину? Нет ни раввина, ни свидетелей-евреев. В
оркестре были два грузина. Поскольку они были темными и носатыми, то сошли
за евреев...
Мужа арестовали вместе с Бегиным: он возглавлял в Режице наш "Бейтар"
— сионистскую молодежь, был спортивным, сильным человеком. Из тюремного
эшелона бежал. Через год напали на след. Восемнадцати лет я вышла замуж, в
девятнадцать осталась вдовой... — Вероника отпила своей "иерусалимской"
горечи, продолжала уж громче и быстрее, взмахивая руками, становясь опять
той Вероникой, которую Дов знал. — Сам воздух у нас в Риге был друго-ой! У
нашего приятеля Макса было фотоателье. В центре города. В витрине ателье --
портрет Вейцмана — первого президента Израиля. При Сталине выставил. В
сорок девятом году-у!
— Не может быть! В сорок девятом нас загребли! Отца, потом меня.
Навесили сионизм!
— Дов, ты чудак! Портрет Вейцмана похож на портрет Ленина. Ну,
немножко не похож! Но что бедный фотограф выставит в окошке, когда
арестовывают направо и налево?! Конечно, не президента Трумена! И не
президента Вейцмана!.. А мы точно знали, что это Вейцман, человек
тридцать-сорок знали. И никто не донес! Вот что такое — воздух еврейской
Риги, тебе понятно или не-эт?!
Мы были врагами Бен Гуриона и Голды с первого часа. У нас были тесные
связи с Израилем, и мы знали, как Бен Гурион взорвал транспорт с оружием,
доставленным для парней Бегина и Штерна. У пирса взорвал, вместе с командой.
Ты прибыл домой! А дома не ожидают подвохов. А мы — в дом, который надо
отвоевать! Отскоблить от "социалистического ндрава", о который вам,
москвичам придется еще все бока ободрать... Ты, Дов, скажи, ты мог т а м, в
Москве, догадаться, что здесь происходит? Что письмо Геулы положат под
сукно, письмо твоего отца бросят на помойку.
Дов медленно походил из угла в угол. — Вы все знали заранее, так что
ли? Я к чему это говорю? А к тому... Чего с москвичами не поделились?
Привезли как-то фельетоны Жаботинского и все!
Вероника вскочила с дивана. — Жаботинский для Голды — красная тряпка
для быка. Хоть это ты знал? Жаботинский — это мы, рижане. Это Менахем
Бегин. Ты самый великий простофиля, которого я видела в своей жизни! Здесь
драчка не прекращается тридцать лет. Как-то даже Голда сказала в сердцах,
что если они, социалисты, потеряют власть, то они разрушат сионистское
движение! Бодливой корове Бог рог не дает! Ты бы нам поверил? Ты бы не
вня-ал... Я тебе, кстати, кое-что рассказывала. Кто недавно напомнил Бегину
по телефону, как в него кидали дерьмом? Но в Москве ты был, как боксер на
ринге. В конце пятнадцатого раунда. Все, что расслабляет — прочь! Слушал
вполуха. — Вероника закурила, отпила еще глоток своей "иерусалимской"
горечи. — Но скажу тебе честно, Дов, несмотря на всю нашу подготовку-у, то,
с чем я столкнулась, было для меня шоком! И в самом дурном сне я не могла
увидеть, что в Израиле затыкают рты и ка-а-ак затыкают! Нет, ты не
представляешь себе, что ты сделал для-я-я... — В голосе ее нарастал
восторг. Дов подумал в досаде: "Опять зациклиласьГ Перебил деловито: --
Запреты — детище Шауля?! "Какая у нее шея? Взбитые сливки..." Походил
туда-сюда, пытаясь стряхнуть с себя "девичье наваждение". — Он что,
действительно сила, Шауль? Или сила в глазах иммигранта? Страшнее кошки
зверя нет... Кто он? На деле?
— Тебя интересует должность? Суть, понимаю...Дов, у него большие
заслуги перед Израилем. Он — один из организаторов Пальмаха, отрядов
рабочей партии... Ну, да, еше до появления Израиля
— Против англичан выступали что ли?
— Ни в коем случае! Бен Гурион, как и Хаим Вецман — англофил. Он
выдавал англичанам боевиков Менахема Бегина, стрелявших в английских
сержантов... Выдавал, Дов. Конечно, в прямом смысле, а то в каком? Доносил в
английский штаб, наводил, при помощи своих шаулей, на парней Бегина. Тебе,
бывшему зеку, в это трудно поверить? Наверное!... Если б не Бегин и Штерн,
англичане никогда бы из Палестины не ушли. Никода!.. Ладно, Дов, не все
сразу... Шауль таскал на своей спине нелегальных иммигрантов, беглецов из
концлагерей, когда они прорывались на суденышках сквозь английскую
блокаду... Его едва спасли в 56-ом году. Отыскали в пустыне без пульса...
Его сыновья-а-а... Да что я, биограф Шауля?! Как-нибудь он завезет тебя в
свой кибуц...
— Меня?!
Вероника засмеялась-закашлялась, сказала вдруг: — А тебя надо женить,
Дов!.. Я терпеть не могу сексуально озабоченных. У тебя и без того забо-о-от
— полон ро-от... Что? Власть? Власти у Шауля больше, чем у министра обороны
Даяна. Даян отчитывается перед комиссией Кнессета по иностранным делам и
обороне. Шауль — наместник Голды на земле. Он никому никогда не давал
отчета. Секретно, и все! Он — больше, чем все Даяны. Возможно, он больше,
чем Голда.
— Шауль — серый кардинал? Я так и думал... Черт! — взревел Дов. --
Вначале этот Рыжий не-Мотеле, теперь этот не-Римский Папа... Гниды!
— Сказать по чести, — задумчиво произнесла Вероника, — я еще не
уяснила, кто определяет политику по отношению к русским евреям. Эту поганую
"политику молчания", как ее называют наши друзья в Штатах. Возможно, он!..
Суди сам: их партия Мапай царит в Израиле с 1933 года. У власти сплошь
родня. Есть даже книга такая "40 правящих семей". Можно нарисовать
геральдическое древо партийной верхушки... Общая идеология. Общий фанатизм.
Во всем мире генералы — люди правых взглядов. В Израиле — левые.
Кибуцники. Царствующий дом!.. У меня такое ощущение, что царствующий Дом
отдал русских евреев Шаулю на откуп. Тут он, как это по-вашему? По-русски?..
Боярин!
Из коридора крикнули, что к телефону просят Веронику. Ее не было долго;
когда Дов, обеспокоенный, спустился к ней, она, придерживая трубку возле
уха, улыбалась, кивала. "Ну и глазищи — океаны". Дов вздохнул. "Одну
минутку", — сказала и, прикрыв ладонью трубку, объяснила, что в мошаве у
озера Кинерет есть семья старожилов из России, которая несчастья Гуров
приняла близко к сердцу. Вот, звонит, искала меня по всему Израилю, наконец,
нашла; умоляет ...
