Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики
страница №6
...та... Я думала, он не остановится. К комуон дальше пошел?
У нас тут два женских общежития: одно прозвали "Кошкин дом" — там
живут те, кто два-три года в Афганистане, другое "Ромашка", там новенькие,
еще как бы чистенькие: любит — не любит, к сердцу прижмет — к черту
пошлет. В субботу — солдатская баня, в воскресенье — женская. В офицерскую
баню женщин не пускают, потому что женщины грязные... И эти же офицеры
обращаются к нам... За одним... За этим самым...Стучатся ночью с бутылкой
вина... В бумажниках фотографии детей, жен, они нам их показывают. Это
нормально...
Начинается обстрел... Снаряд летит, этот свист... Внутри что-то
обрывается... Болит внутри...Ушли на задание два солдата и собака. Собака
вернулась, а их нет... (Замолчала). Начинается обстрел... Мы бежим в щели
прятаться... А афганские дети пляшут на крышах от радости. Везут нашего
убитого... Дети смеются, в ладоши хлопают. А мы им подарки в кишлаки
привозим: муку, матрацы, плюшевые игрушки... Мишки, зайчики... А они
танцуют...(Молчит). Начинается обстрел...Они счастливы...
Первый вопрос в Союзе: замуж вышла? Какие вам льготы дадут?
Единственная наша льгота (для служащих): если убьют — тысяча рублей семье.
Привезут в военторг товары, мужчины впереди: "Вы — кто? А нам женам надо
подарки купить". Ночью стучатся к нам...Это нормально...Тут так...Выполняют
"интернациональный долг" и делают деньги. Существует ценник: банка сухого
молока — пятьдесят афошек, военная шапка-фуражка — четыреста афошек...
Зеркало с машины — тысяча, колесо с КамАЗа — восемнадцать--двадцать тысяч,
пистолет Макарова — тридцать тысяч, автомат Калашникова — сто тысяч,
машина мусора из военного городка (в зависимости от того, какой мусор, есть
ли там железные банки, сколько их) — от семисот до двух тысяч афошек...Это
нормально... Из женщин лучше всех живут те, кто спит с прапорщиками. Кто
выше прапорщика? Только старший прапорщик. А на заставах ребята цингой
болеют... Капустой гнилой питаются...
Медсестры рассказывают, что в палате безногих говорят обо всем, только
не о будущем. Здесь...Никто не любит говорить о будущем. И о любви не
говорят. Счастливым умирать, наверное, страшно. Страшнее. А мне маму жалко.
Кошка между убитыми крадется... Ищет поесть, боится. Ребята лежат...Как
будто живые...Кошка, наверное, не знает: живые они или мертвые?
Остановите меня сами... Я буду рассказывать и рассказывать. А я никого
не убила...
Служащая
— Иногда задумаюсь... А если бы я не попал на эту войну?
Я был бы счастливый... Я никогда бы не разочаровался в себе и ничего бы
о себе не узнал из того, чего лучше о себе не знать. Как сказал Заратустра:
не только ты заглядываешь в пропасть, но и она смотрит тебе в душу...
Учился на втором курсе радиотехнического института, но тянуло к музыке,
к книгам об искусстве. Это был более близкий мне мир. Начал метаться, и вот
в эту паузу — повестка в военкомат. А я человек безвольный, пытаюсь не
вмешиваться в свою судьбу. Если вмешиваться, то все равно проиграешь, а так,
что бы ни получилось, ты не виноват. Конечно, к армии готов не был. Врасплох
...Она меня застала врасплох...
В упор не говорили, но было ясно: едем в Афганистан. Я в свою судьбу не
вмешивался... Выстроили на плацу, зачитали приказ, что мы
воины-интернационалисты... Все воспринималось очень спокойно, не скажешь: "Я
боюсь! Я не хочу!" Едем выполнять интернациональный долг, все разложено по
полочкам. А на пересылке в Гардезе началось... Старослужащие отбирали все
ценное — сапоги, тельняшки, береты. Все стоило денег: берет — десять
чеков, набор значков, их у десантника должно быть пять --
гвардейский,"Отличник Военно-воздушных Сил", значок парашютиста, значок за
классность и, мы его звали "бегунок", значок воина-спортсмена, — этот набор
оценивался в двадцать пять чеков. Отнимали рубашки парадные, их меняли у
афганцев на наркотики. Подойдет несколько "дедов": "Где твой вещмешок?"
Пороются, что понравится, заберут — и все. В роте сняли со всех новое
обмундирование, в обмен дали старое. Зовут в каптерку: "Тебе зачем здесь
новое? А ребята в Союз возвращаются". Домой писал: какое хорошее небо в
Монголии — кормят хорошо, солнце светит. А это уже была война...
Выехали первый раз в кишлак...Командир батальона учил, как вести себя с
местным населением:
— Все афганцы, независимо от возраста, бача. Поняли? Остальное покажу.
Встретили на дороге старика. Команда:
— Остановить машину. Все осмотреть!
Комбат подошел к старику, сбросил чалму, порылся в бороде:
— Ну, иди-иди, бача.
Это было неожиданно.
В кишлаке бросали детям перловую кашу в брикетах. Они убегали, думали,
что кидаем гранаты.
Первый боевой выезд — сопровождение колонны... Внутри возбуждение,
интерес: война рядом! В руках, на поясе — оружие, гранаты, которые раньше
только на плакатах видел. На подходе к зеленой зоне... Я, как оператор-
наводчик, очень внимательно смотрел в прицел... Появляется какая-то чалма...
— Серега, — кричу тому, кто сидит у пушки, — вижу чалму. Что делать?
— Стрелять.
— Так просто стрелять?
— А ты думал. — Дает выстрел.
— Еще вижу чалму... Белая чалма... Что делать?
— Стрелять!!!
Выпустили половину боекомплекта машины. Стреляли из пушки, из пулемета.
— Где ты видел белую чалму? Это сугроб.
— Серега, а твой "сугроб" бегает... Твой снеговик с автоматом...
Соскочили с машины, палили из автоматов.
Убить человека или не убить — так вопрос не стоял. Все время хотелось
есть и спать, все время одно желание — скорее бы это кончилось. Кончить
стрелять, идти... А ехать на раскаленной броне? Дышать едким сухим песком...
Пули свистят над головой, а мы спим... Убить или не убить — это
послевоенные вопросы, психология самой войны проще. Видеть во враге человека
там нельзя. Не смогли бы убивать. Блокируем душманский кишлак... Стоим
сутки, двое... Звереешь от жары, от усталости... И мы становились более
жестокими, чем "зеленые"... Те все-таки свои, они в этих кишлаках росли... А
мы, не задумывались... Чужая жизнь... Нам проще было бросить гранату...
Один раз возвращаемся--семь ребят ранены, двое контужены. Кишлаки вдоль
дороги вымерли: кто в горы ушел, кто в своем дувале отсиживается. Вдруг
выскакивает старая афганка, плачет, кричит, с кулаками бросается на броню...
У нее убили сына... Она нас проклинает... У всех она вызвала одно чувство:
чего это она кричит, грозится — убрать с дороги! Мы ее не убили, а могли
убить. Столкнули в пыль и поехали дальше. Везем семь своих раненых...
Мы мало знали... Мы были солдаты, мы воевали... Наша солдатская жизнь
от афганцев отделена, им запрещалось появляться на территории части. Нам
было известно только, что они нас убивают. А всем хотелось жить. Я допускал,
что меня могут ранить, даже желал быть легко раненым, чтобы полежать,
отоспаться. Но умирать никто не хотел. Когда трое наших солдат зашли в
дукан, перестреляли семью дуканщика, ограбили, начался разбор. Сначала в
части отказывались: это, мол, не мы, не наши. Нам притащили наши пули,
которые извлекли из убитых. Стали искать: кто? Нашли троих: офицера,
прапорщика и солдата. Но помню, когда в роте шел обыск, похищенные деньги,
вещи искали, было чувство унижения: как это из-за них, из-за каких-то убитых
афганцев, обыскивают? Состоялся трибунал. Двоих приговорили к расстрелу --
прапорщика и солдата. Все их жалели. Из-за глупости погибли. Называли это
глупостью, а не преступлением. Убитой семьи дуканщика как бы не
существовало. Все разложено по полочкам--они и мы. Друг и враг. Только
сейчас задумался, когда рассыпался стереотип... А ведь я никогда не мог без
слез читать "Муму" Тургенева!
На войне с человеком что-то происходит, там человек тот и уже не тот.
Разве нас учили: не убий? В школу, в институт приходили участники войны и
рассказывали, как они убивали. У всех были приколоты к праздничным костюмам
орденские планки. Я ни разу не слышал, что на войне убивать нельзя. Судят
только тех, кто убивает в мирное время, они — убийцы, а в войну это
именуется по-другому: "сыновний долг перед Родиной", "святое мужское дело",
"защита Отечества". Нам объясняли, что мы повторяем подвиг солдат Великой
Отечественной. Как я мог усомниться? Нам всегда повторяли: мы самые лучшие,
если мы самые лучшие, то зачем мне самому думать, все у нас правильно. Потом
я много размышлял... Искал собеседника... Друзья говорили: "Ты или сошел с
ума, или хочешь сойти с ума". А я... Меня воспитывала мама, человек сильный,
властный... Никогда не хотел вмешиваться в судьбу...
В "учебке" разведчики из спецназа рассказывали захватывающие истории.
Жестокие и красивые. Хотелось быть сильным, как они. Ничего не бояться.
Наверное, я живу с комплексом неполноценности: люблю музыку, книги, а тоже
хотел бы ворваться в кишлак, перерезать всем горло и легко, с бравадой
хвастаться после. Но я помню другое... Как испытал панический страх...
Ехали... Начался обстрел... Машины остановились. Команда: "Занять оборону!"
Начали спрыгивать... Я встал... А на мое место подвинулся другой... Граната
прямо в него... Чувствую, что лечу с машины плашмя... Медленно опускаюсь,
как в мультике. А куски чужого тела быстрее меня падают... Я лечу почему-то
медленнее... Сознание все это фиксирует, вот что странно... Так, наверное,
можно и свою смерть запомнить, проследить. Забавно... Упал... Как каракатица
сползаю в арык... Лег и поднял вверх раненую руку, потом выяснилось, что был
ранен легко. Но я держал руку и не двигался...
Нет, сильного человека из меня не получилось... Такого, чтобы ворваться
в кишлак, перерезать кому-то горло... Через год я попал в госпиталь. Из-за
дистрофии. Во взводе я оказался один "молодой", десять "дедов" и я один
"молодой". Спал три часа в сутки. За всех мыл посуду, заготавливал дрова,
убирал территорию. Носил воду. Метров двадцать до реки... Иду утром,
чувствую: не надо идти-- там мина! Но так боялся, что меня снова изобьют...
Проснутся: воды нет, умыться нечем... И я пошел и подорвался. Но подорвался,
слава Богу, на сигнальной мине. Ракета поднялась, осветила... Упал,
посидел... Пополз дальше... Хотя бы ведро воды. Даже зубы почистить нечем...
Разбираться не станут, будут бить. За год из нормального парня я превратился
в дистрофика, не мог без медсестры пройти через палату обливался потом.
Вернулся в часть, снова начали бить. Так били, что повредили ногу, пришлось
делать операцию. В госпитале наведался ко мне комбат:
— Кто бил?
Били ночью, но я все равно знал, кто бил. А признаться нельзя, стану
стукачом. Это был закон, который нельзя нарушать.
— Чего молчишь? Скажи кто, под трибунал эту сволочь отправлю.
Я молчал. Власть извне была бессильна перед властью внутри солдатской
жизни, именно эти внутренние законы решали мою судьбу. Те, кто пытался им
противостоять, всегда терпели поражение. Я это видел... Я в свою судьбу не
вмешивался... В конце службы сам пытался кого-то бить... У меня не
получалось... "Дедовщина" не зависит от человека, ее диктует чувство стада.
Сначала тебя бьют, потом ты должен бить. От дембелей я скрывал, что не могу
бить. Меня бы презирали — и те, кого бьют, и те, кто бьет. Приехал домой,
пришел в военкомат, а к ним цинковый гроб привезли... Это был наш старший
лейтенант... В похоронке написано: "Погиб при исполнении интернационального
долга". А я в ту минуту вспомнил, как он напьется, идет по коридору и
разбивает дневальным челюсти... Раз в неделю так развлекался... Не
спрячешься, зубами плевать будешь... Человеческого в человеке грамм и капля
— вот что я понял на войне. Нечего есть — он жестокий, ему плохо — он
жестокий. Так сколько же в нем человека? Один только раз сходил на
кладбище... На плитах: "геройски погиб", "проявил мужество и отвагу",
"исполнил воинский долг". Были, конечно, герои, если слово "герой" брать в
узком смысле, например, в условиях боя прикрыл собой друга, вынес раненого
командира в безопасное место... Но я знаю, что один у нас наркотиками
отравился, другого застрелил часовой, когда он лез в пищевой склад... Мы все
лазили в склад... Мечта — сгущенка с печеньем. Но вы же об этом не
напишете, обязательно вычеркнете. Никто не скажет, что там, под землей,
лежит, какая правда. Живым — ордена, мертвым — легенды, — всем хорошо.
Война эта была, как здешняя жизнь...Все тоже самое, только смерти
больше... Слава Богу, у меня теперь другой мир, и он закрыл тот. Это--мир
книг, музыки, он меня спас. Не там, а здесь стал разбираться: где я был, что
со мной и во мне происходило? Но думаю об этом один, не хожу в "афганские"
клубы. Не представляю, чтобы я пошел в школу и рассказывал о войне, о том,
как из меня, еще несформированного человека, лепили не убийцу, а что-то
такое, что хотело только есть и спать. Я ненавижу "афганцев". Их клубы
похожи на армию. Те же армейские штучки: нам металлисты не нравятся --
пойдем, ребята, набьем им морду! Гомиков отдубасим! Это тот кусок моей
жизни, от которого хочу отделиться, а не слиться с ним. У нас жестокое
общество...Живет оно по жестоким законам... Раньше я этого не замечал.
Однажды в госпитале мы наворовали феназепама... Его применяют при
лечении душевнобольных... Доза — одна-две таблетки... Кто съел десять, кто
— двадцать... В три часа ночи одни пошли на кухню посуду мыть. А она была
чистая. Другие сидели и мрачно играли в карты... Третий нужду справлял на
подушке... Полный абсурд! Медсестра в ужасе убежала. Вызвала караул.
Такой эта война осталась у меня в памяти... Полный абсурд...
Рядовой, оператор-наводчик
— Родила двойню, два мальчика.. Но он у меня один из этой двойни
остался...
До восемнадцати лет, до совершеннолетия, пока не пришла повестка в
армию, стоял на учете в Институте охраны материнства. Разве таких солдат
надо было в Афганистан посылать? Правильно меня соседка упрекала: "Не могла
собрать пару тысяч и дать взятку?" Кто-то дал и спас сына. А моего вместо
него отправили. А я не понимала, что деньгами надо спасать сына, я его душой
спасала.
Приехала к нему на присягу. Вижу: не готов он для войны, растерян. Мы с
ним всегда были откровенны:
— Ты не готов, Коля. Буду просить за тебя.
— Мама, не хлопочи и не унижайся. Ты думаешь, это кого-то тронет, что
я не готов? Кто здесь на эти вещи обращает внимание?
Все-таки добилась приема у командира батальона. Стала просить:
— Сын у меня единственный... Если что-то случится, я не смогу жить. А
он не готов. Вижу: не готов.
Он с участием отнесся:
— Обратитесь в свой военкомат. Если мне пришлют официальную бумагу, я
его в Союзе распределю.
Самолет прилетел ночью, а в девять утра я уже прибежала в военкомат.
Военком у нас товарищ Горячев. Он сидит, разговаривает по телефону. Я стою.
— Что у вас?
Рассказываю. Тут звонок. Он берет трубку, а мне:
— Никаких бумаг писать не буду.
Умоляю, на колени становлюсь. Готова руки ему целовать:
— Он же у меня единственный...
Даже из-за стола не поднялся.
Ухожу и все равно прошу:
— Запишите мою фамилию...
У меня все равно надежда: может, он подумает, может, он посмотрит дело
сына, не каменный же?
Прошло четыре месяца. У них там ускоренные трехмесячные курсы, и сын
уже пишет из Афганистана. Каких-то четыре месяца... Всего одно лето...
Утром иду на работу...Я спускаюсь по лестнице вниз, а они мне
навстречу...Трое военных и женщина. Военные идут впереди, и фуражку каждый
на левой полусогнутой руке несет. Откуда-то я знала, что это траур...Знак
траура....Я тогда не вниз, а наверх побежала. И они, видно, поняли, что это
мать. Они тоже наверх... А я тогда — в лифт и вниз... Мне надо выскочить на
улицу, удрать! Спастись! Ничего не услышать... Ничего! Пока я доехала до
первого этажа — лифт останавливался, заходили люди, — они уже там стоят и
меня ждут. Нажимаю кнопку и вверх... На свой этаж... Слышу, как они
входят... Прячусь в спальне... Они — за мной... Фуражки на руках...
И один из них — военком Горячев... Пока у меня были силы, я, как
кошка, на него бросалась и кричала:
— Вы весь в крови моего сына! Вы весь в крови моего сына!
Он, правда, молчал, я его даже ударить хотела. Он молчал. А потом уже
ничего не помню...
К людям меня потянуло через год. А до этого одна и одна, как
прокаженная. Я была не права: люди не виноваты. Но мне тогда казалось, что
все они виноваты в смерти моего сына: и знакомая продавщица в булочной, и
незнакомый таксист, и военком Горячев, — все виновны. Тянуло меня не к этим
людям, а к таким, как я. Мы на кладбище знакомились, возле могилок. К
вечеру, после работы одна мать с автобуса спешит, другая уже сидит возле
своего камня, плачет, третья ограду красит. Разговоры у нас об одном... О
детях... Только о них и говорим, будто они живые. Я эти разговоры все
наизусть помню...
— Вышла на балкон: стоят два офицера и врач. Зашли в подъезд. Смотрю в
глазок — куда двинутся? Остановились на нашей площадке. Поворачивают
вправо... К соседям?! У них тоже сын в армии... Звонок... Открываю дверь:
"Что, сын погиб?" — "Мужайся, мать..."
— А мне сразу: "Гроб, мать, у подъезда стоит. Где вам его поставить?"
Мы на работу с мужем собирались... Яичница на плите жарилась... Чайник
кипел...
— Забрали, постригли... И через пять месяцев гроб привезли...
— И моего через пять...
— Моего через девять...
— Спрашиваю у того, кто сопровождал гроб: "Есть там что-нибудь?" — "Я
видел, как его в гроб положили. Он там". Смотрю на него, смотрю, он голову
вниз опускает: "Что-то там есть..."
— А запах был? У нас был...
— И у нас был. Даже черви беленькие на пол падали...
— А у меня никакого запаха. Только свежее дерево. Сырые доски...
— Если вертолет сгорел, то их по частям собирают. Руку найдут, ногу...
По часам узнают... По носкам...
— А у нас во дворе гроб час простоял. Сын два метра ростом, десантник.
Привезли саркофаг — деревянный гроб и второй, цинковый... С ним в наших
подъездах не развернешься... Семь мужчин еле подняли...
— Моего восемнадцать дней везли... Их насобирают целый самолет...
"Черный тюльпан"... Сначала на Урал доставили, потом в Ленинград... А после
в Минск...
— Ни единой вещички не вернули. Ну, пусть бы какая-нибудь память... Он
курил, хотя бы зажигалка осталась...
— Хорошо, что не открывают гроб... Мы и не видели, что сделали с
нашими сыновьями. Он у меня всегда живой перед газами. Целенький.
Так и сидим, пока солнце зайдет. Нам там хорошо, потому что детей
вспоминаем.
Сколько мы проживем? С такой болью в душе долго не живут. И с такими
обидами.
В райисполкоме пообещали:
— Дадим вам новую квартиру. Выберете любой дом в нашем районе.
Нашла: кирпич, а не панели, планировка новая и до кладбища удобно
добираться. Без пересадок. Называю адрес:
— Вы что, с ума сошли? То цековский дом, для партийной элиты.
— Так кровь моего сына такая дешевая?
Секретарь парткома в нашем институте хороший человек, честный. Не знаю,
как он попал в ЦК, он пошел за меня просить. Мне он только сказал:
— Ты бы слышала, что они мне говорили. Мол, она горем убита, а ты что?
Чуть из партии не выгнали.
Надо было самой пойти. Что бы они мне ответили?
Буду сегодня у сыночка... Подруг встречу...Мужчины на войне воюют, а
женщины после...Мы после войны воюем...
Мать
— Я был дурак... Восемнадцать лет... Что я понимал? (Напевает).
От Тамбова и до Вены,
От Бордо до Костромы --
Любят женщины военных...
Песня гусара... Я себе нравился в военной форме, мне идет. Мужчина в
военной форме всегда нравится женщинам...Так было сто лет назад, двести...И
сегодня так...
Показывали войну по телевизору, я не отходил. Меня возбуждали выстрелы,
возбуждала смерть, возбуждали, да. Возбуждали — и все тут. Я попал на войну
и первые месяцы хотел, чтоб на моих глазах произошло убийство, и я бы смог
об этом написать другу. Я был дурак... Восемнадцать лет...
Из военной присяги:
"...Я всегда готов по приказу Советского правительства выступить на
защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик, и, как
воин Вооруженных Сил СССР, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с
достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения
полной победы над врагами..."
Афган показался мне раем...Раньше я видел такое только в "Клубе
кинопутешествий"...По телику... Глинобитные дома, чужие птицы. Гирлянды гор.
Гор я никогда не видел. И верблюдов... Увидел, как растут апельсины... Что
мины подвешивают на деревьях, как апельсины (зацепится антенна за ветку --
взрыв), я узнал позже. Поднимается ветер — "афганец", на расстоянии
вытянутой руки мгла, темнота, ты слепой. Принесут кашу, в котелке половина
песка... Через несколько часов — солнышко, горы. Пулеметная очередь или
выстрел из гранатомета, щелчок снайпера. Двоих нет. Постояли, постреляли.
Двинулись дальше. И снова — солнышко, горы. Блеск исчезнувшей в песках
змеи. Рыбий блеск... (Задумывается). Обычно я говорю плохо.
Косноязычно...Сегодня стараюсь...В школе я не был отличником, а на войне не
был героем. Простой городской мальчишка. Вырос во дворе, родителям некогда
было заниматься нашим воспитанием. Росли в школе и во дворе. Я не знаю, как
отвечать на ваши вопросы. Не умею... Я — человек средний, никогда не
задумывался о больших вещах. Одно помню...Даже если рядом свистят пули, что
такое смерть, ты еще не представляешь. Лежит в песке человек, а ты его
зовешь... Ты еще не понял... Внутренний голос подсказывает: "Вот она,
смерть... Вот она какая..." Меня ранили в ногу, не так сильно... Подумал:
"Я, кажется, ранен". С удивлением подумал...Отстраненно... Нога болит, но
еще не верится, что это уже и со мной произошло. Еще новенький, еще хочется
пострелять. Ребята взяли нож, разрезали голенище сапога — мне вену
перебило. Наложили жгут. Больно, но показать, что больно, я не мог, не
уважал бы себя как мужчину.Терпел. Бежал от танка к танку--открытая мишень,
метров сто. Там обстрел, там камни крошатся, но я не могу сказать, что я не
побегу или не поползу. Я бы себя не уважал... Перекрестился — и побежал...
Поковылял... В ботинках кровь, везде кровь. Бой еще продолжался больше часа.
Выехали мы в четыре утра, а бой кончился в четыре часа дня, и мы ничего за
это время не ели. У меня руки были в собственной крови, мне это не мешало,
ел белый хлеб этими руками. Потом мне передали, что мой друг скончался в
госпитале, ему пуля попала в голову. Я представлял, что раз он погиб, то
через несколько дней на вечерней поверке будет так — кто-то, может быть, за
него ответит: "Дашко Игорь погиб при исполнении интернационального долга".
Он тихий был, как и я, не герой, вперед не лез, но все равно его не должны
были сразу забыть, вычеркнуть из списков. Но никто, кроме меня, его уже не
помнил... Я решил проститься с ним... Он лежал в гробу... Я долго смотрел,
вглядывался, чтобы потом вспоминать...
...В Ташкенте...В кассах — билетов нет. Вечером договорились в поезде
с проводниками: дали им по пятьдесят рублей, сели и поехали. Нас было всего
четыре человека в вагоне и два проводника, каждый получил по сто рублей.
Бизнес ребята делали. А нам было наплевать! Мы смеялись беспричинно,
клокотало внутри: "Живые! Живые!"
Дома открыл дверь... Взял ведро и пошел за водой через двор... Через
свой двор!
Военную награду — медаль — вручили в институте. Потом статья в газете
появилась: "Награда нашла героя". Мне смешно, будто меня искали красные
следопыты, и сорок лет после войны прошло. И не говорил я, что мы поехали
туда во имя того, чтобы на афганской земле загорелась заря Апрельской
революции. А написали...
До армии любил охоту. Была мечта: отслужу, уеду в Сибирь и буду там
охотником, егерем. А теперь... Я был дурак... Восемнадцать лет... Но уже на
войне две вещи беспокоили: вернуться домой и никого не убивать. Пошли с
другом на охоту, он застрелил гуся, а потом мы увидели подранка. Я бежал за
ним... Он стрелял... А я бежал, чтобы поймать живого... Я не хотел
убивать...
Я был... Восемнадцать лет... Что я понимал? Я читал много военных
книжек, там красиво написано. А мне рассказать нечего...
(Я собираюсь уже уходить. Неожиданно он открывает холодильник, достает
бутылку водки, наливает полстакана и залпом выпивает).
К с...й матери эту жизнь! Эту войну! Жена сказала: "Ты — фашист!"--и
ушла. Дочку забрала. Все, что я тут плел вам--пшик! Сказка! Я — не знаток
женщин и устройства мира...На войне думал: "Приду — и женюсь". Приехал — и
женился. (Наливает себе еще водки). Водка...Книга и водка...Тут зарыта тайна
русской души, ищите тут основу русского патриотизма. "Ты — фашист!" — и
ушла. Будь прокляты кремлевские мумии!! Им нужна была мировая революция... А
у меня жизнь одна...Одна жизнь! Я помню глаза собаки, которая сидела возле
убитого солдата... Э-э-э...Чертовы мумии! Вчера видел сон... Люди носились
со скоростью снарядов и действовали, как снаряды. Падали бомбы... Я не знаю,
что это за бомбы — все люди мертвые, а автобус и вещи целые...Абсолютно!
Э-э-э... Люблю! Я ее люблю... Других женщин не знал... Плевать мне на войну!
Герои? Герои такие люди, как и остальные: лживые, жадные и выпивохи. Не
придумывайте героев... Не сочиняйте... Про любовь лучше напишите... Чем
пахнет война? Э-э-э...Это запах убийства, а не смерти... Смерть по-другому
пахнет... (Еще наливает водки). Водки даме не предлагаю, а вина, блин, не
имею, вино не употребляю. За любовь! Сами афганцы не боялись смерти...Если
люди не боятся смерти, как им можно угрожать смертью? Мы решили, что если у
них нет в доме туалетов и туалетной бумаги (камешками подтираются), то они
ниже нас. Питекантроп в каждом...В каждом из нас сидит...
Я ей все это рассказывал...Может, зря? Конечно, зря... Надо было в
героя играть... А я рассказывал, что человека убить также просто, как утку
на охоте. Берешь на мушку, выцеливаешь и нажимаешь спусковой крючок. Первое
время, стреляя, я закрывал глаза, а потом смотрел. Пьяный... Могу...
Э-э-э...Скажу... Хотелось все время женщину... Непредсказуемо, блин...
Человек ведет себя на войне непредсказуемо... Если бы я вернулся героем,
жена бы от меня не ушла. Войну проиграли...Страна развалилась... За что
женщинам уважать мужчин?! Блин! Я пьянею... Пардон, мадам писательница.
Хотели правду? Вот вам правда... Умереть легко, жить трудно. Ну, в
смысле.... Ну, как... Лежит убитый, а из кармана выпала куча чеков. На жизнь
собирал, на красивую жизнь. Я был дурак... Дурак... А война... Там много
красивого...Огонь - это красиво... Деревня горит — сгорела, люди убегают и
отвязали, выпустили всех животных. Вернулись... Домов нет... Выбегают им
навстречу животные и люди их обнимают, плачут, зовут по имени: "Ты живая! Ты
живой!" (Пытается поставить стакан прямо, а он падает.) Отставить! Стоять!
Твою мать, стоять!! Пардон, мадам...Я пью, вы сами видите - пью. Буду пить,
пока не забуду... Войну не забуду...Жену... Из малопьющих я... Пьет, а ему
все мало... Вот она и ушла... Пять лет терпела... Я приносил ей цветы, в
каждом кармане по букету подснежников. Самых первых! Я пьяный...Э-э-э...
Гробы были сбиты со щелями, как ящики с фруктами...В казарме... На стене
плакат о нерушимой советско-афганской дружбе...Так!! А, может, она вернется?
Я брошу пить...(Берет в руки бутылку). Книга и водка... Две русских тайны...
Сейчас я много читаю. Когда живешь без любви, появляется много времени. А
телевизор я не люблю...Пишите, мадам...Пишите...А почему бабы про войну
пишут, а где же мужики? Твою мать! Это знание не из книг, не из того, что
видел, оно еще раньше во мне было. Откуда-то. Издалека. Знание про войну...
А про любовь ничего не понимаю, для меня женщина непонятнее
войны...Страшнее...
Рядовой, танкист
— Кто вам сказал, что люди не любят войну? Кто вам это сказал...Это не
правда...
Уехал я в Афганистан не один... Со своей собакой Чарой... Крикнешь:
"Умри!" — и она падает. "Закрой глаза" — и она лапами закрывает морду и
глаза. Если мне не по себе, сильно расстроен, она садилась рядом и плакала.
Первые дни я немел от восторга, что я там. С детства тяжело болел, в армию
меня не брали. Но как это? Парень — и не служил в армии? Стыдно. Будут
смеяться. Армия — школа жизни, там становятся мужчинами. Попал в армию.
Начал писать рапорты, чтобы послали в Афганистан.
— Ты там сдохнешь за два дня, — пугали меня.
— Нет, я должен быть там. — Я хотел доказать, что я такой же, как и
все.
От родителей скрыл, где служу. С двенадцати лет у меня воспаление
лимфоузлов, и они, конечно, созвали бы всех докторов. Написал, что посылают
в ГДР. Сообщил только номер полевой почты, мол, секретная часть, город
назвать нельзя.
Привез с собой собаку и гитару. В особом отделе спросили:
— Как ты сюда попал?
— А вот так... — Рассказываю, сколько рапортов подал.
— Не может быть, чтобы сам. Ты что, сумасшедший?
Никогда не курил. Захотелось закурить.
Увидел первых убитых: ноги отрезаны по самый пах, дыра в голове...
Отошел и упал...Ну, да...Герой! Вокруг песок и песок. Ничего не растет,
кроме верблюжьих колючек. Первое время вспоминал о доме и маму, а потом
мысли только о воде. Пятьдесят градусов выше нуля, кожа плавится на
автомате. Я ходил с красными, обожженными руками. Любимое
воспоминание...Наваждение...Как ходили в Союзе в увольнительную и до
онемения в горле наслаждались сливочным мороженым. После боя запах
жареного... Вот говорят: "Душа! Душа! " На войне душа что-то отвлеченное,там
человек переводится в другое состояние. Сны тяжелые... Просыпался все время
от дикого хохота. Иногда даже кто-то пазовет меня по имени... Открою глаза и
вспоминаю: война! Я — на войне! Утро...Ребята моются, бреются... Шутки,
прибаутки и приколы: налить кому-нибудь в штаны воды... Если в походе, то
сон короткий — два-три часа, самое лучшее попасть в наряд в начале ночи,
так как утром самый крепкий сон. Утренняя смена еще обязана вскипятить чай.
В походе пищу готовили на костре. Походный паек: две двухсотграммовые банки
каши с мясом, маленькая баночка с паштетом, сухари или галеты, две
упаковочки сахара (как в поезде) и два пакетика чая. Изредко выдавали
тушенку, из расчета одна банка на несколько человек. С кем-нибудь
сдруживаешься: в его котелке разогреваем кашу на двоих, в моем — кипятим
чай.
Ночью кто-то стащил автомат убитого... Нашли. Наш солдат. Продал в
дукан за восемьдесят тысяч афгани. Покупки показал: два магнитофона,
джинсовые тряпки. Мы сами его убили бы, растерзали, но он был под стражей.
На суде сидел, молчал. Плакал. В газетах писали о "подвигах". Мы
возмущались. Но загадка: вернулся домой, прошло два года, я читаю газету,
ищу о "подвигах" — и верю.
Там казалось: вернусь домой — все переделаю в своей жизни. Переменю.
Многие возвращаются, разводятся, наново женятся, уезжают куда-нибудь. Кто в
Сибирь строить нефтепроводы, кто в пожарники. Туда, где риск. Уже нельзя
удовлетвориться существованием вместо жизни. Я там видел обожженных ребят...
Сначала они желтые, одни глаза блестят, а кожа слезает — они розовые... А
подъем в горы? Это так: автомат — само собой, удвоенный боекомплект, --
килограммов десять патронов, гранат столько-то килограммов, плюс еще каждому
человеку по мине — это еще килограммов десять, бронежилет, сухпаек, — в
общем, со всех сторон навешано на тебе килограммов сорок, если не больше. У
меня на глазах человек становился мокрым от пота, будто его ливень
исхлестал. Я видел оранжевую корку на застывшем лице убитого... Почему-то
оранжевую...Видел дружбу, трусость...Низость...Но вы, пожалуйста, не бейте
наотмашь...Осторожно с этим...Много сейчас... Хулы много. Но почему никто не
положил партбилет? Никто пулю в лоб себе не пустил, когда мы были там? А вы?
Что делали вы, известная писательница, когда мы были там? ( Хочет закончить
разговор, но потом передумывает).Вы книжку писали...Да? И смотрели
телевизор...
Вернулся... Мать, как маленького, раздела, всего ощупала: "Целенький,
родненький". Сверху целенький, а внутри горит. Все мне плохо: яркое солнце
— плохо, веселая песня — плохо, чей-то смех — плохо. Боялся оставаться
дома один, спал с полуоткрытыми глазами. В моей комнате те же книги, фото,
магнитофон, гитара. Только меня того ...Нет... Через парк пройти не могу --
оглядываюсь. В кафе официант станет за спиной: "Заказывайте". А я готов
вскочить и убежать, не могу, чтобы у меня кто-то за спиной стоял. Увидишь
подонка, одна мысль: "Расстрелять его! ". На войне приходилось делать прямо
противоположное тому, чему нас учили в мирной жизни. А в мирной жизни надо
было забыть все навыки, приобретенные на войне. Я стреляю отлично, прицельно
метаю гранаты. Кому это здесь надо? Там нам казалось, что есть что защищать.
Мы защищали нашу Родину, нашу жизнь. А тут — друг не может одолжить трояк:
жена не разрешает. Разве это друг? И разве мы думали... Мы не готовились
оправдываться...
Я понял: дома мы не нужны. Не нужно то, что мы пережили. Это лишнее,
неудобное. И мы лишние, неудобные. Сразу после Афгана работал слесарем по
ремонту автомобилей, инструктором в райкоме комсомола. Ушел. Везде болото.
Люди заняты заработками, дачами, машинами, копченой колбасой. До нас никому
нет дела. Если бы мы сами не защищали свои права, то это была бы неизвестная
война. Если бы нас не было так много, сотни тысяч, нас замолчали бы, как
замолчали в свое время Вьетнам, Египет... Там мы все вместе ненавидели
"духов". Кого же мне сейчас ненавидеть, чтобы у меня были друзья?
Ходил в военкомат, просился куда-нибудь в "горячую точку"...
Утром просыпаешься и рад, что не помнишь снов. Я никому свои сны не
рассказываю. Но все помню.
Вот один из моих снов...
Как будто я сплю и вижу большое море людей... Все возле нашего дома...
Я оглядываюсь, мне тесно, но почему-то я не могу встать. Тут до меня
доходит, что я лежу в гробу... Гроб деревянный, цинковой обертки на нем нет.
Помню это хорошо...Но я живой, помню, что я живой, но я лежу в гробу.
Открываются ворота, все выходят на дорогу, и меня выносят на дорогу. Толпы
народа, у всех на лицах горе и еще какой-то восторг тайный... Мне
непонятный... Что случилось? Почему я в гробу? Вдруг процессия остановилась,
я услышал, как кто-то сказал: "Дайте молоток". Тут меня настигает мысль: я
вижу сон... Опять кто-то повторяет: "Дайте молоток"... Оно как наяву и как
во сне... И третий раз кто-то сказал: "Подайте молоток". Я услышал, как
хлопнула крышка, застучал молоток, один гвоздь попал мне в палец. Я начал
бить головой в крышку, ногами. Раз — и крышка сорвалась, упала. Люди
смотрят — я поднимаюсь, поднялся до пояса. Мне хочется закричать: больно,
зачем вы меня заколачиваете гвоздями, мне там нечем дышать. Они плачут, но
мне ничего не говорят. Все как немые... На лицах восторг, восторг
тайный...Невидимый... И я его вижу...О нем догадываюсь...И я не знаю , как
мне заговорить с ними так, чтобы они услышали. Мне кажется, что я кричу, а
губы мои сжаты, не могу их раскрыть. Тогда я лег назад в гроб. Лежу и думаю:
они хотят, чтобы я умер, может, я действительно умер, и надо молчать. Кто-то
опять говорит: "Дайте мне молоток...
Рядовой, связист
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
"Не обращайтесь к вызывающим мертвых.
И к волшебникам не ходите..."
"Вначале сотворил Бог небо и землю...
И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день
один.
И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от
воды...
И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.
И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место и да
явится суша. И стало так...
И произвела земля зелень: траву, сеющую семя по роду ее, и дерево,
приносящее плод, в котором семя его по роду его...
И был вечер, и было утро: день третий..."
Что ищу в Священном писании? Вопросы или ответы? Какие вопросы и какие
ответы? Сколько в человеке человека? Одни думают — много, другие утверждают
— мало. Под тоненьким слоем культуры тут же обнаруживается зверь. Так
сколько?
Он мог бы мне помочь, мой главный герой ...Но он давно молчит...
Неожиданно к вечеру--звонок:
— Все глупо было? Да? Так выходит? Понимаешь, что это для меня? Для
нас? Я ехал туда нормальным советским парнем. Родина нас не предаст! Родина
нас не обманет! Нельзя безумному запретить безумие его... Одни говорят — мы
вышли из чистилища, другие — из помойной ямы... Чума на оба ваших дома! Я
жить хочу! Я любить хочу! У меня скоро родится сын... Я назову его Алешкой
— имя погибшего друга. Родится потом девочка, я хочу еще девочку, все равно
будет Алешка...
Мы же не струсили! Не обманули вас! Все, баста! Больше не позвоню...Для
меня эта история кончилась...Я выхожу из нее... Я не застрелюсь и не брошусь
вниз головой с балкона...Я хочу жить! Любить! Я во второй раз выжил...Первый
раз там, на войне...Второй раз - здесь...Здесь тоже было одиноко и
страшно... Все! Прощай!
Он положил трубку.
А я еще долго с ним разговариваю. Слушаю...
Автор
— Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!
Выбейте на камнях, чтобы на века...
Мы еще там гибли, а нас уже здесь судили. Раненых привозили в Союз и
разгружали на задворках аэропорта, чтобы народ не заметил. Не знал...Никто
из вас не задумывался: почему после службы в армии в мирное время молодые
парни возвращаются с орденом Красной звезды и медалями "За отвагу" и "За
боевые заслуги". Привозят гробы и калек. Никто не задавал таких вопросов...
Я не слышал... Я слышал другое... В восемьдесят шестом приехал в отпуск, и у
меня спрашивали: вы там загораете, ловите рыбу, зарабатываете бешеные
деньги? Газеты молчали или врали. Телевидение тоже. Мы — оккупанты, --
пишут теперь. Если мы были оккупантами, почему мы их кормили, раздавали
лекарства? Входим в кишлак — они радуются... Уходим — они тоже радуются...
Я так и не понял, почему они всегда радовались?
Едет автобус... Дети и женщины , даже на крышах сидят. Останавливаем:
проверка! Сухой пистолетный выстрел - мой боец падает лицом в песок...
Переворачиваем его на спину: пуля в сердце попала... Я готов был их всех
гранатометом сечь... Обыскали- пистолета не нашли и никакого другого оружия.
Корзинки с фруктами, медные чайники на продажу. Одни женщины в автобусе и
бачата, как цыганята. А мой боец падает лицом в песок...
Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!
Шли, как обычно... На несколько минут я вдруг потерял дар речи...От
какого-то предчувствия... Хотел крикнуть: "Стой!", а не мог. Я продолжал
идти... Вспышка! На какое-то время...Какой-то миг... Произошла потеря
сознания, а затем — вижу себя на дне воронки... Пополз... Боли не
чувствовал... Не хватало только сил ползти, меня все обгоняли... Метров
четыреста ползти, меня все обгоняли... Метров четыреста ползти... А потом
кто-то первый сказал: "Сядем. Уже в безопасности". Я хотел сесть, как все,
и... тут только увидел, что у меня нет ног... Рванул к себе автомат,
застрелюсь!! У меня выхватили автомат... Кто-то сказал: "Майор без ног...
Мне жалко майора..." Как я услышал слово "жалко", у меня боль пошла по всему
телу... Я услышал такую страшную боль, что стал выть...
У меня до сих пор привычка ходить только по дороге. По асфальту. По
тропинке в лесу не пойду... По траве боюсь ходить... Мягкая весенняя трава
возле нашего дома, а мне все равно страшно. В госпитале те, у кого нет обеих
ног, просились в одну палату. Нас собралось четыре человека... Возле каждой
койки две деревянных ноги, всего восемь деревянных ног... На двадцать третье
февраля, в День Советской Армии, учительница привела к нам девочек-школьниц
с цветами. Поздравить. Они стоят и плачут. Два дня никто в палате к еде не
притрагивался. Молчали.
К одному родственничек заявился, тортом нас угощал:
— Все было зря, ребята! Зря! Но ничего: пенсию дадут, целыми днями
телевизор будете смотреть.
— Пошел ты! — четыре костыля в него полетели.
Одного потом в туалете с петли снял... Обкрутил шею простыней, хотел на
оконной ручке повеситься... Получил письмо от девочки: "Знаешь, "афганцы"
уже не в моде..." А у него двух ног нет...
Над могилами повесьте таблички, выбейте на камнях, что все было зря!
Скажите об этом мертвым...
Майор, командир горнострелковой роты
— Вернулась я оттуда с чувством, что хочу долго сидеть у зеркала... И
расчесывать волосы...
Хочу ребенка родить. Пеленки стирать, слышать детский плач. А врачи не
разрешали: "Сердце ваше не выдержит этой нагрузки". Я не послушала...
Девочку свою рожала тяжело... Делали кесарево сечение, потому что начался
сердечный приступ. "Но никто не поймет, — получила в больнице письмо от
подруги, — что вернулись мы больные. Скажут : мол, это же не ранение..."
И никто, наверное, сейчас не поверит, как все для меня
началось...Весною восемьдесят второго года... Меня, студентку-заочницу
университета (училась на третьем курсе филологического факультета) вызвали в
военкомат:
— Нужны медсестры в Афганистане. Как вы к этому относитесь? Будете
получать там полтора оклада. Плюс чеки.
— Но я учусь. — После окончания медицинского училища я работала
медсестрой, но мечтала о новой профессии — хотела стать учительницей. Одни
сразу находят свое призвание, а я первый раз ошиблась.
— Вы комсомолка?
— Да.
— Подумайте.
— Я хочу учиться.
— Советуем подумать. А нет, позвоним в университет, скажем, какая вы
комсомолка. Родина требует...
В самолете Ташкент — Кабул моей соседкой оказалась девушка, которая
возвращалась из отпуска:
— А утюг ты с собой взяла? Нет? А электрическую плитку?
— Я на войну еду.
— А, понятно, еще одна романтическая дура. Книжек военных
начиталась...
— Не люблю я военные книжки.
— Зачем тогда едешь?
Это проклятое "зачем" будет меня там преследовать все два года.
И правда — зачем?
То, что называлось пересылкой, представляло собой длинный ряд палаток.
В палатке "Столовая" кормили дефицитной гречкой и витаминами "Ундевит".
— Ты — красивая девочка. Зачем ты здесь? — спросил пожилой офицер.
Я расплакалась.
— Кто тебя обидел?
— Вы обидели.
— Я?!
— Вы сегодня пятый, кто меня спрашивает-- зачем я здесь?
Из Кабула в Кундуз — самолетом, из Кундуза в Файзабад — вертолетом. С
кем ни заговорю о Файзабаде: да ты что? Там стреляют, убивают, короче --
прощай! Посмотрела на Афганистан с высоты, большая красивая страна — горы,
как у нас, горные реки, как у нас (я была на Кавказе), просторы, как у нас.
Полюбила!
В Файзабаде я стала операционной сестрой. Мое хозяйство — палатка
"Операционная". Весь медсанбат располагался в палатках. Шутили: "Спустил с
раскладушки ноги — и уже на работе". Первая операция — ранение
подключичной артерии у старой афганки. Где сосудистые зажимы? Зажимов не
хватает. Держала пальцами. Коснулось шовного материала: берешь одну катушку
с шелком, еще одну, и они тут же рассыпаются в пыль. Видно, лежали на
складах еще с той войны, с сорок пятого года.
Но афганку мы спасли. Вечером заглянули с хирургом в стационар. Хотели
узнать, как она себя чувствует? Она лежала с открытыми глазами, увидела
нас... Зашевелила губами... Я думала: она хочет что-то сказать.
Поблагодарить. А она хотела в нас плюнуть... Я тогда не понимала — они
имеют право на ненависть... Почему-то ждала от них любви. Стояла
окаменевшая: мы ее спасаем, а она...
Раненых привозили на вертолетах. Как услышишь гул вертолета, бежишь.
Столбик термометра застывает на отметке сорок градусов...Сорок градусов
выше нуля! Бывало и пятьдесят...В операционной нечем дышать. Салфеткой еле
успеваю вытирать пот хирургам, они стоят над открытыми ранами. Через
трубочку от капельницы, продетую под маску, кто-нибудь из "нестерильных"
медиков дает им попить. Не хватало кровезаменителей. Вызывают солдата. Он
тут же ложится на стол и дает кровь. Два хирурга... Два стола... И я одна
операционная сестра... Ассистировали терапевты. Они понятия не имели о
стерильности. Мотаюсь между двумя столами. Вдруг над одним столом гаснет
лампочка. Кто-то берет и выкручивает ее стерильными перчатками.
— Вон отсюда!
— Ты что?
— Вон!!
На столе лежит человек... У него раскрыта грудная клетка...
— Вон!!!
Сутки за операционным столом стоим, бывало, что и двое. То с боевых
раненых везут, то неожиданно начнутся самострелы — в колено себе выстрелит
или пальцы на руке повредит. Море крови... Не хватало ваты...
Тех, кто решался на самострел, презирали. Даже мы, медики, их ругали. Я
ругала:
— Ребята гибнут, а ты к маме захотел? Коленку он поранил... Пальчик
зацепил... Надеялся, в Союз отправят? Почему в висок не стрелял? Я на твоем
бы месте в висок стреляла.
Клянусь, я так говорила! Мне они тогда казались презренными трусами,
только сейчас я понимаю, что это, может быть, и протест был, и нежелание
убивать. Но это только сейчас я начинаю понимать.
В восемьдесят четвертом... Возвратилась домой... Знакомый парень
нерешительно спросил:
— Как ты считаешь: должны мы там быть?
Я негодовала:
— Если бы не мы, там были бы американцы. Мы - интернационалисты.
Как будто я могла это чем-то доказать.
Удивительно, как мало мы там задумывались. Видели наших ребят,
покореженных, обожженных. Видели их и учились ненавидеть. Думать не учились.
Поднималась на вертолете... Дыхание останавливалось от красоты! У пустыни
своя красота, песок не мертвый, он движется, живет. Расстилались горы,
покрытые красными маками или какими-то неизвестными мне цветами... А я уже
не могла любоваться этой красотой. Всем сердцем уже не могла. Мне больше
нравился май, обжигающий своей жарой, тогда я смотрела на пустую, сухую
землю с чувством мстительного удовлетворения: так вам и надо. Из-за вас мы
тут погибаем, страдаем. Ненавидела!
Дни не помню...Помню раны... Раны огнестрельные, раны минновзрывные...
Вертолеты садятся и садятся. Несут на носилках... Они лежат, прикрытые
простынями, а по белому красные пятна ползут...
Думаю...У себя спрашиваю... Почему я только страшное вспоминаю? Была же
дружба, взаимовыручка. И геройство было. Может, мне мешает та старая
афганка? Сбивает меня... Мы ее спасли, а она хотела в лицо нам плюнуть... Я
потом узнала... Ее привезли из кишлака, через который прошли наши
спецназовцы... Никого живого не осталось, только она одна. Из всего кишлака.
А если с самого начала, то из этого кишлака стреляли и сбили два наших
вертолета. Обгоревших вертолетчиков вилами закололи... А если до самого
конца, до самого... То мы не задумывались: кто первый — кто последний? Мы
лишь своих жалели...
У нас послали на боевые врача. Он первый раз вернулся, плакал:
— Меня всю жизнь учили лечить. А я сегодня убивал... За что я их
убивал?
Через месяц он спокойно анализировал свои чувства:
— Стреляешь и входишь в азарт: на, получай!
Ночью на нас падали крысы... Обтягивали кровати марлевым пологом. Мухи
были величиной с чайную ложку. Привыкли и к мухам. Нет животного
неприхотливее человека. Нет!
Девочки засушивали на память скорпионов. Толстые, большие, они "сидели"
на булавках или висели на ниточках, как брошки. А я занималась "ткачеством".
Я брала у летчиков парашютные стропы и вытягивала из них нити, которые потом
стерилизовала. Этими нитями мы зашивали, штопали раны. Из отпуска везла
чемодан игл, зажимов, шовного материала. Сумасшедшая! Привезла утюг, чтобы
не сушить на себе зимой мокрый халат. И электрическую плитку.
По ночам крутили всей палатой ватные шарики, стирали и сушили марлевые
салфетки. Жили одной семьей. Мы уже предчувствовали, что, когда вернемся,
будем потерянным поколением. Лишними людьми. Когда стали прибывать уборщицы,
библиотекари, заведующие гостиницами, мы сначала недоумевали: для чего
уборщица на два-три модуля или библиотекарь для двух десятков потрепанных
книг? Зачем тысячи женщин на этой войне? Для чего? Ну,
понимаете...Интеллигентно не объясню... На литературном языке...А по
простому, так только для одного... Чтобы мужчины не взбесились...Мы сами
сторонились этих женщин, хотя они ни в чем не были перед нами виноваты.
А я там любила... У меня был любимый человек... Он и сейчас живет... Но
мужа я обманула, когда выходила замуж, я сказала, что того, кого я любила,
убили. Его не убили...Это мы убили нашу любовь...
— А встречалась ли ты с живым "духом"? — спросили у меня дома. — Он,
конечно, с бандитской рожей и кинжалом в зубах?
— Встречала. Красивый молодой человек. Окончил Московский
политехнический институт. А моему младшему брату представлялось что-то
среднее между временем гражданской войны и горцами из "Хаджи-Мурата"
Толстого.
— А почему вы работали по двое-трое суток? Могли отработать восемь
часов и идти отдыхать.
— Вы что! Не понимаете?!
Не понимают... А я знаю, что нигде не буду так необходима, как там.
Хожу на работу, читаю книги, стираю. Слушаю музыку. Но того смысла жизни,
который был там, здесь нет. Тут все в полсилы... В полголоса...
Медсестра
— Родила двоих сыновей, два дорогих мальчика...
Росли: один большой, второй ма...
