Светлана Алексиевич. Цинковые мальчики
страница №10
...раиловский,инвалид Великой Отечественной,
г. Санкт-Петербург
...Прозреть бы раньше...Но кого обвинишь? Разве винят слепого в том,
что он незрячий? Кровью отмыты глаза наши...
Я попал в Афганистан в 1980 году (Джелалабад, Баграм). Военным положено
выполнять приказ.
Тогда, в 83-м, в Кабуле, я впервые услышал: "Надо поднять в воздух всю
нашу стратегическую авиацию и стереть эти горы с лица земли. Сколько уже
наших похоронили — и все без толку!" Это говорил один из моих друзей. У
него, как и у всех, — мать, жена, дети. Значит, мы, пусть мысленно, но все
же лишаем права тех матерей, детей и мужей жить на собственной земле, потому
что "взгляды" не те.
А знает ли мать погибшего "афганца", что такое "объемная" бомба?
Командный пункт нашей армии в Кабуле имел прямую правительственную связь с
Москвой. Оттуда получали "добро" на применение этого оружия. В момент
срабатывания взрывателя первый заряд разрывал газонаполненную оболочку.
Вытекал газ, заполняющий все щели. Это "облако" взрывалось через временной
интервал. Ничего живого не оставалось на этой площади. У человека лопались
внутренности, выскакивали глаза. В 1980 году впервые нашей авиацией были
применены реактивные снаряды, начиненные миллионами мелких иголок. Так
называемые "игольчатые Р.С.". От таких иголок не укроешься нигде — человек
превращается в мелкое сито...
Мне хочется спросить у наших матерей — хоть одна из них поставила себя
рядом с матерью-афганкой? Или она ту мать считает существом более низшего
порядка?
Ужасает только одно: сколько же еще людей передвигается у нас на ощупь,
впотьмах, уповая на свои чувства, не пытаясь думать и сопоставлять!
Проснувшиеся ли мы до конца люди, да и люди ли мы с вами, если до сих
пор учимся пинать разум, открывающий нам глаза?
А. Соколов,
майор, военный летчик
...А некоторые из высокопоставленных лжецов не теряют надежды
использовать ту же ложь для возврата прежних милых для них времен. Так, в
газете "День" генерал В. Филатов в своем обращении к воинам-афганцам
изрекает: "Афганцы! В час Маузера сработаем, как в Афганистане... Там вы
сражались за Родину на южном направлении... Теперь за Родину надо сражаться,
как в 1941 году, на своей территории". ("Литературная газета" от 23.09.1992
г.).
Этот час Маузера дал о себе знать ... — 4 октября в Москве у стен
Белого дома. Но кто знает, не будет ли попытки реванша? Да, справедливость
требует Суда. Суда чести над инициаторами и вдохновителями афганского
преступления — над мертвыми и живыми. Он нужен не для разжигания страстей,
а как урок на будущее для всех, кто придумает новые авантюры от имени
народа. И как моральное осуждение уже совершенных злодеяний. Он нужен, чтобы
развеять лживую версию о виновности за афганские преступления только верхней
пятерки: Брежнева, Громыко, Пономарева, Устинова, Андропова. Потому что были
заседания Политбюро, секретариатов, пленум ЦК КПСС, закрытые письма для всех
членов КПСС. Но не было среди этих участников и слушателей ни одного
возражающего...
Суд нужен, чтобы пробудить наконец совесть у тех, кто получал награды,
офицерские и генеральские чины и звания, гонорары и почет за кровь невинных
миллионов людей, за ложь, к которой так или иначе мы все оказались
причастны...
А. Соломонов,
доктор технических наук, профессор,
г. Минск
Говоря словами Солженицына, мир, — это не просто отсутствие войны, но
прежде всего отсутствие насилия над человеком. Не случайно, что именно
сейчас, когда наше посттоталитарное общество захвачено безумием
политического, религиозного, национального, в том числе вооруженного,
насилия, писателю предъявлен счет за правду о войне в Афганистане. Думается,
что скандал, разжигаемый вокруг "Цинковых мальчиков", — это попытка
восстановить в сознании людей коммунистические "мифы о самих себе". За
спинами истцов видятся другие фигуры: те, кто на Первом съезде народных
депутатов СССР не давал А.Д. Сахарову говорить о бесчеловечности этой войны,
те, кто все еще рассчитывает вернуть ускользающую из рук власть и держать ее
силой...
Эта книга ставит вопрос о праве жертвовать человеческими жизнями,
прикрываясь речами о суверенности и великодержавности. За какие идеи сегодня
гибнут простые люди в Азербайджане, Армении, Таджикистане, Осетии?
Между тем по мере роста лжепатриотических идей, основанных на насилии,
мы становимся свидетелями нового возрождения духа милитаризма, возбуждения
инстинктов агрессии, преступной торговли оружием под сладкие речи о
демократической реформе в армии, о военном долге, о национальном
достоинстве. Трескучие фразы ряда политиков в защиту революционного и
военного насилия, близкие идеям итальянского фашизма, немецкого
национал-социализма и советского коммунизма, порождают идейную сумятицу в
умах, готовят почву для роста нетерпимости и враждебности в обществе.
Ушедшие с политической арены духовные отцы таких политиков умели
манипулировать человеческими страстями и вовлекали своих сограждан в
братоубийственные распри. Конечно, их последователям очень хочется устроить
процесс над идеями ненасилия и сострадания. Следует вспомнить, что в свое
время Лев Толстой, проповедовавший отказ от службы в армии, не был привлечен
к суду за антивоенную деятельность. Нас же опять хотят вернуть в эпоху,
когда губили все самое честное.
В судебном процессе над С. Алексиевич можно усмотреть спланированное
наступление антидемократических сил, которые под видом отстаивания чести
армии борются за сохранение отталкивающей идеологии, привычной лжи... Идея
ненасильственной альтернативы, которую защищают книги Светланы Алексиевич,
живет в сознании людей, хотя официально эта идея не признана, а понятие
"непротивление злу насилием" до сих пор осмеивается. Но, повторяем:
нравственные перемены в жизни общества связаны прежде всего с формированием
самосознания, основанного на принципе "Мир без насилия". Те, кто хочет суда
над Светланой Алексиевич, толкают общество во враждебность, в хаос
самоистребления.
Члены Российского общества мира:
Р. Илюхина, доктор исторических наук,
зав группой "Идеи мира в истории"
Института Всеобщей истории Российской
академии наук
А. Мухин, председатель Инициативной группы
содействия альтернативной службе
О. Постникова, литератор, член Движения
"Апрель"
Н. Шелудякова, председатель организации
"Движение против насилия"
Литератору нельзя быть судьей и палачом — таковых на Руси и без того
было в достатке... Это выражение Чехова невольно вспомнилось в связи с
окололитературным скандалом вокруг книги Светланы Алексиевич "Цинковые
мальчики" и одновременно развернутой против "афганцев", их родителей
кампании в республиканской и московской прессе и даже забугорных
радиостанциях...
Да, война есть война. Она всегда жестока и несправедлива в отношении к
человеческой жизни. В Афганистане подавляющая часть солдат и командиров,
верных присяге, исполняла свой долг. Потому что приказ был отдан законным
правительством от имени народа. К сожалению, к стыду нашему, были отдельные
командиры и солдаты, которые совершали преступления, были и те, кто убивал и
грабил афганцев. кто (таких единицы — но были) убивал своих товарищей и с
оружием уходил на сторону душманов, воевал в их рядах.
Могу привести целый ряд других преступлений, совершенных нашими людьми,
но когда некоторые писатели и журналисты сравнивают "афганцев" с фашистами,
тут же возникает целый ряд вопросов. Может, эти господа могут
продемонстрировать миру приказы правительства о строительстве нашей армией в
Афганистане концлагерей, об уничтожении целого народа, сожжении в газовых
печах миллионов людей, как это делали немцы? Или у вас, господа, есть
документы, свидетельствующие, что за одного убитого советского солдата
уничтожались сотни мирных людей, как это делали гитлеровцы в Белоруссии? Или
можете доказать, что наши врачи забирали у афганских детей кровь для своих
раненых, как это делалось немецкими оккупантами?
Кстати, у меня есть списки тех советских солдат и офицеров, которые
были осуждены за преступления, совершенные против афганских граждан. Может,
вы, господа, предъявите такие списки на немцев или назовете хотя бы
одного-двух, кто был осужден во время оккупации нашей страны за то, что
совершил преступление в отношении мирного населения?
Слов нет, решение тогдашнего советского правительства о вводе войск в
Афганистан было преступным в первую очередь в отношении своего народа. Но,
говоря о наших военнослужащих, которых при молчаливом согласии народа и
вашем тоже, господа, направили в пекло выполнять воинский долг, надо быть
корректным. Клеймить стоит тех, кто принимал решения, кто, имея вес в
обществе, молчал...
Унижая матерей погибших солдат, защитники Алексиевич кивают на Америку
— страну великой демократии! Там, дескать, нашлись силы выступить против
войны во Вьетнаме.
Но ведь любой читающий газеты человек знает, как поступила Америка. Ни
американский конгресс, ни американский сенат не принимали резолюций,
осуждающих войну во Вьетнаме. Никто в Америке не позволил и не позволит
бросить бранное слово в адрес президентов Кеннеди, Джонсона, Форда, Рейгана,
посылавших американских солдат на бойню.
Через Вьетнам прошло около трех миллионов американцев... Вьетнамские
ветераны входят в высшие круги политической и военной элиты страны... Любой
американский школьник может купить знаки отличия воинских частей, воевавших
во Вьетнаме...
Интересно, что произошло бы с радио "Свобода", которое защищает
Алексиевич, если бы его сотрудники не белорусских граждан, а своих --
президентов, участников войны во Вьетнаме — называли преступниками и
убийцами? Чужих, естественно, можно, тем более когда есть доброхоты, которые
за доллары и марки готовы и отца родного...
Н. Чергинец,
генерал-майор милиции, бывший военный
советник в Афганистане, председатель
Белорусского союза ветеранов войны
в Афганистане
"Советская Белоруссия", 16 мая 1993 г.
...То, что знаем мы, бывшие там, не знает никто, разве только наши
начальники, чьи приказы мы выполняли. Теперь они молчат. Молчат о том, как
нас учили убивать и "шмонать" убитых. Молчат о том, как уже перехваченный
караван делился между вертолетчиками и начальством. Как каждый труп душмана
(так мы тогда их называли) минируется, чтобы тот, кто придет хоронить
(старик, женщина, ребенок), тоже нашел свою смерть рядом с близким, на своей
родной земле. И о многом другом они молчат. Мне довелось служить в
воздушно-десантном батальоне специального назначения. У нас была узкая
специальность — караваны, караваны и еще раз караваны. В большинстве своем
караваны шли не с оружием, а с товарами и наркотиками, чаще всего ночью.
Наша группа — двадцать четыре человека, а их иногда за сотню переваливает.
Где уж думать, кто там мирный караванщик, торговец, закупивший в Пакистане
товар и мечтающий его выгодно продать, кто переодетый душман. Я каждый бой
помню, каждого "своего" убитого помню — и старика, и взрослого мужчину, и
мальчишку, корчащегося в предсмертной агонии... и того в белой чалме, с
исступленным воплем "Аллах акбар" спрыгнувшего с пятиметровой скалы, перед
этим смертельно ранившего моего друга... На моей тельняшке остались его
кишки, а на прикладе моего АКМСа его мозги... По полгруппы нашей оставляли
мы на скалах... Не всех имели возможность вытащить из расщелин... Их
находили только дикие звери... А мы сочиняли их родителям якобы совершенные
ими "подвиги". Это восемьдесят четвертый год...
Да, нас нужно судить за содеянное, но вместе с пославшими нас туда,
заставившими с именем Родины и согласно присяге выполнять работу, за которую
в сорок пятом судили всем миром фашизм...
Без подписи
Проходят годы...И вдруг выясняется, что людям мало того, что им
оставляет история. Та история, к которой мы привыкли, где есть имена, даты,
события, есть факты и их оценка, но не остается места для человека. Для того
самого конкретного человека, который был не просто участником этих событий,
некой статистической единицей, а представлял из себя определенную личность,
был наполнен эмоциями и впечатлениями, историей, как правило, не
фиксируемыми...
Я не помню, когда вышла книга Светланы Алексиевич "У войны не женское
лицо" — лет пятнадцать прошло уже, наверное, но я и сейчас зримо
представляю потрясший меня эпизод. На марше женский батальон, жара, пыль, а
в пыли — то здесь, то там пятна крови, — для женского организма нет
перерывов даже на войне.
Какой историк оставит нам такой факт? И сколько рассказчиков должен
пропустить через себя писатель, чтобы выудить его из несметного числа
фактов, впечатлений?
Или еще... После маршевого броска женский батальон оказывается на
берегу реки. Возможность обмыться — одно из счастливых мгновений для женщин
на войне. Весь батальон бросается в воду, но тут неожиданно появляются
немецкие самолеты... Никто из женщин не вылез из воды, не бросился прятаться
за деревьями... То, что было бы абсолютно нормальным для мужчин. После
бомбежки — десятки раненых и убитых девушек. Для них быть чистой, красивой,
чувство стыда из-за неудобство мужского быта войны оказались сильнее страха
смерти.
И мне этот факт рассказывает больше о психологии женщин на войне, чем
целый исторический военный том.
...И как бы близко от нас ни были события — афганской войны,
чернобыльской трагедии, московских путчей, таджикских погромов, — но вдруг
выясняется, что все они уже стали достоянием истории, и уже новые катаклизмы
приходят им на смену, и к ним, новым, уже приковано внимание общества. И
уходят свидетельства, потому что человеческая память, оберегая нас,
старается затушевать те эмоции и воспоминания, которые мешают человеку жить,
лишают его сна и покоя. А потом уходят и сами свидетели...
Ах, как не хочется многим "удельным князьям" канувшего в лету режима
признать. что и над ними есть суд — и суд людей, и суд истории! Ах, как не
хочется им верить, что наступили времена, когда любой "щелкопер и
бумагомаратель" может позволить себе поднять руку на "светлое прошлое",
"очернить и унизить" его, подвергнут сомнению "великие идеалы"! Ах, как
мешают им книги, наполненные показаниями последних свидетелей!
Можно дезавуировать генерала КГБ Олега Калугина: генералами КГБ просто
так не становятся. Но невозможно дезавуировать показания сотен простых
смертных — афганцев, чернобыльцев, жертв межэтнических конфликтов, беженцев
из "горячих точек"... Зато можно "прижучить", "поставить на место",
"заткнуть рот" журналисту, писателю, психологу, собравшему эти свидетельские
показания...
Нам, конечно, не привыкать. Судили уже Синявского с Даниэлем,
подвергали анафеме Бориса Пастернака, смешивали с грязью Солженицына и
Дудинцева.
Ну, замолчит и Светлана Алексиевич. Ну, перестанут появляться
свидетельства жертв нашего преступного века. А что же останется нашим
потомкам? Слащавое сюсюканье любителей победных реляций? Барабанный бой
вперемежку с бравурными маршами? Так ведь это уже все было. Через это мы уже
прошли...
Я. Басин, врач,
Газета "Добрый вечер", 1 декабря 1993 г.
С этими словами я хотел выступить в суде... Я причислял себя к тем, кто
не принял книгу Светланы Алексиевич "Цинковые мальчики". На суде я должен
был стать защитником Тараса Кецмура...
Исповедь бывшего врага, — так можно теперь это назвать...
Я внимательно слушал все, что два дня говорилось в зале суда, в
кулуарах и подумал. что мы совершаем святотатство. За что мы терзаем друг
друга? Во имя Бога? Нет! Мы разрываем его сердце. Во имя страны? Она там не
воевала...
В сконцентрированном виде Светлана Алексиевич описала афганскую
"чернуху", и любой матери невозможно поверить, что на подобное был способен
ее сын. Но я скажу больше: описанное в книге лишь цветочки по сравнению с
тем, что бывает на войне, и каждый, кто действительно воевал в Афганистане,
положа руку на сердце сможет подтвердить это. Сейчас мы находимся перед
жестокой реальностью: ведь мертвые сраму не имут, и, если этот срам был на
самом деле, его должны принять на себя живые. Но живые — это мы! И тогда
оказываемся, что мы были крайними на войне, то есть, кто выполнял приказы,
оказываются крайними теперь, когда приходится отвечать за все последствия
войны! Поэтому было бы справедливее, если бы книга такой силы и таланта
появилась не о мальчиках, а о маршалах и кабинетных начальниках, посылавших
ребят на войну.
Я спрашиваю себя: должна ли была Светлана Алексиевич написать об ужасах
войны? Да! А должна ли мать вступиться за своего сына? Да! И должны ли
"афганцы" вступиться за своих товарищей? И опять — да!
Конечно, солдат всегда грешен, на любой войне. Но на страшном суде
Господь первым простит солдата...
Правовой выход из этого конфликта найдет суд. Но должен быть и
человеческий выход, который заключается в том, что матери всегда правы в
любви к сыновьям; писатели правы, когда говорят правду; солдаты правы, когда
живые защищают мертвых.
Вот что столкнулось на самом деле на этом гражданском процессе.
Режиссеров и дирижеров, политиков и маршалов, организовавших эту войну,
в зале суда нет. Здесь одни пострадавшие стороны: любовь, которая не
приемлет горькую правду о войне; правда, которая должна быть высказана,
несмотря ни на какую любовь; честь, не приемлющая ни любви, ни правды,
потому что помните: "Жизнь я могу отдать Родине, но честь — никому" (кодекс
русских офицеров).
Божье сердце вмещает все: и любовь, и правду, и честь, но мы не боги, и
этот гражданский процесс хорош только тем, что способен людям возвратить
полноту жизни.
Единственное, в чем я могу упрекнуть Светлану Алексиевич — это не в
том, что она исказила правду, а в том, что в книге практически нет любви к
юности, брошенной на заклание дураками, организовавшими афганскую войну. И
удивительно для меня самого, как "афганцы", смотревшие в глаза смерти, сами
боятся своей правды об афганской войне. Должен же найтись хоть один
"афганец", который скажет, что мы давно не серая, однородная масса, и слова
Тараса Кецмура, когда он говорил, что не осуждает войну — это не наши
слова, он не говорит это за всех нас...
Я не осуждаю Светлану за то. что книга помогла обывателю узнать
афганскую "чернуху". Я не осуждаю ее даже за то, что после прочитанного к
нам относятся гораздо хуже. Мы должны пройти через переосмысление нашей роли
в войне как орудия убийства, и если есть в чем каяться, то покаяние должно
прийти к каждому человеку.
Суд, вероятно. будет продолжаться долго и мучительно. Но в моей душе он
завершен...
Павел Шетько,
бывший "афганец"
Из стенограммы заключительного судебного заседания
8 декабря 1993 г.
Состав суда: судья И.Н. Жданович, народные заседатели Т.В. Борисевич,
Т.С. Сороко.
Истцы: И.С. Галовнева, Т.М. Кецмур.
Ответчица: С.А. Алексиевич.
Из выступления С. Алексиевич, автора "Цинковых мальчиков"
(Из того, что было сказано и что не дали сказать)
Я до конца не верила, что этот суд состоится, как не верила до
последнего мгновения, что у Белого дома начнут стрелять...
Уже физически не могу видеть ожесточенные яростные лица. И я б не
пришла в этот суд, если бы здесь не сидели матери, хотя я знаю: это не они
со мной судятся, а судится со мной бывший режим. Сознание — не партбилет,
его не сдашь в архив. Поменялись наши улицы. вывески на магазинах и названия
газет, а мы — те же. Из соцлагеря. С прежним лагерным мышлением...
Но я пришла поговорить с матерями. У меня все тот же вопрос, что и в
моей книге: кто же — мы? Почему с нами можно делать все, что угодно?
Вернуть матери цинковый гроб, а потом убедить ее подать в суд на писателя,
который написал, как не могла она своего сына даже поцеловать в последний
раз и обмывала в травах, гладила цинковый гроб... Кто же мы?
Нам внушили, с детства заложили в генах любовь к человеку с ружьем. Мы
выросли словно бы на войне, даже те, кто родился через несколько десятилетий
после нее. И наше зрение устроено так, что до сих пор, даже после
преступлений революционных чрезвычаек, сталинских заградотрядов и лагерей,
после недавнего Вильнюса, Баку, Тбилиси, после Кабула и Кандагара, человека
с ружьем мы представляем солдатом 45-го, солдатом Победы. Так много написано
книг о войне, так много изготовлено человеческими же руками и умом оружия,
что мысль об убийстве стала нормальной. Лучшие умы с детской настойчивость
задумываются над тем, имеет ли право человек убивать животных, а мы, мало
сомневаясь или наскоро соорудив политический идеал способны оправдать войну.
Включите вечером телевизор, и вы увидите, с каким тайным восторгом несем мы
героев на кладбище. В Грузии, Абхазии, в Таджикистане... И снова ставим на
их могилах памятники, а не часовни...
Невозможно у мужчин безнаказанно забрать эту самую любимую... самую
дорогую игрушку — войну. Этот миф... Этот древний инстинкт...
Но я ненавижу войну и саму мысль о том, что один человек имеет право на
жизнь другого человека.
Недавно мне один священник рассказал, как бывший фронтовик, уже старый
человек, принес в церковь свои награды. "Да, — сказал он, — я убивал
фашистов. Защищал Родину. Но перед смертью я все равно хочу покаяться за то.
что убивал". И оставил свои награды в церкви, а не в музее. Мы же воспитаны
в военных музеях...
Война — тяжелая работа и убийство, но по прошествии лет вспоминается
тяжелая работа, а мысль об убийстве отодвигается. Разве можно это придумать:
эти подробности, чувства. Их страшное разнообразие в моей книге.
Все чаще думаю: после Чернобыля, Афгана, после событий у Белого дома...
— мы не равны тому, что с нами происходит. Не прорабатываем свое прошлое,
всегда все--жертвы. Может быть, поэтому оно с нами и происходит?
Когда-то, несколько лет назад, а точнее, четыре года назад, мы думали
одинаково: я, многие матери, присутствующие сейчас в этом зале, солдаты,
вернувшиеся с чужой афганской земли. В моей книге "Цинковые мальчики"
материнские рассказы-молитвы — самые печальные страницы. Матери молятся о
своих погибших сыновьях...
Почему же сейчас мы сидим в суде друг против друга? Что же произошло за
это время?
За это время исчезла с карты мира, из истории страна, коммунистическая
империя, которая их туда послала убивать и умирать. Ее нет. Войну сначала
робко назвали политической ошибкой, а затем преступлением. Все хотят забыть
Афганистан. Забыть этих матерей, забыть калек... Забвение — это тоже форма
лжи. Матери остались один на один с могилами своих мальчиков. У них даже нет
утешения, что смерть их детей не бессмысленна. Какие бы оскорбления и
ругательства я сегодня ни слышала, я говорила и повторю, что преклоняюсь
перед матерями. Преклоняюсь и за то, что, когда Родина бросила в бесчестье
имена их сыновей, они стали их защитниками. Сегодня только матери защищают
погибших мальчиков... Другой вопрос — от кого они их защищают?
И их горе — превысит любую правду. Говорят, что молитва матери и со
дна моря достает. В моей книге она достает их из небытия. Они — жертвы на
алтаре нашего тяжелого прозрения. Они — не герои, они мученики. Никто не
смеет бросить в них камень. Мы все повинны, мы все причастны к той лжи, --
об этом моя книга. Чем опасен любой тоталитаризм? Он всех делает
соучастниками своих преступлений. Добрых и злых, наивных и прагматичных...
Молиться надо за этих мальчиков, а не за идею, жертвами которой они стали. Я
хочу матерям сказать: не мальчиков своих вы здесь защищаете. Вы защищаете
страшную идею. Идею-убийцу. Это я хочу сказать и бывшим солдатам-афганцам,
которые пришли сегодня в суд.
За спинами матерей я вижу генеральские погоны. Генералы возвращались с
войны со Звездами Героев и с большими чемоданами, одна из матерей, сидящая
здесь в зале, рассказывала мне, как ей вернули цинковый гроб и маленький
черный саквояж, где лежала зубная щетка и плавки сына. Все, что ей осталось.
Все, что он привез с войны. Так от кого вы должны были бы защищать своих
сыновей? От правды? Правда в том, как умирали ваши мальчики от ран, потому
что не было спирта и лекарств, их продавали в дуканы, как кормили мальчишек
ржавыми консервами пятидесятых годов, как даже хоронили их в старом, времен
Отечественной, обмундировании. Даже на этом экономили. Я не хотела бы это
вам говорить у могил... Но приходится...
Вы слышите: везде стреляют, снова кровь. Какое же оправдание крови вы
ищете? Или помогаете искать?
Тогда, пять лет назад, когда еще правила компартия, КГБ, — я, чтобы
уберечь героев своей книги от расправы, иногда меняла имена, фамилии. Я
защищала их от режима. А сегодня должна защищаться от тех, кого недавно
защищала.
Что я должна отстаивать? Свое писательское право видеть мир таким, как
я его вижу. И то, что я ненавижу войну. Или я должна доказывать, что есть
правда и правдоподобие, что документ в искусстве — это не справка из
военкомата и не трамвайный билет. Те книги, которые я пишу, — это своего
рода проза. Это — документ и в то же время мой образ времени. Я собираю
подробности, чувства не только из отдельной человеческой жизни, но и из
всего воздуха времени, его пространства, его голосов. Я не выдумываю, не
домысливаю, а организовываю материал в самой действительности. Документ --
это и то, что мне рассказывают, документ, часть его-- это и я, как художник
со своим мировоззрением, ощущением.
Я пищу, записываю современную, текущую историю. Живые голоса, живые
судьбы. Прежде чем стать историей, они еще чья-то боль, чей-то крик, чья-то
жертва или преступление. Бессчетное количество раз я задаю себе вопрос: как
пройти среди зла, не увеличивая в мире зла, особенно сейчас, когда зло
принимает какие-то космические размеры? Перед каждой новой книгой я
спрашиваю себя об этом. Это уж — моя ноша. И моя судьба.
Писательство — судьба и профессия, в нашей несчастной стране это даже
больше судьба, чем профессия. Почему суд два раза отклоняет ходатайство о
литературной экспертизе? Потому что сразу бы стало ясно — тут нет предмета
суда. Судят книгу, судят литературу, предполагая, что раз это документальная
литература, то ее можно каждый раз переписать заново, ублажая сиюминутные
потребности. Не дай Бог, если бы документальные книги правили пристрастные
современники. Нам бы остались лишь отзвуки политических борений и
предрассудков вместо живой истории. Вне законов литературы, вне законов
жанра творится примитивная политическая расправа, низведенная уже на
бытовой, я бы даже сказала, коммунальный уровень. Слушая этот зал, я часто
ловила себя на мысли: кто же решается нынче звать толпу на улицу, толпу,
которая не верит уже никому — ни священникам, ни писателям, ни политикам?
Она хочет только расправы и крови... И подвластна лишь человеку с ружьем...
Человек с пером, вернее, с авторучкой, а не автоматом Калашникова ее
раздражает. Меня учили здесь, как надо писать книги. Толпа у нас
всесильна...
Те, кто позвал меня в суд, отказываются от того, что говорили несколько
лет назад: тех же слова, те же знаки, но поменялся в их сознании шифровой
ключ, и они уже читают прежний текст иначе, или вообще его не узнают.
Почему? Да потому, что им не нужна свобода... Они не знают, что с ней
делать...
Я хорошо помню, какой была Инна Сергеевна Галовнева, когда мы
встретились, я полюбила ее. За боль, за правду. За измученное сердце. А
сейчас — это уже политик, официальное лицо, председатель клуба матерей
погибших солдат. Это уже другой человек, от прежнего — у него только
собственное имя и имя погибшего сына, которого она второй раз принесла в
жертву. Обрядовое жертвоприношение. Мы — рабы, мы — романтики рабства.
У нас свои представления о героях и мучениках. Если бы здесь речь шла о
чести и достоинстве, то мы встали бы и молчали перед памятью почти двух
миллионов погибших афганцев... Погибших там, на своей земле...
Сколько можно задавать этот вечный наш вопрос: кто виноват? Мы виноваты
— ты, я, они. Проблема в другом — в выборе, который есть у каждого из нас:
стрелять или не стрелять, молчать или не молчать, идти или не идти?
Спрашивать надо у себя. Каждый пусть спросит у себя... Но нет этого опыта
войти в себя, вовнутрь себя...Найти ответы самому... Привычнее бежать на
улицу под знакомые красные знамена. Не умеем жить без ненависти и борьбы...
Я хочу просить прощения у матерей за то, что вольно или невольно мы
всегда причиняем друг другу боль. Все люди. Слишком несовершенен мир, в
котором мы живем.
Но лучше бы нам встретиться не в суде... Мы спросили бы себя: чем жить
сейчас — памятью или верой? Я бы задала себе вопрос, который сейчас
неотступен: есть ли пределы, до которых можно идти в правде? Нет ли там
где-то роковой черты...
Тарас Кецмур, не тот, что сидит сейчас в зале, а тот, каким он вернулся
с войны, так об этом сказал... Сказал тогда... Я зачитаю вам из книги?
"Как будто я сплю и вижу большое море людей... Все возле нашего дома...
Я оглядываюсь, мне тесно, но почему-то не могу встать. Тут до меня доходит,
что я лежу в гробу, гроб деревянный. Помню это хорошо. Но я живой, помню,
что я живой, но я лежу в гробу. Открываются ворота, все выходят на дорогу и
меня выносят на дорогу. Толпы народа, у всех на лице горе и еще какой-то
восторг тайный, мне непонятный. Что случилось? Почему я в гробу? Вдруг
процессия остановилась, я услышал, как кто-то сказал: "дайте молоток". Тут
меня пробила мысль — я вижу сон. Опять кто-то повторяет: "дайте молоток".
Оно как наяву и как во сне. И третий раз кто-то сказал "Подайте молоток". Я
услышал, как хлопнула крышка, застучал молоток, один гвоздь попал мне в
палец. Я начала бить головой в крышку, ногами. Раз — и крышка сорвалась,
упала. Люди смотрят — я поднимаюсь, поднялся до пояса. Мне хочется
закричать: больно, зачем вы меня заколачиваете гвоздями, мне там нечем
дышат. Они плачут, но мне ничего не говорят. Все как немые. И я не знаю, как
мне заговорить с ними так, чтобы они услышали. Мне кажется, что я кричу, а
губы мои сжаты, не могу их раскрыть. Тога я лег в гроб. Лежу и думаю: они
хотят, чтобы я умер, может, я действительно умер и надо молчать. Кто-то
опять говорит: "Дайте мне молоток".
И это он не опроверг... И это защитит его честь и достоинство на
главном Суде... И меня тоже...
Из разговоров в зале суда
— Вы говорите, что это коммунисты...Генералы...Закулисные
режиссеры...А они? А они сами? Обманутые и желающие обманываться. Кто-то
виноват, а не они. Психология жертвы. А жертве всегда нужен тот, кого бы она
могла обвинять. У нас еще не стреляют, но у всех раздуваются ноздри, как от
запаха крови. И не коммунизм, не "святая идея" стучит в их сердца, а "жажда
равенства": если нищие, то чтобы все, если несчастные, то тоже все.
— У нее миллионы, два "мерседеса"... По заграницам разъезжает...
— Писатель пишет книгу два-три года, а получает за нее сегодня
столько, сколько мальчишка, водитель троллейбуса, за два месяца. Откуда вы
взяли эти "мерседесы"?
— По заграницам ездит...
— А твой личный грех? Ты мог стрелять и мог не стрелять. Что?
Молчишь...
— Народ унижен, нищ. А совсем недавно были великой державой. Может, мы
такими и не были, но сами считали себя великой державой по количеству ракет
и танков, атомных бомб И верили. что живем в самой лучшей, самой
справедливой стране. А вы нам говорите, что мы жили в другой стране --
страшной и кровавой. Кто вам это простит? Вы наступили на самое больное...
На самое глубинное...
— Мы все были к этому обману причастны... Все...
— Вы делали то же, что и фашисты! А хотите быть героями... В придачу
еще холодильник и мебельный гарнитур без очереди получить...
— Они — муравьи, они не знают, что есть пчелы и птицы. И они хотят
всех сделать муравьями. Разный уровень сознания...
— А что вы хотите после всего?
— После чего?
— После крови... Я имею в виду нашу историю. После крови люди могут
ценить только хлеб... Все остальное для них не имеет цены... Сознание
разрушено...
— Молиться надо. Молиться за палачей своих. За мучителей.
— Ей доллары заплатили... И она льет на нас грязь... На наших детей...
— Не разберемся с прошлым, оно аукнется в будущем. И новый обман, и
новая кровь...Прошлое еще впереди...
Из решения суда
РЕШЕНИЕ
ИМЕНЕМ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ
Народный суд Центрального района г. Минска в составе
председательствующего Ждановича И.Н., народных заседателей Борисевич Т. В.,
Сорока Т.С., при секретаре Лобынич И.Б. рассмотрел в открытом заседании 8
декабря 1993 года дело по иску Кецмура Тараса Михайловича и Галовневой Инны
Сергеевны к Алексиевич Светлане Александровне и редакции газеты
"Комсомольская правда" о защите чести и достоинства.
...Заслушав стороны, исследовав материалы дела, суд считает, что
исковые заявления подлежат удовлетворению частично.
Согласно ст. 7 ГК Республики Беларусь гражданин или организация вправе
требовать опровержения порочащих их честь и достоинство сведений, если
распространявший такие сведения не докажет, что они соответствуют
действительности.
Судом установлено, что в газете "Комсомольская правда" от 15 февраля
1990 г. No 39 были опубликованы отрывки из документальной книги С.
Алексиевич "Цинковые мальчики" — "Монологи тех, кто прошел Афганистан". В
публикации имеется монолог, подписанный фамилией истицы Галовневой И.С.
В связи с тем. что ответчики по настоящему делу — Алексиевич С.А. и
редакция газеты "Комсомольская правда" не представили доказательств
соответствия действительности сведений, изложенных в указанной публикации,
суд считает их не соответствующими действительности.
Однако суд считает, что изложенные сведения не являются позорящими, так
как не умаляют честь и достоинства Галовневой И.С. и ее погибшего сына в
общественном мнении и мнении граждан с точки зрения соблюдения законов и
моральных принципов общества, в них не содержится сведений о недостойном
поведении ее сына в обществе...
Поскольку ответчиками не представлено доказательств соответствия
действительности рассказа Кецмура Т.М., суд считает не соответствующими
действительности сведения, изложенные в монологе, подписанном фамилией и
именем Кецмура Т.М.
По указанным выше обстоятельствам суд считает не соответствующими
действительности и позорящими честь и достоинство истца Кецмура Т.М.
следующие сведения, изложенные в фразах: "Я там видел, как выкапывают в
рисовых полях железо и человеческие кости, я видел оранжевую ледовую корку
на застывшем лице убитого, да, почему-то оранжевую" и "В моей комнате те же
книги, фото, магнитофон, гитара, а я — другой. Через парк пройти не могу,
оглядываюсь. В кафе официант станет за спиной: "Заказывайте", а я готов
вскочить и убежать. Не могу, чтобы у меня кто-то за спиной стоял. Увидишь
гада, одна мысль: расстрелять его надо". Эти сведения суд считает
позорящими, так как они дают основания читателям сомневаться в его
психической полноценности, адекватности восприятия окружающего, рисуют его
человеком озлобленным, ставят под сомнения его моральные качества, создают о
нем впечатление как о человеке, который может правдивую и действительную
информацию передать как ложную и не соответствующую действительности...
В остальной части иска Кецмуру Т.М. отказать...
Ответчица Алексиевич С. А. иск не признала. Она показала, что в 1987 г.
встречалась с Головневой И. С. — матерью погибшего в Афганистане офицера и
беседу с ней записала на магнитофонную ленту. Это было почти сразу после
похорон ее сына. Истица рассказала ей все то, что указано в монологе,
подписанном ее фамилией в газете "Комсомольская правда". Для того, чтобы
Галовневу не преследовали органы КГБ, она в одностороннем порядке изменила
ее имя на "Нина" и воинское звание ее сына со старшего на младшего
лейтенанта, хотя речь шла именно о ней.
С Кецмуром Т.М. она встречалась именно шесть лет назад. Наедине она
записала его рассказ на магнитофонную ленту. В опубликованном монологе
сказанное им изложено в соответствии с этой записью, поэтому соответствует
действительности и является правдивым...
На основании изложенного, руководствуясь ст. 194 ГПК Республики
Беларусь, суд решил:
Обязать редакцию газеты "Комсомольская правда" в двухмесячный срок
опубликовать опровержение указанных сведений.
Галовневой Инне Сергеевне в иске в защите чести и достоинства к А
Алексиевич Светлане Александровне и редакции газеты "Комсомольская правда"
отказать.
Взыскать с Алексиевич Светланы Александровны в пользу Кецмура Тараса
Михайловича расходы по госпошлине в размене 1320 (одна тысяча триста
двадцать) руб. и госпошлину в доход государства в размере 2680 (две тысячи
шестьсот восемьдесят) руб.
Взыскать с Галовневой Инны Сергеевны в доход государства 3100 (три
тысячи сто) рублей.
Решение суда может быть обжаловано в Мингорсуд через нарсуд
Центрального района г. Минска в течение 10 дней со дня его оглашения.
Из ходатайства о независимой литературной экспертизе
Директору Института литературы
имени Янки Купалы Академии наук
Республики Беларусь
Коваленко В. А.
Уважаемый Виктор Антонович!
Как вам известно, судебный процесс против писательницы Светланы
Алексиевич в связи с публикацией отрывка из ее документальной повести
"Цинковые мальчики" в "Комсомольской правде" от 15.02.90 г. завершен в
первой инстанции. Фактически С. Алексиевич обвинили в том, что она будто бы
оскорбила честь и достоинство одного из истцов (одного из героев ее книги),
не передав его слова буквально. Дважды суд отклонил ходатайство о проведении
литературной экспертизы.
Белорусский ПЭН-центр просит Вас сделать независимую литературную
экспертизу, которая бы дала ответ на следующие вопросы:
1. Как научно обозначается жанр документальной повести с учетом того,
что "документальная" понимается как "на основе фактов (свидетельств)", а
"повесть" — как "художественное произведение"?
2. Чем отличается документальная повесть от газетно-журнальной
публикации, в частности, от интервью, текст которого обычно визируется
автором у интервьюируемого?
3. Имеет ли право автор документальной повести на художественность,
концепцию произведения, отбор материала, литературную обработку устных
свидетельств, на собственное мировоззрение, на обобщение фактов во имя
художественной правды?
4. Кто владеет авторскими правами: автор или герои описываемых ею
событий, чьи исповеди-свидетельства она записывала во время сбора
материалов?
5. Как определить границы, в которых автор свободен от буквальности,
механичности передачи записанных текстов?
6. Соответствует ли книга С. Алексиевич "Цинковые мальчики" жанру
документальной повести (в связи с первым вопросом)?
7. Имеет ли право автор документальной повести на изменение имен и
фамилий своих героев?
8. И, как следствие всех этих вопросов, самый главный из них: можно ли
судить писателя за отрывок из художественного произведения, даже тогда,
когда этот отрывок не нравится тем, кто давал устный материал для книги? С.
Алексиевич опубликовала не интервью с истцами, а именно отрывок из книги в
жанре документальной повести.
Независимая литературная экспертиза нужна Белорусскому ПЭН-центру для
защиты писательницы Светланы Алексиевич.
С уважением
Вице-президент Белорусского ПЭН-центра Карлос Шерман.
28 декабря 1993г.
Вице-президенту Белорусского
ПЭН-клуба Шерману К.Г.
Уважаемый Карлос Григорьевич!
Выполняем Вашу просьбу — сделать независимую литературную экспертизу
документальной повести Светланы Алексиевич "Цинковые мальчики" и даем ответ
на Ваши вопросы по пунктам:
1. По тому определению понятия "документальная литература", которое
дает "Литературный энциклопедический словарь (М., "Советская энциклопедия",
1987, с. 98 — 99) и которое считается среди ученых-специалистов наиболее
выверенным и точным, вытекает, что документальная литература, в том числе и
документальная повесть, по своему содержанию, методам и способам
исследования, форме изложения относится к жанру художественной прозы и в
связи с этим активно использует художественный отбор и эстетическую оценку
документального материала. "Документальная литература, — отмечает автор
соответствующей статьи, — художественная проза, исследующая исторические
события и явления общественной жизни путем анализа документальных
материалов, которые возобновляются целиком, частично или в изложении".
2. В той же энциклопедической статье утверждается, что "качество отбора
и эстетической оценки показанных фактов, взятых в исторической перспективе,
расширяют информационный характер документальной литературы и выводят ее как
из ряда газетно-журнальной документалистики (очерк, записи, хроника,
репортаж) и публицистики, так и из исторической прозы". Таким образом,
отрывок из "Цинковых мальчиков" С. Алексиевич, опубликованный в
"Комсомольской правде" (от 15.02. 90 г.), нельзя отнести к жанру интервью,
репортажа, очерка или любой другой разновидности журналистской деятельности,
он является своеобразной рекламой книги, которая вскоре должна была
появиться в печати.
3. Что касается права автора документального произведения на
художественность как специфическое средство обобщения фактов, на собственную
концепцию исторического события, на сознательный отбор материала, на
литературную обработку устных рассказов свидетелей этого события, на
собственные выводы сопоставления фактов, то в уже названном выше
энциклопедическом словаре сказано буквально следующее: "Сводя к минимуму
художественный вымысел, документальная литература своеобразно использует
художественный синтез, отбирая реальные факты, которые сами по себе обладают
значительными социально-бытовыми свойствами". Несомненно, что документальная
литература строго ориентирована на достоверность и правдивость. Но, однако,
возможен ли полный реализм, абсолютная правда вообще? По словам писателя,
лауреата Нобелевской премии Альбера Камю, полная правда была бы возможна
только тогда, когда бы перед человеком поставили киноаппарат, и он бы
записал всю его жизнь от рождения до смерти. Но нашелся бы в таком случае
другой человек, согласившийся бы пожертвовать своей жизнью ради бесконечного
просмотра этой удивительной киноленты? И сумел бы он за внешними событиями
увидеть внутренние причины поведения "героя"? Легко представить ситуацию,
что было бы, если бы автор "Цинковых мальчиков" сознательно отказалась от
творческого отношения к собранным фактам и примирилась с ролью пассивного
собирателя. Ей пришлось бы в таком случае записать на бумаге буквально все,
что наговорили в своих многочасовых рассказах-исповедях герои-"афганцы", и в
итоге получился бы (найдись издатель) пухлый том сырого, необработанного, не
доведенного до существующего уровня эстетических требований материала,
который просто бы не имел читателя. Больше того, если бы таким путем пошли
предшественники С. Алексиевич в этом документальном жанре, то мировая
литература не имела бы сегодня таких шедевров, как "Брестская крепость" С.
Смирнова, "Нюрнбергский процесс" А. Полторака, "Обычное убийство" Т. Капотэ,
"Я из огненной деревни" А. Адамовича, Я. Брыля, В. Колесника, "Блокадной
книги" А.Адамовича и Д. Гранина.
4. Авторское право — это сумма правовых норм, регулирующих отношения,
связанные с созданием и изданием литературных произведений, и они начинаются
с момента создания книги и состоят из конкретных, определенных
законодательством правомочий (лично имущественных и неимущественных). Среди
них в первую очередь выделяются права на авторство, на публикацию,
переиздание и распространение произведения, на неприкосновенность текста
(только автор имеет право вносить в свое произведение какие-либо изменения
или дает разрешение сделать это другим). Процесс сбора материала в
соответствии с жанром документальной литературы требует активной роли
автора, определяющего проблемно-тематическую суть произведения. Нарушение
авторского права накладывается в судебном порядке.
5. Буквально точь-в-точь воспроизведение рассказов героев, как мы уже
доказывали в ответе на третий вопрос, в документальном произведении
невозможно. Но тут, конечно, появляется проблема воли автора, с которым
герои в момент откровения поделились воспоминаниями и как бы передали ему
часть своих прав на это свидетельство, надеясь на точную передачу их слов в
первоначальном виде, на профессиональное мастерство автора, его умение
выделить главное и опустить мелочи, которые не углубляют мысль, сопоставить
факты и увидеть их в едином целом. В конце концов все решает художественный
талант автора и его моральная позиция, его способность соединять
документальность с художественным изображением. Меру правдивости, глубину
проникновения в событие в этом случае может почувствовать и определить
только сам читатель и литературная критика, которая владеет инструментарием
эстетического анализа. Эту меру правдивости по-своему оценивают и герои
произведения, они самые пристрастные и внимательные его читатели:
соприкасаясь с феноменом превращения устного слова в письменное, а тем более
напечатанное, они подчас становятся жертвами неадекватной реакции на
собственный рассказ. Так человек, впервые услышавший свой собственный голос
на магнитофонной ленте, не узнает самого себя и считает, что произошла
грубая подмена. Внезапный эффект возникает еще и в результате того, что
рассказ одного свидетеля сопоставляется, стыкуется в книге с другими
подобными рассказами, перекликается или отличается от них, или даже спарит,
конфликтует с рассказами других героев-свидетелей: тогда заметно меняется
отношение и к собственным словам.
6. Книга С. Алексиевич "Цинковые мальчики" целиком отвечает уже
названному выше жанру документальной литературы. Достоверность и
художественность присутствуют в ней в пропорциях, позволяющих отнести
названное произведение к художественной позе, а не к журналистике. И, к
слову сказать, предшествующие книги этого автора ("У войны не женское лицо",
"Последние свидетели") исследователи относят к документальной литературе.
7. В литературе, современной автору, очерчены определенные границы
этики, если достоверная передача рассказа героя, его правдивое свидетельство
о событиях, оценка которых еще не получила надлежащего признания в обществе,
могут обернуться нежелательными результатами не только для автора, но и для
героя. В таком случае автор, несомненно, имеет право на изменение фамилий и
имен героев. И даже тогда, когда герою ничего не угрожает и политическая
конъюнктура складывается в пользу книги, авторы нередко пользуются этим
приемом. В фамилии главного героя "Повести о настоящем человеке" Мересьев
писатель Б. Полевой заменил всего только одну букву, но сразу же возник
эффект художественности: читатель уже понимал, что речь идет не об одном
конкретном человеке, а о типичном явлении в советском обществе. Таких
примеров сознательного изменения имени и фамилии героев в истории литературы
множество.
8. Судебные процессы, подобные тому, который идет над С. Алексиевич,
автором книги "Цинковые мальчики", имеют еще, к сожалению, место в мире.
Судебному преследованию в послевоенной Англии подвергался Дж. Оруэлл, автор
знаменитой "антиутопии" под названием "1984", которого обвинили в клевете на
государственное устройство. Сегодня известно, что темой этой книги был
тоталитаризм в том варианте, что возник в 20-м столетии. Смертный приговор в
наши дни вынесен в Иране писателю С. Рушди за книгу, в которой якобы в
издевательском тоне говорится об исламе: прогрессивная мировая
общественность оценила этот акт как нарушение права на свободу творчества и
как проявление нецивилизованности. В клевете на Советскую Армию еще недавно
упрекали писателя В. Быкова: многие опубликованные в печати письма от
ветеранов-псевдопатриотов звучали как суровый общественный приговор
писателю, который первым осмелился сказать вслух правду о прошлом. И, увы,
история повторяется. Наше общество, провозгласившее строительство правового
государства, пока что осваивает лишь азы самых главных прав человека,
подменяя часто дух закона его буквой, забывая о моральной стороне всякого
судебного дела. Право на защиту собственного достоинства, которое, по мнению
истцов, была нарушено С. Алексиевич газетной публикацией отрывка из книги,
не должно пониматься как право сегодня говорить автору книги одно, а завтра,
в соответствии с изменением настроения или политической конъюнктуры, что-то
совсем обратное. Появляется вопрос. Когда был искренен "герой" книги: тогда,
когда дал согласие поделиться с С. Алексиевич своими воспоминаниями о войне
в Афганистане, или тогда, когда под нажимом товарищей по оружию решил
отстаивать корпоративные интересы определенной группы людей? И имеет ли он в
таком случае моральное право на судебное преследование писательницы, которой
