Джеймс Хэрриот. И все они - создания природы
страница №6
...но от телефона, грязи, резиновых сапог, иХелен тоже вырывалась из своего беличьего колеса - какое, на-
пример, блаженство съесть обед, который тебе подают и который
приготовила не ты, а кто-то другой.
- Нет, но все-таки, не отступал я. - А вдруг возьмет, да и
начнется? И нечего смеяться! Неужто ты хочешь, чтобы наш вто-
рой ребенок родился в магазине Смита или в машине на заднем си-
денье?
Я вообще очень тревожился. Конечно, не как в те дни, когда
вот-вот должен был родиться Джимми. Тогда я готовился стать
военным летчиком и впал в совершенную прострацию, заметно
поубавив в весе - отнюдь не только из-за интенсивных физиче-
ских нагрузок. Над волнением будущих отцов принято подтруни-
вать, но я ничего смешного тут не нахожу. Словно бы я сам ожидал
ребенка: последнее время я постоянно трепыхался и глаз с Хелен
не спускал, что очень ее забавляло. Я меньше всего йог, а за
предыдущие двое суток напряжение стало почти невыносимым.
Но утром Хелен настояла на своем. Она не желала лишаться
своего дня отдыха из за каких-то пустяков, и вот теперь мы сидели
в "Ла Скала", и Хамфри Богарт тщетно пытался завладеть моим
вниманием, а волнение мое все росло и росло, потому что моя жена
продолжала ерзать на сиденье и порой вопросительно проводила
ладонью по животу.
Я снова покосился на нее, и тут она вся дернулась, легонько
застонав. Я сразу взмок - даже прежде, чем она наклонилась ко
мне и шепнула:
- Джим, лучше уйдем.
Спотыкаясь в полутьме о вытянутые ноги, я в панике вел ее
вверх по наклонному проходу, не сомневаясь, что все будет кон-
чено, прежде чем мы доберемся до капельдинерши, чей фонарик
светился в глубине зала.
Ах, с каким облегчением я вышел на улицу и увидел на рас-
стоянии десятка шагов нашу маленькую машину! Мы тронулись, и
я словно впервые заметил, как она трясется, подпрыгивает и
гремит. В первый и в последний раз в жизни и пожалел, что езжу не
на "роллс-ройсе".
Двадцать пять миль до Дарроуби мы преодолели не менее чем
за столетие. Хелен сидела возле меня очень тихо, лишь изредка
закрывая глаза и судорожно вздыхая, а мое сердце выбивало
дробь о ребра. Когда мы въехали в наш городок, я повернул
направо.
Хелен удивленно на меня посмотрела.
- Куда ты едешь?
- К сестре Браун, а куда же?
- Какой ты глупый! Еще рано.
- Но... А ты откуда знаешь?
- Знаю - и все! Хелен засмеялась. - Я ведь уже родила
тебе сына, или ты забыл? Едем домой.
Вне себя от дурных предчувствий, я повернул к Скелдейл-
Хаусу и только поражался спокойствию Хелен, пока мы поднима-
лись по лестнице.
Так продолжалось и когда мы легли. Она несомненно испыты-
вала боль, но стойко ее переносила и принимала неизбежное с
такой безмятежной твердостью, какой я в себе не находил и в по-
мине.
Вероятно, я все-таки незаметно задремал, потому что было
уже шесть утра, когда Хелен подергала меня за плечо.
- Пора, Джим, - сказала она деловито.
Я слетел с кровати, словно ее опрокинули, кое-как оделся
и закричал через лестничную площадку тете Люси - тетке Хелен,
которая гостила у нас в ожидании этого события:
- Мы едем!
Из за двери донесся ее голос:
- Хорошо. За Джимми я послежу.
Когда я вернулся в спальню, Хелен неторопливо одевалась.
- Джим, достань из шкафа чемоданчик, - попросила она.
Я открыл шкаф.
- Чемоданчик?
- Ну да. Вон тот. Там мои ночные рубашки, зубная щетка,
распашонки и вообще все, что мне может понадобиться. Неси его в
машину.
Стиснув зубы, чтобы не застонать, я отнес чемоданчик в ма-
шину. В прошлый раз все это происходило в дни войны и без
меня - к моему большому сожалению. Однако теперь я вдруг пой-
мал себя на трусливой мыслишке, что, пожалуй, предпочел бы
оказаться сейчас где-то совсем в другом месте.
Раннее майское утро было чудесным, воздух полнился той све-
жестью наступающего дня, которая так часто успокаивала мое
раздражение, когда я отправлялся по вызову ни свет ни заря, но
нынче я вел машину, ничего вокруг не замечая.
Ехать нам было всего полмили, и через две-три минуты я уже
затормозил перед Гринсайдским родильным домом. Название зву-
чало солидно, если не величественно, однако было это лишь скром-
ное жилище миссис Браун, дипломированной медицинской сестры,
где в двух спальнях на втором этаже появлялась на свет
значительная часть молодого поколения Дарроуби и его окрестно-
стей.
Я постучал и толкнул дверь. Сестра Браун ласково мне улыбну-
лась, обняла Хелен за плечи и увела ее наверх. А я остался
стоять в кухне, испытывая тоскливое ощущение одиночества и бес-
помощности, в которое ворвался бодрый голос:
- А, Джим! Утро-то какое!
Клифф, супруг сестры Браун, сидел за завтраком и поздоро-
вался со мной небрежно, словно мы случайно встретились на ули-
це. На его губах играла обычная добродушная улыбка, и я ожидал,
что он сейчас вскочит, схватит меня за руку и произнесет что-то
утешительное.
Однако он продолжал с аппетитом уничтожать яичницу с са-
лом, сосиски и помидоры, наваленные грудой на его тарелку, и я
сообразил, что изнывающие от тревоги мужья - зрелище для него
самое привычное.
- Да... да... Клифф, - ответил я. - День, думаю, будет
жаркий.
Он рассеянно кивнул, отодвинул очищенную тарелку к пустой
миске со следами овсянки и принялся за хлеб с мармеладом.
Сестра Браун, которая славилась не только как повитуха, но и как
кулинарка, судя по всему, ревностно заботилась, чтобы ее муж,
очень крупный мужчина, шофер грузовика, не упал бы в голодный
обморок с утра пораньше.
Я глядел, как он обстоятельно накладывает толстый слой мар-
мелада на краюшку, и с замиранием сердца прислушивался к
поскрипыванию половиц у себя над головой. Что происходит там,
в спальне?
Видимо, заметив, что я принадлежу к типу наиболее беспокой-
ных мужей, Клифф отложил краюшку и озарил меня особенно
широкой улыбкой. Он был очень милым человеком, одним из самых
приятных в нашем городке.
- Да не берите к сердцу, - сказал он мягко. - Все будет
как надо.
Его слова слегка меня ободрили - во всяком случае, у меня до-
стало духа сбежать. В те дни никто и помыслить не мог, чтобы
муж присутствовал при родах с начала до конца, и хотя нынче
это вошло в моду, я не перестаю поражаться бесстрашию молодого
поколения. Уж Хэрриота пришлось бы на носилках унести задолго
до развязки!
Зигфрид, войдя в приемную, сказал мне озабоченно:
- Вам лучше остаться тут, Джеймс. Я съезжу по всем вызо-
вам. Только успокойтесь. Все будет отлично.
Но как тут успокоиться? Я на собственном опыте убедился, что
человек, готовящийся вот-вот стать отцом, действительно без кон-
ца расхаживает по комнате взад-вперед, взад-вперед. Правда, я
добавил собственный штрих, обнаружив, что внимательно читаю
газету, держа ее вверх ногами.
Было около одиннадцати, когда раздался долгожданный
звонок. Звонил мой врач и добрый друг Гарри Эллинсон. Он
обычно не говорил, а весело вопил, и одно его присутствие в комна-
те больного помогало лучше всякого лекарства. А уж нынче утром
его голос показался мне слаще всякой музыки.
- Сестренка для Джимми! - И он басисто захохотал.
- Спасибо, Гарри. Просто чудесно. Огромное спасибо. Ну, за-
мечательно! - Несколько секунд я простоял, прижимая трубку к
груди. Потом повесил ее, на заплетающихся ногах побрел в гости-
ную и рухнул в кресло, чтобы привести нервы в порядок.
И тут же вскочил. По-моему, мне уже приходилось упоминать,
что вообще я очень благоразумный, уравновешенный человек, но
временами на меня находит. И теперь я решил немедленно ехать к
сестре Браун.
В те времена мужей сразу же после родов не очень привечали.
Я это хорошо знал, так как поторопился увидеть Джимми, и прием
мне был оказан самый холодный. Но все-таки я поехал.
Когда я ворвался в царство сестры Браун, она встретила
меня без обычной улыбки.
- Вы опять, а? - осведомилась она с некоторым раздраже-
нием. - Я же вам еще тогда объяснила, что нам нужно время, что-
бы вымыть младенца, но вы, конечно, мимо ушей пропустили!
Я виновато понурился, и она смягчилась.
- Ну, хорошо, раз уж вы здесь, идемте.
Лицо Хелен было таким же розовым и усталым, каким оно мне
запомнилось в тот раз. Я поцеловал ее с бесконечным облегче-
нием. Мы молча улыбнулись друг другу. И я повернулся к колыбе-
ли возле кровати.
Сестра Браун, сурово сжав губы, буравила меня глазами. В тот
раз Джимми настолько меня напугал, что я смертельно ее оскор-
бил, спросив, почему он такой страшненький. Что-нибудь не так?
Если и теперь я позволю себе подобное, мне останется лишь упо-
вать на бога. Не буду входить в подробности, но личико новоро-
жденной было клким-то мятым, багровым, оплывшим, и меня про-
шиб озноб, как и при первом взгляде на Джимми.
Я покосился на сестру Браун. Она явно только и ждала, чтобы
я позволил себе тот или иной уничижительный отзыв. Ее добродуш-
ное лицо грозно хмурилось. Одно мое неверное слово - и я по-
лучу хороший пинок. Так, во всяком случае, мне показалось.
- Прелесть. - произнес я дрожащим голосом. - Ну, просто
прелесть!
- Вот и ладно! - Видимо она уже достаточно на меня на-
смотрелась. - А теперь уходите.
Она быстро выпроводила меня на лестницу, а внизу, открывая
дверь, просверлила взглядом. Эта веселая миниатюрная женщина
читала во мне, как в открытой книге. Она заговорила медленно и
внятно, словно втолковывала самую простую истину недоумку.
- Девочка... очень... красивая... здоровенькая... и крепень-
кая, - сказала она и захлопнула дверь.
Чудесная женщина! Как мне стало легко на душе! Садясь за
руль, я уже не сомневался, что так оно и есть. И теперь, много лет
спустя, глядя на моего красавца сына и красавицу дочку, я по-
ражаюсь собственному идиотизму.
В приемной меня уже ждал вызов на ферму высоко в холмах, и
поездка туда обернулась счастливым сном. Все мои тревоги оста-
лись позади, и вся природа словно ликовала вместе со мной. Было
девятое мая 1947 года, начиналось самое дивное лето из всех, ка-
кие я помню. Сияло солнце, машину овевал легкий ветерок, прино-
ся благоухание холмов вокруг - еле уловимое нежное дыхание
колокольчиков, первоцветов и фиалок, рассыпанных повсюду в
траве и под деревьями.
Сделав все необходимое, я оставил мою пациентку и пошел в
сопровождении Сэма по моей любимой тропке к обрыву. Я смотрел
на лоскутное одеяло равнины, купающееся в солнечном мареве,
на молодые побеги папоротника, стройно тянущиеся к небу, такие
зеленые на фоне бурых прошлогодних листьев. Всюду победно воз-
вещала о себе новая юная жизнь. А внизу, в Дарроуби, лежала в
колыбели моя новорожденная дочка!
Мы решили назвать ее Розмари. Чудесное имя, и оно мне по-
прежнему очень нравится. Но продержалось оно недолго, почти
сразу же сокрачившись в Рози, и, хотя я дважды пытался вос-
противиться, верх остался за всеми прочими, так что нынче в
Дарроуби ее называют не иначе, как доктор Рози.
А тогда, девятого мая, на краю обрыва я вдруг спохватился и
вместо того, чтобы по блаженной привычке разлечься на пружиня-
щем вереске, кинулся назад, в Скелдейл-Хаус, и принялся об-
званивать друзей и знакомых, сообщая им радостную новость. Все
меня горячо поздравляли, а Тристан сразу взял быка за рога.
- Новорожденных полагается обмывать, Джим, - произнес
он внушительно.
Я был готов на все.
- Ну, конечно, конечно! Когда тебя ждать?
- Буду в семь, - произнес он твердо, и я понял, что он будет
ровно в семь.
И естественно, Тристан занялся организацией празднества.
Мы сидели в гостиной Скелдейл-Хауса вчетвером - Зигфрид,
Тристан, Алекс Тейлор и я. Алекс - мой друг с четырех лет: мы
с ним познакомились в приготовительном классе, а когда он демо-
билизовался после пяти лет службы в западно-африканских пу-
стынях и в Италии, то приехал погостить у нас с Хелен в Дар-
роуби и так пленился здешней жизнью, что начал изучать основы
сельского хозяйства в надежде стать управляющим. В этот вечер
я ему особенно обрадовался.
Постукивая пальцами по подлокотнику, Тристан рассуждал
вслух:
- Конечно, мы бы пошли в "Гуртовщики", но сегодня там кто-
то уже что-то празднует в большой компании... А нам нужно ти-
хое, уютное местечко. Хм, "Святой Георгий и дракон"? Пиво
там первоклассное, но они не очень-то следят за своими трубами, и
бывает, что оно отдает кислятиной. Ах, да! "Скрещенные ключи"!
Шотландское пиво, превосходный портер. А "Заяц и фазан"? Свет-
лое пиво там, конечно, так себе, но темное? - Он помолчал. -
Можно бы заглянуть и в "Лорда Нельсона". Эль там всегда хорош,
не говоря уж...
- Погоди, Трис, - перебил я. - Когда я под вечер был у
Хелен, Клифф спросил, нельзя ли ему отпраздновать с нами. А раз
так, то почему бы не отправиться в его любимый трактир? Как-
никак девочка родилась у него в доме!
Тристан сощурился.
- А конкретно?
- В "Черного коня".
- М-м-да-а... - Тристан обратил на меня задумчивый взор и
сложил кончики пальцев. - Торгуют от "Расселла и Рангема".
Недурная пивоварня. И пропускал я в "Черном коне" весьма и
весьма приятные кружечки, Но я заметил, что ореховый привкус
становится слабее в зависимости от температуры. А сегодня было
жарко, - и он с тревогой взглянул в окно. - Так не лучше ли...
- Ах, боже ты мой! - Зигфрид вскочил на ноги. - Это все-
таки пиво, а не чувствительные химические реактивы!
Тристан онемело поглядел на него с глубочайшей укоризной,
но его брат уже повернулся ко мне.
- Прекрасно придумали, Джеймс. Забираем Клиффа и от-
правляемся в "Черного коня". Приятное, тихое местечко!
И действительно, когда мы вошли туда, я сразу почувствовал,
что ничего лучше и вообразить было нельзя. Косые лучи заходяще-
го солнца золотили выщербленные дубовые столы и скамьи с высо-
кими спинками, на которых расположились два-три завсегдатая.
Никакой новомодной мишуры и блеска, но мебель, простоявшая
в этом зальце более ста лет, придавала ему удивительно
безмятежный вид. Именно то, что требовалось на этот раз.
Зигфрид поднял кружку:
- Джеймс, да будет мне разрешено первым пожелать Розмари
долгой жизни, здоровья и счастья!
- Спасибо, Зигфрид, - сказал я и с умилением посмотрел, как
следом за ним подняли кружки все остальные. Да, я был среди дру-
зей!
Клифф с обычной своей сияющей улыбкой обернулся к хозяину.
- Редж, - произнес он благоговейно, - а оно все лучше ста-
новится. Все лучше!
Редж скромно поклонился, а Клифф объявил:
- Право слово, Джим, нет у меня друзей дороже мистера Рас-
селла и мистера Рангема. Люди что надо!
Все засмеялись, а Зигфрид похлопал меня по плечу.
- Ну, мне пора, Джеймс. Повеселитесь. Не могу выразить,
как я за вас рад!
Я не стал его удерживать. На фермах в любую минуту может
случиться непредвиденное, и кто-то должен нести вахту в прием-
ной. А это был мой праздник.
Все шло чудесно. Мы с Алексом вспоминали наше детство в
Глазго. Тристан рассказывал занимательные истории о наших хо-
лостяцккх днях в Скелдейл-Хаусе, а Клифф светил нам своей ши-
рокой улыбкой.
Меня же переполняла любовь к ближним. Вскоре мне надоело
копаться в набитом бумажнике - днем я специально завернул в
банк, и я вручил его хозяину.
- Наливайте прямо отсюда, Редж, - распорядился я.
- Будь по-вашему, мистер Хэрриот, - ответил он, не моргнув
и глазом. - Так оно проще будет.
И вышло куда проще. Люди, почти или вовсе мне незнакомые,
то и дело поднимали кружки за здоровье моей дочери, и мне оста-
валось только благодарно кивать и улыбаться в ответ.
Не успел я оглянуться, как Редж предупредил, что пора
закрывать, и я расстроился. Неужели так скоро - и уже все?
Я подошел к хозяину.
- Нам домой еще рано, Редж.
- Вы же знаете, так по закону положено, мистер Хэрриот,
ответил он с легкой иронией.
- Но ведь сегодня вечер особый, верно?
- Пожалуй... - он поколебался. - Давайте так: я запру две-
ри, а потом спустимся в погреб и пропустим кружечку-другую на
дорожку.
Я обнял его за плечи.
- Чудесная мысль, Редж! Пошли вниз.
Мы спустились по ступенькам в погреб, зажгли свет,
закрыли за собой крышку и расположились среди бочек и ящиков.
Я оглядел компанию. Она несколько увеличилась с начала празд-
нования - к исходному ядру добавились два молодых фермера,
бакалейщик и служащий управления водными ресурсами. Всех нас
связывала теплейшая дружба.
И вообще в погребе было очень уютно. Например, никто не бес-
покоил хозяина, а прямо шел к бочке и открывал кран.
- В бумажнике еще что-нибудь есть, Редж? - крикнул я.
- Битком набито. Не волнуйтесь, наливайте себе на здоровье.
Мы наливали, и веселье не убывало. Было уже за полночь, ког-
да на наружную дверь обрушились тяжелые удары. Редж прислу-
шался и вылез из погреба. Он скоро вернулся, но прежде в дыру
просунулись ноги в синих форменных брюках, а затем мундир, ис-
питое лицо и каска полицейского Хьюберта Гулла.
Он обвел нас меланхоличным взглядом, и последняя искра
веселости угасла.
- Поздновато пьете, а? - безразличным тоном осведомил-
ся он.
- Как сказать, - Тристан испустил заразительный смешок.
Случай ведь особый, мистер Гулл. У мистера Хэрриота супруга
утром разрешилась дочерью.
- А? - Аскетическая физиономия над костлявыми плечами
повернулась к моему другу. - Но, по-моему, мистер Уилки не
обращался с просьбой о продлении часов торговли ввиду этих чрез-
вычайных обстоятельств.
Возможно, это была шутка, хотя мистер Гулл шутить не любил
и не умел. В городе он слыл суровым служакой, который никогда
ни на йоту не отступал от правил и инструкций. Во время его
дежурства никто с наступлением темноты не рисковал выезжать на
велосипеде с неисправным фонариком. А уж за нарушение часов
торговли питейными заведениями он карал беспощадно. Он ведь
пел в церковном хоре, хранил свою репутацию незапятнанной, при-
нимал деятельное участие в различных благотворительных начина-
ниях и всегда поступал правильно. Непонятно, почему на шестом
десятке он все еще оставался простым деревенским полицей-
ским?
Тристан нашелся немедленно.
- Ха-ха ха! Отлично сказано. Но ведь все получилось само
собой. Под влиянием минуты, как говорится.
- Называйте, как хотите, но закон вы нарушили, и вам это
отлично известно. - Мистер Гулл расстегнул грудной карман и из-
влек записную книжку. Ваши фамилии?
Я сидел на перевернутом ящике и при этих словах прижал ко-
лени к груди. Какой финал блаженного вечера! В городке редко
случались интересные происшествия, и "Дарроуби энд Хултон
таймс", конечно, раздует сенсацию. В каком я предстану свете и
все мои друзья тоже? А бедняга Редж, жмущийся в уголке, он-то
поплатится больше всех - и по моей вине.
Однако Тристан еще не выкинул белого флага.
- Мистер Гулл, - произнес он ледяным тоном. - Вы меня
огорчили.
- А?
- Я сказал, что очень огорчен. Я полагал, что в подобных об-
стоятельствах вы займете иную позицию.
Полицейский и бровью не повел. Он взял карандаш.
- Я, мистер Фарнон нахожусь при исполнении служебных
обязанностей и соблюдаю свой долг. Начнем с вас. - Он аккуратно
записал первую фамилию и посмотрел на Тристана. - Адрес, будь-
те добры.
- Мне кажется, - сказал Тристан, словно не слыша, - про
Джули вы напрочь забыли!
- А при чем тут Джули? - Лошадиное лицо в первый раз чуть
оживилось. Упомянув любимого йоркширского терьера мистера
Гулла, Тристан-таки отыскал щелочку в его броне.
- Насколько мне помнится, - продолжал Тристан, мистер
Хэрриот просидел с Джули чуть ли не всю ночь, когда она щени-
лась. И без него вы наверняка бы потеряли не только щенят, но и
Джули. Да, конечно, было это несколько лет назад, но я все
отлично помню!
- То само по себе, а это само по себе. Я же вам объяснил,
что выполняю свои обязанности. И он обернулся к служащему
управления водными ресурсами.
Тристан бросился в новую атаку.
- Верно, но ведь вы все таки могли бы выпить с нами в та-
кой вечер, когда мистер Хэрриот во второй раз стал отцом. В не-
котором смысле повод ведь тот же.
Мистер Гулл опустил карандаш, и его лицо смягчилось.
- Джули и теперь молодцом.
- Да, я знаю, - заметил я. Для своего возраста она в по-
разительной форме.
- А одного из тех щенков я себе оставил.
- Знаю. Вы же меня к нему пару раз вызывали.
- Верно... верно... Он приподнял полу мундира, сунул руку
в брючный карман, извлек большие часы и воззрился на цифер-
блат. - Что ж, я, собственно, уже с дежурства сменился. И могу
с вами выпить. Только прежде в участок позвоню.
- Отлично! - Тристан прыгнул к бочке и наполнил кружку
до краев.
Вернувшись в погреб, мистер Гулл торжественно поднял ее:
- Желаю малютке всего наилучшего! - И сделал огромный
глоток.
- Благодарю вас, мистер Гулл, - сказал я. - Вы очень лю-
безны.
Он сел на нижнюю ступеньку, каску положил на ящик и снова
припал к кружке.
- Надеюсь, обе они чувствуют себя хорошо?
- Да, прекрасно. Еще кружечку?
Поразительно, как скоро он забыл про записную книжку и ко
всем нам вернулось веселое настроение.
- Ух и жарища тут, - некоторое время спустя объявил мистер
Гулл и снял мундир. Этот символический жест смел послед-
ние барьеры.
Однако прошло еще два часа, но никто толком не опьянел. За
исключением мистера Гулла, блюстителя закона и порядка. Мы
много смеялись, вспоминали всякие случаи и просто пребывали
в чудесном расположении духа, но он стадия за стадией пере-
ходил в состояние глубокого опьянения.
Сначала он пожелал, чтобы его называли просто по имени
без всяких там "мистеров", затем впал в слезливую сентименталь-
ность и рассыпался в восторгах по поводу чуда рождения, как у
людей, так и у собак, но заключительная стадия оказалась
более грозной - он стал задирист.
- Джим, выпьешь еще! - Был это не вопрос, но требование.
долговязая фигура, слегка покачиваясь, наклонилась над краном
и подставила под него кружку.
- Нет, спасибо, Хьюберт, - ответил я. - С меня хватит.
Я ведь начал много раньше!
Он замигал, направил пенную струю в собственную кружку и
сказал:
- Тогда ты подлый предатель, Джим. А я подлых предателей
на дух не терплю...
- Уж извини, Хьюберт, - я изобразил покаянную улыбку,
но с меня хватит, да и вообще половина третьего. Пора по до-
мам.
Я, видимо, выразил общее мнение, потому что остальные друж-
но поднялись и направились к лестнице.
- По домам? Это как же так - по домам? - Он испепелил
меня негодующим взглядом. Что это с тобой? Время еще дет-
ское! - И он возмущенно запил эту сентенцию большим глотком
пива. - Сам приглашаешь человека выпить и сию же минуту
по домам? Нехорошо, Джим!
К нему бочком подскочил Редж Уилки, источая ласковую
благожелательность, обрести которую можно, лишь в течение
тридцати лет выпроваживая заартачившихся клиентов.
- Ну, ну, Хьюберт? Мы отлично посидели, все тебе были рады,
а теперь пора баиньки. Где твой мундир-то?
Полицейский что-то сердито бурчал, но мы облачили его в мун-
дир, нахлобучили ему на голову каску, и он покорно позволил
нам втащить его по лестнице в темный зал. На улице мы водворили
его на заднее сиденье моей машины между Тристаном и Алексом,
а Клифф сел рядом со мной.
Редж подал мне в окошко бумажник, исхудавший до полного
истощения, и мы покатили по спящей улочке к рыночной пло-
щади, где в полной пустоте под фонарем маячили две одинокие
фигуры. С екнувшим сердцем я узнал инспектора Боулса и сержан-
та Рострона, наше полицейское начальство. Они стояли, стройные,
подтянутые, и, заложив руки за спину, пронзительно оглядывали
все вокруг. Да уж, эти никому спуску не дадут!
От внезапного вопля за спиной я чуть не врезался в ближай-
шую витрину. Хьюберт их тоже увидел!
- Сукин сын, Рострон! - взвыл он. - Я его, подлюгу, не-
навижу. Столько лет надо мной измывается, так я ему сейчас
все выложу, что о нем думаю!
Послышалась возня, пискнуло опускаемое стекло, и полицей-
ский Гулл громовым голосом начал свою инвективу:
- Ах ты сукина подлюга...
Меня оледенили страшные предчувствия.
- Заткните ему рот! - крикнул я. - Ради бога, заткните...
Но мои друзья меня предвосхитили, и тирада Хьюберта вне-
запно оборвалась: они сдернули его на пол и навалились сверху.
Когда мы поравнялись с роковой парой, Тристан уже плотно сидел
у него на голове, и снизу доносилось лишь неясное пыхтение.
Инспектор с улыбкой кивнул мне, а сержант дружески откозы-
рял. Не надо было пополнять ряды ясновидцев, чтобы прочитать
их мысли: мистер Хэрриот возвращается с еще одного ночного
вызова. Этот молодой ветеринар работает не за страх, а за совесть.
Но позади меня на полу извивался их сослуживец, и мне полег-
чало, только когда мы свернули за угол. Впрочем, за эту минуту
воинственность Хьюберта поугасла, и он перешел в стадию сонли-
вости. Когда мы его высадили, он мирно и даже довольно твердой
походкой направился через палисадник к своей двери.
В Скелдейл-Хаусе я вошел в спальню. До чего пустой и холод-
ной показалась мне эта комната без Хелен! Даже широкая кро-
вать, комод, шкаф и туалетный столик выглядели какими-то
незнакомыми и чужими. Я приоткрыл дверь длинного узкого
помещения - гардеробной в дни славы Скелдейл-Хауса. В наши
холостые годы там спал Тристан, а теперь это была комната
Джимми, и его кроватка стояла точно на том же месте, где в свое
время красовалось ложе моего старого друга.
Я поглядел на своего сына, как прежде не раз смотрел на спя-
щего Тристана. Меня всегда поражала ангельская безмятежность
его лица во сне, однако даже он не мог бы соперничать со спя-
щим малышом.
Я перевел взгляд с Джимми на угол комнаты, где уже стояла
колыбель, предназначенная для Рози.
Скоро, подумал я, их тут будет двое. Как я разбогател!
18
2 ноября 1961 года
Утром выяснилось, что "Юбберген" еще не освободил причала
и очередь до наших овец дойдет не раньше вечера. В моем рас-
поряжении оказалась масса свободного времени для знакомства
с городом.
Вскоре после завтрака на борт поднялся заведующий движением
всех судов в порту - персона весьма важная.
Оказался он добродушным человеком лет пятидесяти с обая-
тельной улыбкой. На нем были очки с очень толстыми стеклами,
и он пожаловался мне, что испортил зрение, занимаясь по ночам.
По-английски он говорил безупречно.
От его любезности я так осмелел, что рискнул завести с ним
разговор о школе. Правда, я несколько упивался собственной
важностью. Как-никак меня недавно выбрали председателем Ас-
социации родителей и учителей в Дарроуби, и я сразу порядком во-
зомнил о себе. Ну и, естественно, директор нашей школы, выразив
интерес к постановке школьного образования в России, уронил
семя на весьма плодородную почву. Во всяком случае, на меня
опять нашло.
- Как вы думаете, нельзя ли мне побывать в русской шко-
ле? - спросил я у своего нового знакомого.
Посмеивающиеся глаза за толстыми стеклами обрели задумчи-
вое выражение. Затем он кивнул.
- Почему бы и нет? Зайдите в любую школу и попросите раз-
решения. Кстати, моя жена - учительница. Если вы заглянете в
школу номер два, то можете обратиться прямо к ней. Ее фами-
лия - Журская.
Мне нетерпелось сойти на берег, но я вновь не мог найти спут-
ника. В конце концов мне осталось только воззвать к капитану,
Он, по-моему, чуть было не вышвырнул меня за борт. Тем не ме-
нее, явно не выспавшись после нашей бурной вылазки накануне,
устав, от долгих переговоров с портовыми чиновниками, он по
доброте душевной не сумел отказать.
- Ну, разумеется, мистер Хэрриот. - вздохнул он, надел фу-
ражку на серебрящиеся волосы и облачился в щеголеватый тем-
но-синий плащ. Я про себя подумал, что выглядит он велико-
лепно.
И вот снова вниз по трапу мимо неулыбчивых солдат и вдоль
железнодорожных рельсов - к воротам. Однако мне отчаянно
хотелось проникнуть в тайну четвероногого людоеда, и, когда мы
поровнялись с роковым вагоном, я дернул капитана за рукав.
- Одну секунду! - просительно сказал я, - Вот только загля-
ну туда...
На миг невозмутимое достоинство ему изменило, глаза у него
испуганно расширились.
- Что вы, мистер Хэрриот! Зачем?
- Ничего... - Я бодро улыбнулся. - Только погляжу и все.
Очень-очень осторожно я зашел за вагон, но собаку не увидел.
Только пустую конуру. А затем обнаружил, что примерно через
каждые пятьдесят ярдов вдоль забора,расставлены конуры и перед
каждой с проволоки, натянутой по всей его длине, свисает цепь с
расстегнутым ошейником.
Когда я благополучно вернулся к капитану, к видимому его об-
легчению, то узрел, что вдали навстречу нам какие-то люди ведут
на поводках десятка полтора собак. Мы разминулись с ними почти
у самых ворот. Могучие поджарые псы трусили, равнодушно
глядя прямо перед собой. Они походили на немецких овчарок,
только были несколько крупнее и, бесспорно, казались на ред-
кость свирепыми.
Я оглянулся на часовых у причалов, на сторожевые вышки,
еще раз посмотрел на собак и окончательно решил, что после на-
ступления темноты тут лучше ходить путями праведными.
Повсюду вокруг вопили громкоговорители. Так продолжалось
все время, пока мы стояли в Клайпеде, - и не музыка, а только
слова и слова. С утра до вечера. Не знаю, была ли это политическая
пропаганда или рассказы о советских достижениях, но гремели
они, не затихая, и я от них порядком устал.
Но вот мы вновь вышли на городскую улицу и направились к
центру. Окраинные улочки не были вымощены, и вдоль домов ви-
лись тропки. Повсюду - большие мутные лужи, а на пешеходной
части через довольно правильные промежутки попадались напол-
ненные водой ямы с кучей земли по краям.
Кое-где особняком стояли старинные домики, явно требовав-
шие ремонта - краска облупилась, черепичные крыши зияли ды-
рами. Почти у всех домов под окнами верхнего этажа были бал-
кончики.
По рыжим глинистым тропкам сновало довольно много про-
хожих. Наконец, мы вышли на улицу Монтес, главную улицу
Клайпеды: брусчатая мостовая, настоящие тротуары и магазины.
по обеим сторонам.
В книжных лавках торговали словно бы только технической ли-
тературой. Один магазин был тесно заставлен велосипедами, мо-
тороллерами и мопедами, а в соседней витрине красовались роли-
ковые коньки (не такие, как у нас), рапиры и наборы для настоль-
ного тенниса. В одной лавочке, казалось, продавали только наборы
шахматных фигур и шахматные доски.
Мы проходили мимо витрин продовольственных магазинов, по-
чти таких же, как у нас - те же башенки консервных банок.
жестяных и стеклянных, те же батареи винных бутылок, и только
витрина рыбной лавки ошеломила меня рыбами из папье-маше
всех цветов и размеров, припудренными пылью и способными
навеки внушить отвращение к рыбной кухне. Внутри я увидел
высокий мраморный прилавок с белыми эмалированными лоханями,
полными настоящей отличной рыбы.
Общей чертой всех этих торговых заведений было ощущение
запущенности - давно немытые стекла витрин, товары разложены
за ними кое-как, без видимого желания привлечь покупателей.
Уличное движение особой интенсивностью не поражало -
главным образом автобусы и грузовики с редкими вкраплениями
такси и других легковых машин.
Прохожих было много - в основном женщин, скромно одетых,
с платками на голове. Мне вдруг пришло в голову, что я еще не ви-
дел тут ни одной нарядно одетой женщины. По-видимому, они
нередко выполняли тяжелую, совсем не женскую работу. В порту
женщины в плащах с капюшонами управляли мощными кранами,
а на строительной площадке девушки перебрасывали кирпичи,
как наши каменщики. Какие же мозолистые должны быть у них
ладони!
Мимо парами прошли ребятишки, которых вел высокий мужчи-
на, вероятно, учитель. Они смеялись, пели и ничем не отличались
от английских детей. Только на многих мальчиках были фуражки,
напоминающие военные, а на всех девочках без исключения -
коричневые шерстяные чулки, какие носили школьницы в дни мо-
его далекого детства.
Вид у всех детей был здоровый и веселый.
Я остановил какого-то молодого человека и показал ему листок
с адресом школы, написанным по-русски. Он ничего не стал объяс-
нять, а повернулся и любезно проводил нас до самых дверей боль-
шого, не очень современного здания, которое стояло в одном ряду
с остальными домами и более походило на конторское.
Спрашивать разрешения войти оказалось не у кого, и я, опять
забыв благоразумие, взял и вошел без разрешения, а капитан
покорно последовал за мной.
Внутри меня тотчас озадачила глубокая тишина, особенно
странная в школе. Мы очутились в длинном широком коридоре,
где стены были увешаны яркими литографиями, изображавшими
всевозможные спортивные соревнования, а также подвиги русско-
го оружия. Последние завораживали высокой романтичностью
головы у-солдат забинтованы, штыки наперевес, красивые лица,
глаза бесстрашно устремлены вдаль. В стеклянной витрине ле-
жали почетные грамоты и дипломы.
В коридор выходило множество дверей, и я пошел вдоль них,
стучась в каждую и дергая ручку. Все были заперты, и я, утратив
всякую надежду, в предпоследнюю дверь стучать не стал, а про-
сто повернул ручку.
Дверь открылась, и я, еле устояв на ногах, влетел в боль-
шую комнату. На меня растерянно уставились какие-то женщины.
Их было много. Они расположились за длинным столом, во главе
которого восседал могучий мужчина с рублеными чертами лица.
Он тоже уставился на меня, пожалуй, даже с еще большим не-
доумением.
Естественно, я ввалился в учительскую... и только тут сообра-
зил, что являю собой странное зрелище. В плавание я взял толь-
ко рабочую одежду, и на мне был макинтош, в котором я ездил
по вызовам. Манжеты и воротник у него обтрепались, всюду
виднелись следы соприкосновения с рогами. Когда отрывались
пуговицы или отпарывались карманы, я предпочитал не пору-
чать макинтош заботам Хелен, ибо он, как я его ни чистил,
хранил в своих швах стойкий запах скотных дворов. А потому чи-
нил его сам, используя голубые нейлоновые нитки, предназна-
ченные для зашивания ран пострадавших животных. Их болтаю-
щиеся концы придавали моему костюму дополнительную жи-
вописность.
Глаза женщин продолжали потихоньку вылезать на лоб, но
мужчина, видимо, уже достаточно мной налюбовался - он вскочил
и быстро скрылся за дверью в глубине комнаты. Не требовалось
быть великим сыщиком, чтобы прийти к выводу, что он бросился
к телефону.
Внезапно я осознал всю глубину моего легкомыслия, но муже-
ственно проглотил поднявшийся в горле комок, улыбнулся обая-
тельнейшей как мне хотелось верить улыбкой и произнес во-
просительно:
- Мадам Журская?
Одна из женщин кивнула, остальные уставились теперь на нее,
и она побледнела. Уж не знаю, каким злодеем она меня сочла, но
перепугаться перепугалась.
Капитан почувствовал, что настало время вмешаться. Он вы-
ступил вперед и принялся быстро объяснять по-немецки, что я
председатель Ассоциации родителей и учителей в Дарроуби, но это
обстоятельство по понятным причинам особого впечатления не про-
извело.
Я продолжал стоять посреди учительской, а женщины продол-
жали смотреть на меня. Любую из них нетрудно было бы вообра-
зить за учительским столом в английской школе. За исключением
одной мисс Смуглянки с восточным разрезом глаз. Я же явно про-
изводил на них далеко не столь приятное впечатление.
На выручку ко мне вновь пришел капитан, человек поистине
неистощимой находчивости. Он спросил, нет ли среди них препода-
вательницы английского языка. Из-за стола поднялась самая хо-
рошенькая, но тут дверь у меня за спиной распахнулась и в учи-
тельскую вошли два человека весьма внушительного вида в ще-
гольской форме с погонами в звездочках на плечах и отлично
вычищенных сапогах. Они начали быстро переговариваться с муж-
чиной, вновь водворившимся на свое место во главе стола, и то
и дело сурово на меня поглядывали. Он разводил руками, по-
качивал головой, и не надо было знать русский язык, чтобы понять
суть его слов - я ворвался сюда неведомо откуда и зачем, он обо мне
никакого представления не имеет, но моя физиономия очень ему
не нравится.
Не хочу преувеличивать, но, пожалуй, не будь со мной капита-
на Расмуссена, меня тут же увели бы в участок. Однако он тотчас
начал растолковывать по-немецки, кто я и зачем сюда пришел.
Спасло меня еще и то, что молоденькая учительница англий-
ского языка завела со мной разговор про школу. Я сел рядом с ней
у стола, и двое блюстителей закона и порядка подошли к нам.
Я все время ощущал их грозное присутствие, а они оглядывали
меня с головы до ног, несомненно сбитые с толку моим эксцен-
тричным костюмом.
Я спросил у учительницы, как ее зовут, но ее имя оказа-
лось совершенно зубодробительным. Впрочем, она тут же добави-
ла, что друзья называют ее Китти. То есть так мне послышалось
Она рассказала, что замужем, и у нее есть шестилетний ребенок.
Вдруг она судорожно сжала руки.
- Я так волнуюсь! Английский я преподаю уже давно, но с
настоящим англичанином еще никогда не разговаривала! У меня,
наверное, очень плохое произношение.
- Даю вам слово, что по-английски вы говорите много чище
меня, - поспешил я ее успокоить и ничуть не покривил душой, так
как мое произношение сразу выдает во мне уроженца Глазго и с
точки зрения академической правильности никакой критики не вы-
держивает. Китти страшно обрадовалась
Она объяснила мне, что в этот день все ученики школы от-
правились с директором на кинопросмотр и лекцию. Потому-
то в коридоре и стояла такая тишина! А высокий мужчина -
это заместитель директора по учебной части. Пока мы болтали,
остальные учительницы придвинулись поближе и с интересом слу-
шали все, что Китти им переводила. Даже суровый заместитель ди-
ректора не совладал с любопытством и, положив локти на стол,
перегнулся, чтобы лучше меня видеть.
Атмосфера становилась все более дружески непринужденной,
и, к немалому моему облегчению, блюстители закона и порядка
отошли и прислонились к стене.
Тут началась бурная игра в вопросы и ответы - естествен-
но, через посредство Китти.
- В каком возрасте дети у вас поступают в школу? -
спросила она.
Мой ответ "в пять-шесть лет" вызвал общее удивление.
- А наши - в семь-восемь, - пояснила Китти, и настал мой
черед удивиться.
Заместитель директора очень по этому поводу разгорячился.
Он стукнул кулаком по столу и категорически заявил, что, соглас-
но принципам педагогики, пятилетних детей учить по школь-
ным программам нельзя. Чему они, собственно говоря, способны
научиться?
Когда я ответил, что для начала они знакомятся с простей-
шими арифметическими действиями, а также запоминают разные
новые слова, он только плечами пожал.
Удивило их всех и обычное время школьных занятий в Англии.
У них, сообщила мне Китти, младшие дети учатся с половины
девятого до половины третьего, а старшие - с половины третьего
до половины восьмого. Учеников в классе около тридцати, изучают
они все математические дисциплины, родной язык, физику, химию,
биологию, историю. Основной иностранный язык в этой школе
английский, но преподается в ней и немецкий, французскому и
латыни у них не учат.
Мне удалось вставить вопрос о спорте:
- А игры у вас в программе есть?
Китти подняла ладони и засмеялась.
- А как же! Наиболее популярен волейбол, ну, а потом -
плавание, хоккей, коньки, футбол, гимнастика... Кроме того, вне-
школьные занятия. У нас есть много детских клубов.
Тут блюстители закона и порядка, видя, что учительницы
разговаривают со мной оживленно и дружески, видимо, пришли к
заключению, что я достаточно безобиден, и удалились. После
этого беседа стала еще непринужденней и вопросы сыпались
градом.
- А закон божий вы преподаете? - поинтересовался я. Есте-
ственно, я знал, что нет, но мне хотелось узнать, как они
ответят.
На всех лицах мелькнули улыбки снисходительной жалости, а
высокая брюнетка саркастически усмехнулась, и Китти перевела
мне ее вопрос.
- А дарвинизм у вас тоже преподают?
Я кивнул.
- Да И закон божий, и эволюцию, и научные теории про-
исхождения мира.
Это их явно озадачило.
Разговор перешел на отношение к религии. Насколько я понял,
у них это личное дело каждого, и, кто хочет, может ходить в цер-
ковь. Религия не запрещена, и специальных антирелигиозных
уроков в программе нет. Видимо, по их мнению, она должна по-
тихоньку отмереть сама собой. В Клайпеде три церкви, но в других
городах с таким же населением их бывает и больше.
Учительницы посочувствовали мне: в Англии же такая страш-
ная безработица и нищета! У меня создалось впечатление, что, по
их убеждению, я приехал из страны всеобщего голода и бесплатно-
го благотворительного супа. Когда я сказал, что жизненный уро-
вень английских трудящихся растет и у многих есть собственные
машины, они поглядели на меня с искренним недоверием, как на
распространителя капиталистической пропаганды.
Но я их особенно не виню: они нет-нет да скашивали глаза
на мой обтрепанный макинтош, на отвисающие карманы, на
пуговицы с голубыми хвостиками ниток. Уж если это квалифи-
цироаанныи английский специалист, так в чем тогда ходят простые
английские труженики?
- Но жизненный уровень учителей у вас ниже, чем у нас, -
заметила одна из моих собеседниц.
Что я мог ответить? Одеты они все были прекрасно и, видимо,
преуспевали. У меня сложилось впечатление, что быть учителем в
России - очень престижно.
- А что такое "экзамен для одиннадцатилетних"?
Я попытался объяснить в силу своих возможностей, как в этом
возрасте школьникам устраивается проверка на уровень развития
умственных способностей, чтобы определить, какой тип образова-
ния подходит каждому. Вот уж тут они меня хорошо поджарили!
В хор женских голосов, как басовая нота органа, ворвался звуч-
ный голос заместителя директора:
- Распределять детей по способностям, как вы говорите, не
имеет ни малейшего смысла! - Он явно был человеком с твердыми
позициями.
Я повернулся к нему.
- А у вас все категории учатся в одном классе?
Китти перевела его ответ.
- У нас все дети - способные! - Сказано это было с глу-
боким убеждением и абсолютной серьезностью.
Из дальнейшего разговора я узнал, что в университеты посту-
пает очень большой процент выпускников и что для повышения об-
разования весьма популярны вечерние учебные заведения. Соб-
ственно говоря, многие русские именно таким способом заканчи-
вают школу, а затем университет или институт.
Заместитель директора разразился новым залпом русских слов,
который в переводе оказался суровой критикой системы частного
образования в Англии. Он принялся доказывать, что настоящее
образование там доступно только детям богачей. Когда же я воз-
разил, что университетские стипендии обеспечивают возможность
получить высшее образование любому человеку, каким бы ни было
его финансовое положение, он только презрительно сощурился.
Полагаю, я его не переубедил.
Так или иначе, но разговор в целом получиюя удивительно
приятным мы смеялись, шутили, спорили, возражали, согла-
шались, и я готов был просидеть там хоть до вечера, но капитан все
чаще поглядывал на часы. Ему не терпелось вернуться к себе на
судно. Бедняга! Как он, наверное, молил бога избавить его в буду-
щем от таких ветеринаров!
Мы попрощались самым дружеским образом - смех, рукопо-
жатия... Даже заместитель директора заметно оттаял: он вежливо
проводил нас до дверей, с улыбкой, смягчавшей тяжелое лицо,
пожал нам руки, поклонился и помахал вслед.
А на судне меня ждали неприятности. Со мной желала погово-
рить какая-то женщина насколько я понял, комиссар с государ-
ственной фермы.
Росту в ней оказалось за шесть футов, и сложена она была
соответственно. С грубоватого лица на меня из-под черного берета
сверху вниз холодно смотрели сердитые глаза. Несомненно, спус-
ку давать мне она не собиралась.
По-английски она не говорила, но тем не менее сразу перешла
к делу.
- Акха-кха-кха? - Хотя другие русские недурно изображали
овечий кашель, басистые звуки, вырвавшиеся из глубин могучей
грудной клетки, далеко превзошли их усилия.
Я в очередной раз пожал плечами и улыбнулся бессмыслен-
ной улыбкой, но на нее этот прием не подействовал. Она зажала
мое плечо в стальных клещах и без малейшего усилия потащила
меня в трюм, где укоризненно ткнула пальцем в линкольнов и
несколько раз покашляла. Я отвечал разуверительными улыбками,
которые совсем меня вымотали.
У нее в руке появился термометр. Тоже ветеринар? Нет, вче-
рашняя толстушка понравилась мне куда больше! Этой помощни-
ки не требовались: она прижимала очередную овцу к перего-
родке огромным коленом, как щеночка. Температура у всех ока-
залась нормальной, но терпение великанши явно истощалось.
Расхаживая между загончиками, она несколько раз наталкива-
лась на меня и даже не замечала, как я отлетал к перегородке,
хотя я мужчина плотного сложения да и ростом не так уж мал.
Мне пришло в голову, что, сойдись мы на ринге в боксерских пер-
чатках, я и одного раунда не продержался бы.
В конце концов она извлекла из кармана маленький рус-
ско-английский словарь и обрушила на меня град неудобопо-
нятных слов. Кое-как я уловил что-то о бронхите, но тут она
перешла на гневное бормотание, как будто забыв про меня, и я
поторопился ускользнуть к себе в каюту.
Я уже собирался нырнуть в нее, но тут из камбуза выглянул
Нильсен.
- Вы пропустили обед, мистер Хэрриот. Вам было трудно, у
вас усталый вид. Погодите! - Он поднял ладонь. - Я что-нибудь
для вас приготовлю.
Стоя на пороге тесной каморки, я смотрел, как он отрезал ло-
моть ржаного хлеба и принялся нарубать тоненькие кусочки вы-
резки. Движения его были точными, огромный нож сверкал как
молния. Затем он настрогал репчатого лука, а когда колечки со-
всем закрыли разложенное по ломтю мясо, залил всю груду сырым
яйцом. Посолив и поперчив, он гордо протянул мне свое тво-
рение.
- Говядина по-татарски! - торжественно провозгласил он.
Кушайте, мистер Хэрриот. Вам сразу станет легче.
Я попятился. Есть этот ужас? Сырое мясо, сырое яйцо... Не-
мыслимо. Я отчаянно подыскивал предлог отказаться, но меня
парализовало сияющее лицо Нильсена. Он же мой друг, камбузный
гений, и думает только о том, как бы подкрепить меня в час
моей нужды. Будь что будет, но сказать "нет" у меня не достанет
духа.
Собрав все мужество, я поблагодарил его, ухватил нагружен-
ный ломоть и с отчаянной решимостью впился в него зубами.
Постараюсь не дышать и проглочу, не распробовав... Но кусок
оказался слишком большим, я во всей полноте ощутил его вкус...
Какая прелесть!
Кок сиял все больше, наблюдая изумление на моем лице. Но
затем он, вероятно, уловил в моих глазах какую-то тень сомне-
ния, потому что с тревогой положил ладонь мне на плечо.
- Прибавить щепоточку перца?
Продолжая жевать, я несколько секунд смотрел на него, а за-
тем вынес свой приговор:
- Пожалуй... да... пожалуй, чуть-чуть.
Он помахал перечницей над ломтем с его грузом и, пока я
расправлялся с экзотическим яством, следил за мной с неописуе-
мым восторгом. Нет, он не посрамил свой талант!
"Юбберген" освободил причал около восьми, когда уже совсем
стемнело. Мы тотчас заняли его место, и выгрузка началась. По-
дали вагоны, гигантский кран установил сходни, и моих бедных
овечек погнали по ним.
Я прожил с ними буквально бок о бок шесть суток, и, хотя
знал, что таким породистым аристократам обеспечен самый луч-
ший уход, у меня защемило сердце. А красавицы ромни-марш с
головами плюшевых мишек все трусили в слепящем свете прожек-
торов и скрывались в темном нутре вагонов. Двери задвинулись,
и мне стало не по себе. Они привыкли к зеленым лугам Кента.
Что то ждет их впереди?
По пристани сновали русские грузчики в черных плащах, выка-
тывая из тьмы вагоны на освещенный участок. Мой верный помощ-
ник Раун, которому все вокруг были по плечо, метался по сходням,
подгоняя овец и сияя золотой шевелюрой.
Не менее заметен был Юмбо (так, по-видимому, принято назы-
вать младшего члена команды). Красивей юноши мне видеть не
доводилось. В семнадцать лет уже широкоплечий гигант, но с ан-
гельским лицом, огромные голубые глаза, густые белокурые воло-
сы почти по плечи.
Он выгружал оставшийся корм, и я порадовался легкости,
с какой он обвязывал и прицеплял тяжелые мешки и тючки к
крюку, который кран на пристани вновь и вновь опускал в трюм.
Мне невольно вспомнились викинги. Если мои судовые знакомые
были типичны для всей нации, то датчане - великолепный народ.
Но вот под полночь последняя овца протрусила по сходням,
последний мешок орехов и последний тючок сена покинули трюм.
Бригадир русских грузчиков, заметив меня у поручней, помахал
мне с причала.
- До свидания, доктор, - крикнул он и скрылся в темноте.
Я прошелся вдоль опустевших загончиков, испытывая щемящее
чувство утраты, а потом поднялся в капитанскую каюту, где
представитель порта должен был подписать документы о приемке
груза.
Явился он в третьем часу ночи - то есть в пятом по местному
времени, - молодой человек лет двадцати пяти, который прора-
ботал без передышки весь день, а вечером проверял наших овец и
следил за их выгрузкой. Его осунувшееся лицо было перепачкано,
он валился с ног от усталости, и ногти у него, как я заметил, были
все обломаны. Но ясности мысли он не утратил ни на йоту.
Он был уполномочен подписать документы о приемке овец общей
стоимостью в двадцать тысяч фунтов и, как выяснилось, умел не
только хорошо говорить по-английски, но и писать тоже.
На первой накладной он написал "Примерно 20 % овец лин-
кольнской породы приняты с кашлем". Я мягко объяснил ему,
что в нашем языке форма множественного числа от слова "овца"
является исключением из общего правила и он напрасно приба-
вил еще и обычное окончание множественного числа. Хотя от утом-
ления у него слипались глаза, он тут же полюбопытствовал, почему
в этом случае формы единственного и множественного числа сов-
падают, а затем потребовал, чтобы я перечислил все другие такие
же исключения - еще одно проявление общей страсти к образо-
ванию, которую я обнаружил в Клайпеде.
Вслед за ним явились таможенники и занялись нашими паспор-
тами. Их сменили чиновники из управления портом, предъявив-
шие капитану счет столько-то рублей за услуги лоцмана, столь-
ко-то за пользование кранами и так далее. Капитан в обычной
своей строго вежливой форме отделал их на все корки и сказал,
что они берут слишком дорого, но они только пожимали пле-
чами и смеялись.
Самым последним русским, поднявшимся на борт, был лоц-
ман, не тот, с которым мы уже познакомились, а другой.
Лицо у него было встревоженным.
- В открытом море сильный шторм, - сказал он капитану. -
От шести до восьми баллов, но будет хуже. Рекомендую вам пере-
ждать до утра на рейде. - Он назидательно поднял палец. - Там
вам придется очень туго.
Капитан несколько раз прошелся по каюте. Я знал, как он то-
ропится, но имело ли смысл рисковать?
Наконец, он сказал.
- Полагаю, вы правы. И нам лучше в море пока не выходить.
В дверях каюты я столкнулся с помощником, успевшим услы-
шать последнюю фразу. Он грустно посмотрел на меня.
- Знаете, мистер Хэрриот, это ведь не первый такой случай.
Ручаюсь, на якоре мы стоять не будем. Капитана Расмуссена штор-
мом не напугать. Так что готовьтесь.
Я сел было писать дневник, но меня одолела зевота, а койка
выглядела чрезвычайно заманчивой. Такая неподвижная, такая
удобная! И день ведь выдался на редкость длинный...
19
- Биггинс говорит.
Я покрепче ухватил трубку, а другую руку сжал в кулак так,
что ногти вонзились в кожу. Мистер Биггинс имел обыкновение
долго и мучительно колебаться, доводя меня до исступления.
Вызвать ветеринара, по его понятиям, значило пустить в ход
последнее отчаянное средство, и для него было истинной пыткой
решать, пора уже или все-таки можно немножко погодить. В до-
вершение, если мне тем не менее удавалось прорваться к нему
на ферму, он с ослиным упрямством избегал ...
