Б.И.Дубров. Солдатская Слава
сторінка №4
...лето, и в кинутой на произвол судьбы пшенице буйно цвелвысокий буркун. Иван и Степан лежали лицом вверх среди густой нивы. Ни
ветерка, ни тучки. Страшная духота. Иногда Гринцевичу казалось. что он не
выдержит этого ада, встанет во весь рост и его схватят фашисты, которые
рыщут вокруг, ищут рассеянный ими, мотоциклистами, отряд
красноармейцев-конников.
Война подняла Гринцевича по тревоге в Моциеве, что в Западной Беларуси.
Полк, в котором он служил, попал под удар врага сразу после прорыва
пограничной обороны. А затем - отступление...
Под Ельцем стрелка Гринцевича перевели в кавалерийскую дивизию.
Детство его прошло в селе Слобода Народичского района Житомирской
области. Там он еще сызмала носился на колхозных жеребцах, которые
выпасались в плавнях. Наловчився одним махом скакать в седло и верхом мчать
рысью, галопом. А для бойца эскадрона разведки это было очень важно. Кроме
того, командир взвода чечен Епхиев натренировал его рубить саблей. Сам
командир рубил с двух рук.
- Еще наступит время, понадобятся нам сабли, - говорил Епхиев.
Отходили на конях полями, поросшими желтым цветущим буркуном. Среди
равнины их обстреляли немецкие мотоциклисты. Бойцы спешились, поползли
пшеницей. За Степаном Гринцевичем спешил его земляк Иван. Но постепенно
отстал. И когда Степан опять лег отдохнуть, притаился, задыхаясь от жары, и
где-то близко заговорили мотоциклисты, он услышал голос Ивана:
- Вот я, берите, сдаюсь.
"Эх, земляк. Изменник ты... тонкая у тебя кишка", - ярость охватила
сержанта.
Гринцевич изо всех сил пополз па восток, к Дону. Дед-рыбак переправил
его лодкой на тот берег.
То было летом сорок второго.
А теперь, в шестьдесят седьмом, в Чеповичах, Иван исподтишка поглядывал
на Степана Гринцевича.
- Искупил я свою вину, Степан, - тихо молвил он. - Через месяц убежал
из лагеря военнопленных, перешел линию фронта. Одну Славу имею. А у тебя,
вижу по колодкам, аж три...
- Три. - Взгляд Гринцевича стал доброжелательнее.- Идем, Иван, в буфет,
еще есть время до моего поезда...
За кружкой пива Иван поинтересовался:
- А как потом - попал к своим, опять на коне воевал?
- На коне.
За Доном сержант Гринцевич разыскал свою Пятую гвардейскую
кавалерийскую дивизию (еще под Ельцем присвоили ей то звание), радостно
доложил начальнику разведки майору Слободенку о возвращении.
Готовились к окружению армии Паулюса. Когда кольцо вокруг нее
сомкнулось, в морозном воздухе прозвучало кавалерийское "ура", блеснули на
солнце сабли эскадрона, который настигал убегавших гитлеровцев.
- Я же тебе говорил, Степан, - радостно обнял Гринцевича после атаки
лейтенант Епхиев. - Не будут ржаветь наши сабли!
Гринцевич всегда ехал в разведку на своей Малинке - гнедой кобыле,
подаренной дагестанским конным заводом, хорошо наученной. Достаточно было
слегка коснуться ручкой нагайки ее передних ног, как Малинка ложилась и
лежала, невзирая на стрельбу. Не раз Гринцевич подсаживал на холку кобылы
пленного фашистского солдата или офицера и под пулями скакал с ним в штаб.
Дивизия освобождала села и города, что их недавно оставляла с боями.
Под Смоленском эскадрон майора Зантмана опять добыл из ножен сабли:
гнал после артподготовки фашистов, не давал им жечь населенные пункты. Тогда
в лесу Гринцевич увидел три присыпанные снегом автомашины без тента, что их
обычно натягивали немцы над кузовами в холодную пору. Когда глянул за борт,
то ему стало плохо.
В кузовах лежали замерзшие дети. Врачи, которые прибыли, установили: из
жил этих малышей в расположенном неподалеку госпитале фашистские медики
высасывали кровь для своих раненных.
Еще большая ярость, ненависть к варварам закипела в груди. Беспощадно
гнать фашистов из родной земли, спасать соотечественников, которые стонут в
неволе!
Треугольник, образованный селами Бубны, Заходы и Зозули на Витебщини,
гитлеровцы упорно обороняли: он защищал важные коммуникации. Чтобы
застраховать себя от стремительных ударов, враг и сам пробовал атаковать.
Гринцевич, который возглавлял боевую охрану, неоднократно посматривал в
бинокль на ольшаник, который окаймлял горизонт возле Заходов. Сержант
чувствовал: оттуда могут показаться фашисты. В полдень из кустарника
выползла зеленая колонна гитлеровцев. За ней, с интервалом в километр,
двинулась вторая, большая.
Командир эскадрона выслушал доклад начальника боевой охраны и приказал
встретить противника двумя взводами. Лейтенант Епхиев быстрым аллюром вывел
своих конников на южную околицу Заходов.
- Спешиться!
Бойцы привязали коней, а Гринцевич положил Малину на траву, и она,
лежа, щипала возле себя пырей и полевой горошек.
Выдвинувшись вперед, взвод окопался и, когда первая колонна фашистов
приблизилась вплотную, открыл прицельный огонь. Ошарашенные гитлеровцы
повернули назад, и немногие из них смогли удрать.
Зато основные силы вражеского батальона своевременно залегли. Широкой
подковой обхватили они кавалерийские взвода и начали сжимать их фланги.
Рядом с Гринцевичем от тяжелой раны тихо умер помкомвзвода Кругликов.
Ранило в руку лейтенанта Епхиева. Ржали в лещине привязанные
искалеченные кони.
- Товарищ лейтенант, - обратился Гринцевич к Епхиеву.- Наш третий взвод
в разведке около Зозуль. Скоро он должен возвращаться. Если бы предупредить,
чтобы зашли из тыла...
- Попробуешь?
- Да!
- Иди!
И Степан, взяв автомат и гранаты, исчез в кустах.
Третий взвод, предупрежденный Гринцевичем, напал на фашистский батальон
с тыла. Гитлеровцы начали разбегаться . Тогда раненый Епхиев и поднял
бойцов.
К штабу эскадрону конники привели четырнадцать пленных, среди них -
двух офицеров.
- А что это с твоим автоматом? - Старший лейтенант Зантман ощупал кожух
Степанового ППШ.
- По-видимому, пулями разбило.
Бывают на фронте счастливые случаи, когда оружие спасает жизнь ее
владельцу.
- Если ты в рубашке родился, - улыбнулся Зантман, - то кому же другому
завтра в разведку в Бубны?..
- Понятно, товарищ майор, - вытянулся Гринцевич.
Он собрал бойцов своего отделения, поужинал с ними под осенними
звездами, изложил задание. Потом еще долго не могли заснуть. Тихо пели
старинную казацкую песню, и каждый будто успокаивал свою семью ее теплыми
словами:
Ой не плачте, не журЁтесь,
В тугу не вдавайтесь:
Заграв мЁй кЁнь вороненький,
Назад сподЁвайтесь.
На следующее утро всадники добрались под лесополосой к селу Бубны.
Впереди, в дозоре, были Наливайко из Одессы и Тютюннык из Сум. Они
внимательно всматривались в даль.
А опасность, оказывается, пряталась рядом, между деревьев. Дозорные не
заметили замаскированного фашистского танка. Он пропустил всадников, и в
спину им заклокотал его крупнокалиберный пулемет. Наливайка свалил наповал,
под Тютюнныком убило коня.
Гринцевич положил Малинку под сосну и побежал лесополосой. Чуть шишку
не набил о борт танка: хитро закрытый ветками. Люк открыт... Мигом бросил
внутрь "лимонку", выглянул из-за гусениц: полем убегали вражеские танкисты.
Выходит, весь экипаж танка бегал смотреть на свои жертвы, да и боевую машину
проворонил...
Сержант оттянул затвор автомата. Первой же очередью ранил одного из
экипажа. Побежал за раненным. Откуда-то стреляли, по руке потекла горячая
струйка. Кровь... И все-таки решил взять гитлеровца. Из лесополосы вышел
Тютюнник, помог. Забрали пленного и тело Наливайка.
Ночью захватили Бубны.
Из госпиталя, из Калинина, Гринцевич снова попал в свой эскадрон. Шел
полевым трактом и до боли в глазах всматривался в условные отметки частей,
которые продвигались здесь. Нигде не было их эмблемы: подкова, внутри буква
"Ч" - инициал генерал-майора Чепуркина, командира дивизии. Наконец увидел на
потускневшем штахетнике заветное "Ч".
Сбежались ветераны эскадрона. Обнимали, угощали махоркой...
Теперь Гринцевич имел под собой монгольского жеребчика, маленького, но
неутомимого. Изо дня в день преодолевали по несколько десятков километров.
Сержант жалел своего четвероногого друга, и "языков" водил пешком, не грузил
их на жеребчика, как на Малинку.
Аж на Висле стали в оборону. Стояли до января сорок пятого. Перед
наступлением взвод Кравченко получил задание привести "языка".
Проволочные изгороди, минные поля, блиндажи с часовыми...
Взвод в белых халатах крался по твердому насту, замирал, когда
проваливался снег, оживал, как только саперы дергали за веревку: мол, проход
есть, торопитесь.
Часовой заметил Гринцевича в последний момент перед прыжком. Он успел
закричать до того, как Степан всунул ему в рот кляп. Передав "языка" в руки
товарищей, сержант метнул в только что открытые двери блиндажа гранату. Свет
погас, заорали раненные гитлеровцы.
По взводу открыли огонь из окружающих укреплений. Ранило Кравченка,
Трещева, Кубишкина. Отходили, оставляя на снеге темные пятна крови. Но
задание выполнили - выяснили построение вражеской обороны. Теперь части не
нарвутся на неожиданные пулеметные точки, пойдут уверенно.
Оборону врага прорвали. Вступили в Восточную Пруссию. Брали Танненберг,
Хойнице, Алленштейн. Только танки и кони и выручали на весеннем бездорожье.
Кавалерия неоднократно пересекала пути отступления гитлеровских войск
У Балтийского моря разведка с артиллерией обезвредила береговые батареи
врага, потопила баржу, на которую по шаткому трапу, балансируя, бежали
офицеры.
Несколько легковых машин гитлеровцев торопливо отъехали от берега.
Гринцевич пришпорил своего монгольского жеребчика и поскакал наперерез.
За ним - Забродский, Трамов.
Песчаные дюны скрыли коней, а сами конники окопались возле дороги:
караулили легковые машины.
Гул моторов нарастал. Шоферы выжимали из машин все, что могли. С
ближайшего расстояния Гринцевич продырявил из автомата шины переднего
автомобиля, и тот тяжело осел на асфальт. Трамов и Забродский заставили
остановиться еще один "оппель". Задние повернули в сторону, убегали изо всех
сил.
- Хенде хох! Шнель! - крикнул Гринцевич из-за песчаного бруствера и
поднял автомат.
Дверцы в обеих машинах раскрылись, из кабин вылезли и подняли руки
офицеры с плетенными погонами. Полковники. Важные птицы.
Разведчики обезоружили их, повели через дюны к командиру группы. А тот
немедленно отправил их в штаб дививизии.
Пленные указали направления движения отступающих гитлеровских частей,
охарактеризовали их силы, сообщили о некоторых тайниках, где лежали
сокровища, награбленные в оккупированных советских городах..
Вскоре Гринцевича вызывал генерал-майор Чепуркин.
- Товарищ старшина! - Он крепко пожал кавалеристу руку.- Вы даже не
представляете, каких "языков" захватили. Молодчага! Мне очень приятно, что
мы с вами дошли от сталинградских степей, от моего дома, аж сюда. С
победой...
Кружки с пивом давно опустели. Станционный колокольчик известил о
приближении поезда на Житомир. Гринцевич поднялся.
- Что было дальше, Иван, скажу в двух словах. Шагал на Параде Победы в
Москве. Им командовал маршал Рокоссовский. Потом - родной дом. Учеба.
Работа. Женитьба. В партию приняли. Вот две недели тому назад сына провожал
из Левкова в армию на службу. Целую ночь проговорили с ним перед отъездом.
Рассказывал ему, как наши вера и верность испытывались...
БЕЗ ЕДИНОЙ ОШИБКИ
Он и до сих пор не расстается со своей габардиновой, защитного цвета
гимнастеркой. Возьмет полоску белого полотна, аккуратно подошьет воротничок,
оденется - невысокий, но крепкий и представительный.
Нелегко, по-видимому, посторонному понять, чем именно влечет учителя
Андрея Тимофеевича Орленко гимнастерка. Да и сам он, возможно, сразу не
ответит. Мол, привык к ней и что здесь особенного?
Но если вы побываете в краеведческом музее Конотопа, где экспонируются
пять наградных писем на имя Андрея Орленко, то поймете, откуда у учителя эта
благосклоннность к военной форме.
Наградное письмо
"С первых дней пребывания в 159-ом саперном батальоне рядовой А.Т.
Орленко показал себя одним из лучших минеров. Под огнем врага на переднем
крае обороны поставил 120 противотанковых и противопехотных мин. 7 декабря
1943 года гитлеровцы силами 25 танков и двух батальонов прорвались в
расположение штаба подразделения. В этот тяжелый момент Орленко спас боевое
красное знамя части... Вполне заслуживает правительственной награды - ордена
Славы III степени.
Капитан Мочалов".
Это произошло в Коростене, украинском городе, который с тяжелыми боями
отбили у врага.
Еще вчера в городе были немцы. На далекой окраине ефрейтор Саид
Байбулов, подняв мину, шептал рядовому Андрею Орленку, парню из конотопского
пополнения:
- Смотри какая: три детонатора...
Они обезвредили фашистское минное поле, готовили проходы для
наступления пехоты. Клены, тополя, ясени притрусили землю желтыми,
малиновыми, багряными листьями. Оно замаскировало следы работы немецких
саперов.
Ефрейтор грызет кончик своего обвислого черного уса и осторожно
вынимает детонатор. Орленко внимательно следит за каждым движением опытного
минера.
За три месяца молодой красноармеец крепко подружился с Байбуловым.
Байбулов до войны работал в Башкирии агрономом. Он очень любил землю.
Даже в опаснейшие моменты разминал пальцами сухие комки, чтобы определить,
на какой почве стоит. А как попадал на ржаной колосок, то зерно заворачивал
в кусок газеты, клал на дно вещевого мешка: понадобится!..
Минеры проложили проходы, вывели автоматчиков к огородам, на близкие
окраины Коростеня. Завязался бой...
Город улыбался сквозь слезы глазами исхудавших бабушек, поблескивали на
декабрьском солнце уцелевшие оконные стекла.
- Где же ваши девушки? - весело звал Байбулов, - может, невесту
выберу...
Шутка защищала сердце от боли. Но Саид пожалел, что именно так пошутил.
- Наших дочерей в Германию погнали, сыну, - застонала седая женщина.
Байбулов смутился.
- Мы дойдем туда, мама, - тихо сказал. - Вернем ваших детей...
Андрей слушал и вспоминал, как будто ужасный сон, о двух годах
оккупации. И его было схватили, чтобы вывезти на чужбину, но он убежал,
скрывался. Теперь ему девятнадцать, - вырос, набрался силы. |
Когда минеров срочно вызывали на западную окраину, ничего не предвещало
тревоги. Солнце теплилось на горизонте раскаленным металлическим диском.
Андрею вспомнилось кузнечный горн отца на железной дороге. Десять лет носил
отцу обеды.
Тимофей Федорович позволял сыну держать щипцами в горне куски
накаливаемого металла. Эти куски потом набирали формы, становились под
ловкими ударами молота рычагами и гайками к паровозам.
Воспоминания Орленко оборвал взрыв снаряда. Горький, тошнотворный дым,
подхваченный холодным ветром, окутал все вокруг. Командир взвода лейтенант
Чуждан крикнул:
- Минировать!
Орленко догадывался, что фашисты перегруппировались и наверно, ринутся
в контратаку, потому что снаряды взрывались все чаще и в разных местах.
"Если упадет близко, - сверлило в мозгу, - то мина в моих руках взорвется от
детонации..." Могла, конечно, и только что заложенная взорваться. Но страх
затрагивал только мысли, пальцы двигались ловко.
"Штуки" подавал Андрею солдат Абдулла Усенов, немолодой, немного
наивный узбек. Он держал на ладонях мину, искренне интересовался:
- А если бросить ее под гусеницы танка, взорвется?
- Еще и как!
Хлопок, белый, пушистый, выглядел бы на ладонях Усенова естественно, а
мина... "Есть, по-видимому, люди, не рожденные для военного подвига", -
подумал Орленко.
Сто двадцать мин расставил Андрей на своем участке. Справа действовал
Байбулов, налево - Мякотный, земляк Андрея.
Едва справились - из-за горба на безумной скорости вынырнули вражеские
танки.
Взрыв заставил Орленко оглянуться. На его участке пылал танк. Машина,
которая мчалась позади, хотела проскользнуть, прижимаясь к подбитой, но мины
стояли в шахматном. Задымила и эта.
Пылающие танки легко считать на любом расстоянии: клубы густого черного
дыма вздымаются высоко вверх. Один столб дыма, два, три, четыре...
Танковая атака захлебнулась.
Однако фашисты угомонились ненадолго. Вскоре они развернули машины,
чтобы обойти город с юга. И это им удалось. Обескровленные подразделения
нашей пехоты не выдержали. Гитлеровские десантники, сидевшие за башнями
"тигров", рассыпались по Коростеню.
Орленко крался огородами, избегая окружения. Позади спотыкался о
мерзлые комья обессиленный Абдулла Усенов. Он упрямо не бросал тяжелой
противотанковой мины.
- Абдулла, штаб горит! - вдруг звал Орленко и бегом пустился к
пылающему дому. Снаряд угодил под крышу, возле порога лежал навзничь убитый
часовой.
Комбата Мочалова не было. По-видимому, организует отпор врагу. А здесь
флаг батальона...
Орленко наклонил древко, чтобы оторвать полотнище, но роздумал. Нет,
понесет так!
За ним неотступно бежал Абдулла Усенов.
- Танки! - предупредил Абдулла в то мгновение, когда Орленко уже
собрался было перелезть через забор.
Присели. Отдышались. Заметили: огородами, им наперерез, - гитлеровцы. А
улицей сюда же осторожно продвигаются два их танка.
Что делать? Усенов пополз к воротам, навстречу "тиграм". Орленко
перебежал под сарай и там увидел раненного бойца Леднева. Вдвоем притаились.
Когда фашистские автоматчики сравнились с ними, Андрей разрядил в них весь
рожок своего ППШ. Внезапно за плетнем прозвучал взрыв. Поваленное ограждение
прикрыло бойцов.
Выбравшись из-под нее и вытянув Леднева, Орленко глянул на дорогу, где
выставил брюхо перевернутый на бок "тигр". Неподалеку от танка заметил
знакомую рукавицу Абдуллы Усенова. Она так и осталась на оторванной руке.
"Вот тебе и не рожденный для подвига", - мелькнула мысль. Но не время было
рассуждать. |
"Скорей в лес!" - сориентировался Андрей. Флаг с древком он крепко
держал под мышкой.
На следующее утро наши "катюши" и танки выгнали фашистов из Коростеня.
Орленко, Байбулов, Мякотный разыскивали оставленные врагом "сюрпризы". Среди
тех, кто обезвреживал смертоносные диски, не было Героя Советского Союза
Абдуллы Усенова и других.
Наградное письмо
"Красноармеец Орленко - отважный, инициативный сапер-разведчик -
особенно отличился во время разведки обороны противника в районе Дубно, а
также 27 марта 1944 года - во время форсирования реки Стир... Достоен ордена
Красной Звезды.
Командир батальона капитан Мочалов".
Топкие торфяные луга подковой огибали село Вольковас. По них разве что
аист мог прочалапать. А где зазывающе вилась в темноту полевая дорога и
мартовский ветер размахивал косматыми маковками берез, - там колья,
опутанные колючей проволокой, и, конечно, мины, прикрытые густыми рунами
травы.
- Нужно идти.- Командир роты, старший лейтенант, будто просуммировал
мысли, которые роились в голове каждого сапера.
Местность еще вечером запомнили во всех подробностях - овражки,
холмики, высокие деревья - и ползли уверенно, быстро. Некоторое время
миноискатели молчали. Но вот по всей цепи в наушниках заиграла музыка близко
разбросанной смерти.
Орленко погладил чувствительными ладонями мокрую траву. Едва выпирает
ровно подрезанный дерн. Здесь она, мина, готовая выпрыгнуть на высоту плеча.
Андрей осторожно снимает дерн, цепко зажимает предохранитель,
выкручивает детонатор.
Когда-то в школе, на уроках географии, планета Земля вставала перед
Андреем в таком большом масштабе, что он видел лишь громадные горы и
громадные плато, равнины. Пустяков не принимал во внимание. А теперь
масштабы планеты невероятно сузились - до складочки местности шириной из
метр, и Андрей собственной грудью чувствовал дыхание земли - ровное,
могучее. И именно теперь он по-настоящему полюбил землю, родительский край,
понял душу Саида Байбулова, который разговаривает с полем, как с невестой.
- Ггу-у-у! - Тугая взрывная волна прижала Андрея щекой к песчанистому
склону. В ушах звенело и болело.
- Командир роты взорвался! |
Гитлеровцы не замешкались разрисовать небо ослепительным огнем ракет.
Минута нерешительности минула. Саперы опять орудуют лопатками и щупами.
Хрустит под ножницами колючий провод. Белые струны из бинтов натягиваются к
Вольковасу, показывают безопасный путь, - иди, пехота, смело!
От вражеских траншей разведчики вернулись с "языком" - упитанным
заспанным ефрейтором. Андрей видел таких в другой обстановке - в
нагуталиненных сапогах, с подошвами, густо усеянными шипами, что
пропечатывали каждый лоскут оккупированной украинской земли: фюрерова,
фюрерова... А теперь фашист подпрыгивает в своих шерстяных носках, как
козел. Не до жира! |
Из Вольковаса немцы, выскочив из кроватей, убегали в подштанниках.
Вплоть до реки Стир.
Хоть Стир и не широкая, но время года такое, что пехоте не обойтись
было без помощи саперов. Капитан Мочалов послал взвод лейтенанта Чуждана
навести мост.
Пока заготовляли палки, доски, Орленко не думал о ледяной воде.
Местность простреливалась, взрывались снаряды, стегали пули. Но когда
установили опоры на мели и пришлось лезть в воду, чтобы класть настил, по
спине забегали мурашки.
Холод сковывал движения, немели ноги, перехватывало дыхание. Большими
усилиями удавалось сжимать в руках топор, молоток, держать гвозди, которые
неоднократно капали между закоченевшими пальцами в течение.
Мостик готов, и артиллеристы уже катят по нему пушки, несут ящики со
снарядами.
Аж здесь гитлеровцы опомнились и ударили по переправе. Но основные силы
пехоты и техника успели проскочить на ту сторону.
Наступление продолжалось.
Наградное письмо
"Ефрейтор А. Т. Орленко - дисциплинированный, аккуратный, отличный
минер и смелый разведчик. Невзирая на молодость, приобрел большой боевой
опыт. Неоднократно проводил в тыл врага через минные поля дивизионную
разведку. С его участием взято свыше ста "языков". Особенно выделился 18
июля 1944 года на опушке леса вблизи села Грабового, когда стрелковый
батальон оказался в окружении, а командир погиб...
Вполне заслуживает награждение орденом Славы II степени.
Командир батальона капитан Мочалов".
Болота стелились, сколько глаз видит. Усеянные лесами, они были
пристанищем местным жителям, которые семьями прятались от фашистских
карательных отрядов. Умудрились даже коров перегнать малоизвестными
тропинками.
Этими болотами разведчики и проникли в тыл немцев. Маскхалаты,
привязанные ветви сливали их с заростями. Поэтому мальчик, который пас
корову, аж вскрикнул, когда на мочаре вдруг зашевелился куст.
- Не бойся, сынок!
Пастушок присмотрелся, распознал человеческое лицо, звездочку на
пилотке и обрадовался:
- Так вы наш, дядечка?
Орленко угостил мальчика кусочком припавшего махоркой сахара. Малый
грыз и рассказывал:
- Фрицы недалеко, их до черта!
Потом он повел разведчиков к своей матери. Женщина напоила бойцов
молоком, и они исчезли в лесу.
Через час Орленко и его товарищи опять появились в курене. Они
притянули немецкого офицера с кляпом в роте. Выяснили также, какой из трех
дорог, которые пересекали лес, двигались немецкие колонны.
Допрошенный в штабе дивизии пленный сообщил, что эссэсовский корпус
вот-вот начнет наступление. Нужно было упредить врага. Комбат приказал
Орленку разминировать путь его подразделению.
Пехотинцы тихо углубились в лес. С ними направился и Орленко. На опушке
в спину им ударили автоматные очереди. Не меньше роты гитлеровцев перебегало
от дерева к дереву.
Две масс войск столкнулись. Звонко катилась по кронам дробь выстрелов.
Из чащи выпархивали, метались с отчаянным криком дрозды и сороки.
Первые минуты неожиданного нападения дорого стоили батальону. Было
много раненных и убитых. Комбат попробовал поднять бойцов в контратаку, но
ему сразу же размозжило пулей бедро.
Перед тем как идти с разведчиками в тыл фашистов, Орленко достаточно
обстоятельно выучил местность. И сейчас он видел спасительный выход в штурме
высотки слева. Только так можно соединиться со своими.
- Стой! Слушать мою команду! - Орленко и сам не узнал своего голоса.
Бойцы оглянулись.
- За мной!
Орленко перевел автомат на одиночные выстрелы - нужно беречь патроны -
и на ходу прицельно бил по фашистам, карабкаясь на высотку. Четверо солдат
несли бессознательного капитана.
Из ржи застрочил пулемет. Орленко зашел сбоку. Противотанковая граната
тяжело упала в устланное березкой гнездо. Закурилась воронка, глубокая, как
будто от бомбы. Пулемет замолчал. Путь к высотке был открыт!
Батальон соединился с другими подразделами дивизии и продолжил
наступление.
Наградное письмо
"Сержант А. Т. Орленко отметился под селом Котушув, где в проволочных
заграждениях и минных полях сделал проходы и пропустил в тыл фашистов роту
пехоты. Впоследствии 21 день находился с разведчиками у тыла врага. На реку
Одер вышел первым и навел с бойцами переправу...
Достоен ордена Славы I степени.
Командир батальона майор Мочалов".
Орленко осторожно ступал впереди. Между соснами и лещиной, под толстым
слоем перепрелых листьев и веток, на людей караулили мины. В этом районе
действовали польские партизаны. Это для них расставили ловушки немецкие
карательные отряды.
Сержант снимал мины. Обезвреженные "плачинды", как любил он говорить,
были дополнительным грузом для каждого. "Пригодятся", - уговаривал Орленко
тех, кто роптал.
При магистральном шоссе разведчики вымостили сосновыми ветками гнездо,
залегли в нем и считали, сколько машин, бронетранспортеров, пеших колонн
проходит за час. Связь со штабом была четкая. Дальнобойная артиллерия
получала точные координаты.
Как стемнело, Орленко не выдержал, белкой прыгнул на дорогу, вырубал
топором ямку, положил немецкую мину.
Грохот мотора, который доносился из балки, на несколько минут прервал
работу. Грузовая машина не зацепила ямки.
Выше и ниже Орленко приладил еще по "плачинде". Байбулов о такой
маскировке сказал бы: "Ювелирно!"
Уже отдалившись от дороги, разведчики услышали два взрыва.
Через три дня группа натолкнулась на двух поляков из партизанского
отряда. Они рассказали советским бойцам, где фашистские укрепления. Рация
послала в эфир дежурную радиограмму. Вскоре наша дальнобойная начала бросать
тяжелые снаряды.
На обратном пути группа переходила линию фронта в другом месте,
трясиной. Из темноты до Орленка донесся чей-то тихий стон. Андрей поднял
голову, прислушался. Нет, не послышалось, действительно кто-то стонет.
Пополз на слабый голос. Свой! Разведчики подобрали раненного
капитана-разведчика из соседнего соединения.
Вскоре артподготовка известила о наступлении. Морозный воздух
вздрагивал. В это время место сапера - среди пехотинцев, и Орленко, Байбулов
снарядились по-походному.
Гнали фашистов без отдыха до самого Одера. Гитлеровцы убегали
преимущественно асфальтовыми дорогами, а советские части наступали и
болотами. Первое впечатление, когда подошли в Одер, было такое: на
противоположном берегу в этом глухом месте нет ни одной живой души!
И река покрыта льдом, за исключением узкой быстрины. Хорошо! Но когда
Орленко надавил сапогом на лед, во все стороны брызнули трещины.
- Ребята, разбирайте дом! - крикнул Андрей саперам. На опушке леса
возвышалось двухэтажное деревянное сооружение.
Саперы вкарабкались на ее крышу и начали срывать доски. Салатала,
Розуменко, Мякотный, другие бойцы носили их к берегу. Орленко и Байбулов
связывали доски проводом, веревками, камышовыми перевеслами, всем, что
попадало в руки, и толкали на лед.
Вдруг отозвался противоположный берег - пулеметами, минометами,
пушками. Снаряд попал в угол дома, мина упала поблизости Орленко. Его
защитило дерево, а двое ребят, которые работали рядом, погибли.
Однако саперы продолжали класть настил. Подъехали наши танки и прямой
наводкой ударили по обрывам, где засели вражеские минометчики и пулеметчики.
Заговорила и наша артиллерия.
Пехотинцы по одному побежали через Одер. Доски прогибались. Вода
хлюпала в сапогах. Успел переправиться только один батальон. Налетели
"хейнкели", и за полчаса на месте кладки кипела от взрывов густая ледяная
каша.
Ошалело полезли гитлеровцы на крошечный плацдарм, захваченный
советскими солдатами. На протяжении дня было отбито шесть атак. Выстояли! А
ночью поступило подкрепление.
Наградное письмо
"Старшина А. Т. Орленко, командир роты саперного батальона, комсорг
роты, опять отметился в боях. Он пробрался в тыл врага и поднял в воздух
железнодорожный мост вместе с бронепоездом, который мешал продвигаться
стрелковому полку. А затем проявил изобретательность во время уничтожения
Бреслауской группировки...
Заслуживает награды - ордена Отечественной войны II степени.
Командир батальона капитан Верба".
28.4.45 г.
Тот вражеский бронепоезд до сих пор в памяти. Он нападал днем и ночью,
словно вор, извергал на зеленую весеннюю землю смерть и исчезал в клубах
молочно-белого пара. От его снаряда полег и майор Мочалов, комбат. Мочалова
похоронили со всеми почестями. Над могилой вспомнили мечту майора, еще
совсем юноши, об окончании института. Он говорил: "С осени сорок пятого я
уже третьекурсник!"
А еще собирался подарить своей любимой, которая верно его ожидала,
ветвь расцветшего жасмина из рощи, где они познакомились.
Ночью старшина Орленко, лейтенант Чуждан, сержант Байбулов подвязали на
пояс по две мины и отправились к железнодорожному мосту. Они видели наверху,
на фермах силуэты двух немцев - часовых, но не обращали на них внимания,
потому что должны были поставить мины во что бы то ни было.
Наконец, взрыв... Мост медленно взгорбился в красной вспышке и упал.
- За Мочалова! - прошептал Орленко.
В последнее время Андрей особенно жадно брался за любое задание. В
канун Дня Победы ему хотелось отвернуть смерть от всех своих боевых
побратимов.
В предместье Бреслау, где в одном из кварталов глухие стены зданий
казались бойцам непреодолимыми, Орленко под прикрытием темноты сделал
подкопы, заложил взрывчатку, и стены развалились.
Там же он учил молодых солдат стрелять фаустпатронами. А однажды
показал, как и детская коляска может прислужиться в бое.
Нашим бойцам никак не удавалось прорваться к дому напротив: устроенный
в подвале дот простреливал каждый сантиметр. Тогда Орленко достал из чердака
старую детскую коляску, смазал ее заржавленные колеса. Лейтенант Чуждан с
интересом наблюдал, что с того выйдет. А старшина замотал в одеяло тюк -
тридцать килограмм тола и плотно уложил в плетеную корзину. Орленко выкатил
коляску, насколько позволяла жердь, потом толкнул, и коляска достигла
противоположного дома. Взрыв вырвал часть стены, а затем вся она засыпала
амбразуру.
- Здорово сообразил! - удивлялся лейтенант Чуждан.
Так добивали окруженную в Бреслау группировку. Упрямые гитлеровцы
метались в предсмертной агонии. Наконец их командующий объявил
безоговорочную капитуляцию.
Бойцы старшины Орленко разминировали проходы, чтобы выпустить
обезоруженных фашистов. Саперы первые встретили долговязого генерала,
который возглавлял колонну.
Это было 9 мая 1945 года, в день Победы и в день награждения Орленко
Почетной грамотой ЦК ВЛКСМ.
x x x
Вот кратко и вся история пяти наградных писем, которые экспонируются в
музее Конотопа. Они писались тогда, когда Андрей Орленко в своей полинявшей
гимнастерке, с миноискателем и щупом в руках неутомимо полз толоками и
полями украинских, польских и немецких степей, где каждый метр фашисты
хитро, коварно начиняли смертью. Сапер прокладывал дорогу нашим войскам. Он
не имел права ошибиться ни разу. И не ошибся.
ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ
Цолан предложил ездовому:
- Давай, сынок, полежим на травке. - Александр Филиппович лег, оперся
на локоть, ездовой, наголо остриженный парень, опустился рядом.
Лучи солнца насквозь просвечивали былинки молодого пырея, бросали на
толоку сложное кружево теней. В этот погожий вечер даже пушистые одуванчики
заважничали: тишина берегла их недолговечную красоту.
Фуражир и ездовой любовались закатом. Вскоре к ним присоединился и
тракторист.
- Послал стажера за запасной детальб, так будет быстрее и увереннее. -
Парень вытер клочьями замасленные руки, сел на землю, сладко потянулся.-
Какая тишина! Хорошо...
И ездовой, и тракторист знали, что Александр Филиппович вернулся с
войны героем - с тремя орденами Славы. Давно это было: еще когда неженатым
был. А теперь дочь десятпй класс заканчивает. Но никогда ребята не слышали
из уст Цолана рассказов о его боевых делах и попросили:
- Расскажите, Олександр Филиппович... Не забыли же, по-видимому...
- Земля, сынки, уже заросла, - задумчиво молвил Цолан.- Но нет в
природе такой травы, чтобы ею память заросла. Как будто сегодня, вижу на
опушке леса в Восточной Пруссии командира нашего полка майора Саленка,
замполита майора Плиева и комбата майора Сазонова. Земля вся - золотая и
багряная от опавших листьев. Покачаться бы, если бы другое время, по этому
осеннему ковру. Но не до того... Из-за деревьев к нам тяжелой поступью
приблизилась немолодая исхудавшая женщина с ребенком за спиной. Она испугано
оглядывалась назад.
- Гонят... Всех - старых, малых, - сказала хрипло - Спасите их! Кому
еще повезет убежать...
На расстоянии пятнадцати километров од нас была железнодорожная
станция, туда и стекались под конвоем гитлеров человеческие потоки. Я видел,
как побледнел лейтенант Горбунов. Он ломал на мелкие щепки ветву сухого
хвороста и молча смотрел на детеныша. Рассуждал, как тут быть...
Тогда я и предложил. Возьмем пушку, сказал, проберемся лесом вплоть до
железной дороги и несколькими неожиданными выстрелами пересечем путь
колоннам. Конвоиры, спасаясь, дадут стрекача...
Горбунов согласился, одобрил мой план:
- Только будьте осторожные, там же дети, женщины, - предупредил он.
Я приказал отправляться, ездовой пушечного лафета Махмуд Керюшев запряг
коней. Уже были готовы к скоростному маршу мой брат Василий - наводчик,
Андрей Курбатов - замковой, Федор Драпко - заряжающий, Иван Филипов -
ящичный. И мы направились старыми просеками.
Часто приходилось останавливаться, убирать с дороги распахнутые
взрывами стволы дубов, берез, ольх. В коре торчали покрытые свежей ржавчиной
осколки. Ввот мы увидели сквозь ветви, как по шоссе мчат фашистские грузовые
машины. Да еще и в два ряда. Асфальтовое шоссе тянулось от берегов
Балтийского моря, и по нему враг торопливо передвигался. Следовательно, без
боя к железной дороге не достанешься. Мы моментально развернули пушечку и
влупили прямой наводкой по машине. Она вильнула в сторону, вспыхнула и
опрокинулась, прижав своим весом солдат, которые плотно сидели в кузове. Те,
которые мчались за ней, затормозили. Из кабин и кузовов прыгали фрицы. А мы
били... Фашисты, по-видимому, подумали, что в засаде большие силы, и задним
ходом начали удирать на уцелевших машинах. А мы тревожились: "Где те бедные
женщины с детьми? Догоним ли их своевременно?" К счастью, подоспела пехота и
заняла позиции с обеих сторон шоссе. Это дало нам возможность поспешить к
железной дороге. Утомленные, голодные - бой длился часа три, да и сюда
столько добирались, - бойцы обслуги и не обмолвились про отдых. Махмуд
Керюшев сказал, добинтовуя раненую ногу:
- Я хоть ползком, а буду двигаться вперед: нужно скорей освобождать
невольников!
Мы поднялись спуском на западный склон впадины, разглядели. Пути дугой
заворачивали к высокому сооружению. Станция! А гражданских колонн нигде не
видно... Только эшелоны - как на ладони. Тихонько катим пушку, даже Керюшев
не отстает, даром что хромает. И здесь фашистские пулеметчики резонули по
нам с одной стороны, потом - с другой. В тиски взяли. Упало несколько
пехотинцев, а нашего Филиппова в руку ранило. Под пулями направляем
"сорокапятку" туда, откуда слышим стрельбу. О щит рикошетят пулеметные
очереди: вж-жю-у-у, вж-жю-у-у. Берем в вилку гадючье гнездо. Перелет,
недолет, третий, - их. По второй точке только один снаряд выпустили - и уже
обслуга блеснула пятками.
- Теперь, - говорю пушкарям, - нужен заблокировать выход состава со
станции. Василий нацелился на семафор, на стрелки и маневрирующий паровоз...
Верите, ребята, шесть эшелонов захватили со всякой всячиной. А седьмой - с
невольниками. "Выходите!" - кричу им, а они ни с места. Испугались,
натерпелись, бедняги, думали, что фашисты хотят пострелять.
- Мы - советские бойцы, гляньте на наши пилотки - звездочки видите? -
зову еще сильнее.
Увидели... Шум радостный поднялся, заплакали женщины:
- Наши! Наши!
Мы ощупали свои карманы, у кого завалялся кусочек сахара, у кого
сухарь, - малышам отдавали. Худые, истощенные они. Сердце сжималось, когда
смотрели на них.
Кто-то из обслуги нашел вагон с провиантом, открыл двери и начал
раздавать галеты, консервы, мед в банках. Как горели глаза голодних - лучше
не вспоминать...
А немного позже столкнулся наш полк с дивизией "Великая Германия". Была
она хорошо вооружена - танки, бронетранспортеры, артиллерия, минометы. За
несколько дней до боя мы заняли оборону на стыке двух наших частей.
И вот однажды с левого фланга донеслась к батарее сплошная автоматная и
пулеметная стрельба. Командир дивизиона дал боевое задание: немедленно мчать
туда, где продолжается бой. Мы быстренько собрались и - айда. Но тяжело,
просто невозможно было Махмуду Керюшеву подтащить пушку к назначенной
позиции, потому что вокруг густо ложились враждеские снаряды. Пришлось
оставить коней за бугорком.
Толкали "сорокапятку" плечами, почти на руках переносили через
неровности грунта. Едва успели приготовиться, вдруг - танки и
бронетранспортеры на горизонте. И пехота, цепь за цепью, за ними. Ну, с
бронетранспортерами справиться не фокус. С первого выстрела один подожгли. А
вот танки... Двигались настороженно, только и ожидали, пока обзовемся, чтобы
здесь же накрыть. Рванулся передний к нам - на вспышку и дымок. Выпустили по
гусенице один снаряд - мимо, второй - мимо. А он прет! Аж третьим
остановили. Но он и подбитый попал в нашу пушку, отбил колесо. Осколками
тяжело ранило заряжающего Василия Молодыку, кое-кого слегка поцарапало.
Ярость закипела у меня в груди, и я принялся наводить пушечку через ствол в
борт подбитому "тигру". Хоть она и перекошенная, а угостила его хорошо.
Загорелся... Из-за него показался второй. Замер, не понимает, откуда бьют.
Мы и этого - по прицелу через ствол... Гусеница разложилася по траве. Их
пехота, видя, что здесь не до шуток, зарылась в землю.
Но все-таки пушка без колеса - не пушка. Взяли мы свои автоматы,
гранаты, присоединились к нашим пехотинцам и совместно с ними начали
выкуривать фрицев, что окопались...
- Вы, Олександр Филиппович, из Троицкого пошли воевать? -
поинтересовался ездовой (он сам со дня на день должен был идти на службу).
- Да, ребята. Я ФЗН закончил в Дебальцевом, но на завод меня не взяли -
малый еще был, поэтому вернулся к отцу, в колхоз. Когда наши в сорок третьем
особождали Троицкое, мне уже девятнадцатый шел. На улице встретил офицера,
первого, которого увидел, и попросил:
- Дайте, пожалуйста, винтовку!
Он обнял меня, будто сына, ласково сказал:
- Понимаю! Возьмем тебя с собой и дадим не винтовку, а пушку.
Оказалось, то был майор Бродский, командир полка. Так я попал в обслугу
"сорокапятки", к сержанту Локтеву. Все из обслуги Сталинград защищали...
А скоро после того, как стал я солдатом, наша часть освобождала
Мелитополь, и там я впервые понял, на что способна крошечная "сорокапятка" -
подвижная, меткая. Здесь было уничтожено большое количество фашистов,
обезврежено несколько пулеметных точек.
Опустошенными степями продвигались мы от Мелитополя к Перекопу. В одном
ожесточенном столкновении был ранен сержант Локтев. Вызывает меня командир
батареи, говорит:
- Принимай, товарищ Цолан, обслугу, не сомневайся, что рядовой.
Не отказывался, не белые же перчатки предлагали надеть. В бою у всех
была одинаковая судьба и одно стремление - гнать фашистов из нашей земли. И
стал я командиром обслуги. Мой тезка - Александр Тесля - наводчиком, Иван
Сокирко -заряжающим, Григорий Еременко - замковым. К пушечному лафету
приставили Николая Одинцова. Все, кто был раньше в обслуге пушки, погибли.
Война вырывала из наших рядов людей ежедневно, ежечасно.
На Перекопе батальон, где я служил, принимал участие в разведке боем.
Выкатили мы свою пушку на прямую наводку, главное же - дзоты парализовать, а
где они расположены, приметили раньше. Два вражеских гнезда разбили, еще и
склад с боеприпасами. Не только разведали оборону противника - прорвали ее.
Весной, в апреле сорок четвертого, мы продолжили наступление, все
плотнее к морю прижимали крымскую группировку гитлеровских войск. И тогда не
раз выкатывали пушку, чтобы стрелять на прямую. Не думайте, это не так
просто. Фрицы засекали и палили по нам из своей артиллерии. Но в бою никто
из обслуги не кланялся смерти. Даже с иссеченной осколками ногой Володя
Ефиско толкал впереди себя ящики со снарядами. Иван Сокирко одной рукой
досилал заряд в ствол - коленом помогал, подсаживал. В долине Бельбек мы
"разули", то есть оставили без гусениц трех "пантер" - танков, немного более
слабых, чем "тигры". Закончили освобождение Крыма на мысе Херсонес.
Потом нас в Литву перебросили. Когда снимались, случайно встретился с
Василием - братом. Он следом за мной в сорок третьем добровольно направился
на фронт. О нашей встрече в Крыму писали в дивизионной газете...
В Цолана сохраняется вырезка из газеты "Красный воин": "Молодой
пехотинец, слегка хромая, шел каменистой дорогой мимо артиллерийских позиций
в свою часть. С обеих сторон валялись стреляные гильзы, ребристые цилиндры
немецких противогазов, разбитые автомашины.
Солдату тяжело было идти. Не так тревожила рана, которая едва зажила,
не обременял вещевой меток. Хотелось курить, а махорки не было. Вот почему
было тяжело. И Василий Цолан свернул с дороги и пошел к артилерийских
позициям. "Неужели не выручат пушкари? - подумал и сам себя успокоил: -
Выручат!"
Возле пушки деловито хозяйничала обслуга: свертывали и клали на лафет
маскировочные сети, носили снарядные ящики.
"Снимаются". - догадался пехотинец. Но он решил все-таки подойти ближе,
попросить закурить.
Его присутствия никто не заметил. Представительный крепкий младший
сержант охрипшим голосом давал распоряжения. Он стоял спиной к Василию,
из-за плеча вился синий дымок папиросы. Младший сержант курил.
Василий ступил к нему и четко приложил руку к пилотке:
- Товарищу младший сержант, разрешите обратиться!
Командир пушки обернулся на голос и... замер. Удивленно радостные
взгляды остановили один на одном артилерист и пехотинец. Василий випустил из
рук сучковатую палку. на которую опирался.
- Сашко!
Они обнялись, потом ласково и нежно рассматривали друг друга и ничего
не могли вымолвить.
Неподалеку от каменистой крымской дорогп после длинной розлуки
встретились два сына Украины, два брата - Василий и Александр Цоланы!"
Александр Филиппович не пересказывал своим слушателям содержания
очерка. Просто вспомнил: было такое, писали...
- Войну закончил в Восточной Пруссии, - продолжил рассказ Цолан.- С
братом уже не расставался после встречи в Крыму. Командование направило его
в мою обслугу, выучил я Василия на наводчика. Литву освобождали,
впоследствии вели те бои, что уже знаете о них. Потом на Тильзит, до Немана,
наступали. Тяжело было, враг цеплялся за каждый холмик, за каждое дерево.
Чтобы меньше людей терять, штурмовали города, помещичьи имения ночью.
Однажды зашли с фланга и заставили блеснуть пятками обслугу фашистской
пушки. Возле нее возвышались ящики со снарядами. Мы умели стрелять и из
трофейного оружия, поэтому развернули, ударили по железнодорожной станции.
Утром пехотинцы не встретили там сопротивления.
В январе сорок пятого года взяли курс на Кенигсберг. Наши танки не
смогли переправиться через реку - мост был разрушен, а лед не выдерживал их
веса. Мы, артиллеристы, сами углубились в лес со своими "сорокапъятками".
Выбрались на опушку с запада и там заняли позицию. Надо было помогать
пехоте: вражеский бронетранспортер перегородил пулеметами путь. Лейтенант
Горбунов сказал:
- Отсюда неудобно. Вот если бы прямой наводкой...
Он не приказывал, потому что знал, как это рискованно. Мы покатили
пушку, пули горохом тарахтели по щиту. Казалось, не успеем, нас перебьют
раньше, чем доберемся до места. Но все держались на ногах. Прицелились, дали
один залп, второй. Бронетранспортер задымил и исчез в чаще, как покалеченный
зверь. Я вытер пот и аж тогда заметил, что третий снаряд Федя Дранко не
донес до ствола. Упал тяжелораненый. Умер Федя там, на опушке леса, на моих
коленях...
На следующий день мы продвинулись к большому имению и сначала думали,
что оно безлюдно, что можно и пройти мимо него. Но вот недалеко от нас
заревел "тигр". Возможно, гитлеровцы не ожидали нашего появления или хотели
из тыла. Не знаю. Главное, мы поняли: решают секунды. И едва лишь танк
выехал со двора, у него вспыхнул мотор. С первого посланого Василием
снаряда. Второй "тигр" пополз огородами и оттуда начал бить по нам. Снаряд
взорвался рядом с нашей пушкой. Смертельно ранило Керюшева, нашего ездового,
мне перебило руку и ногу.
- Василий! - крикнул я брату.- Не ко мне, к пушке беги.
И он ринулся заряжать, а я потерял сознание.
В госпитале получил письмо, в котором Василий писал, что он сорвал-таки
гусеницу со второго "тигра", и гитлеровцы убежали из покалеченной машины.
Вот так и воевали, сынки...
СЕРЖАНТ, КОТОРЫЙ НЕС ЦВЕТЫ
Снятые с подводы носилки, на которых лежал раненный, санитары осторожно
поставили в сенях большого дома, приспособленного под полевой госпиталь.
Хирург - молодая блондинка - опустилась на колени и припала ухом к груди
младшего сержанта. "Сердце - мотор!" - отметила удовлетворенно.
Пышные волосы хирурга, вероятно, защекотали раненому щеку, потому что
юноша раскрыл глаза.
- Сейчас на операцию, дорогой - улыбнулась женщина. Давай сниму вещевой
мешок...
Она перерезала старым скальпелем плотные лямки. Сумка была, кажется,
пустой, и хирург уже хотела бросить ее в угол, но младший сержант попросил:
- Пожалуйста, сестричка, не выбрасывайте, поберегите.
- Это врач, а не сестра, - уважительно поправил санитар, который принес
раненого.
- Очень прошу, товарищ военный врач.
- Ладно, ладно, дорогой...
Еще несколько часов назад Василий Кривуля форсировал Днепр. В полночь
семеро бойцов оттолкнули от берега рыбацкую лодку, найденную в камышах. На
носу поставили ручной пулемет. Тихо и быстро плыли в темноте: течение несло,
да и восточный ветер, порывистый и холодный, подгонял. До берега было уже
рукой подать, как под кручей часто засверкало и по воде будто ударили
кнутами.
- Видишь? Бей! - приказал Кривуля пулеметчику. Тот пустил очередь. Но
фашист не замолчал, и его пули прошили правый борт лодки; из пробоин
брызнула вода.
- Греби! - крикнул младший сержант, хоть автоматчики и так налегали на
весла.
Лодка с разгона вылетела на песок, бойцы выпрыгнули, залегли. А где же
Кривуля? Пулеметчик Хаджинов вернулся назад, к лодке. Младший сержант лежал
на дне.
- В ногу ранило, - простонал.- Перевяжи. Погоди, сначала сломай весло,
шина нужна.
Потом, стиснув зубы, Каракуля перевалился череч борт и на локтях пополз
туда, где его ребята заняли оборону.
Фашисты с трех сторон лезли на крошечный плацдармик. У Кривули, когда
он бросал гранаты, от боли темнело в глазах. Вскоре были ранены и Хаджинов,
Маньковский, Мунтян.
Другие автоматчики роты не мешкали. Они переправились немного выше по
течению и, воспользовавшись тем, что силы гитлеровцев скованы первым
десантом, зашли во фланг врагу. Неожиданный стремительный огонь посеял среди
фашистов панику и заставил убежать.
Помощь авангарду подоспела своевременно: ни один из бойцов Кривули в
том числе и он сам, уже не в состоянии был подняться на ноги. Их перенесли в
лодку. Кривуля, лежа черпал каской воду и выливал за борт, на песок;
автоматными патронами позатыкал возле себя пулевые пробоины. За ним то же
сделали все, кто мог пошевелиться.
Вытолканная на быстрину, лодка сама пристала к левому берегу.
А теперь Кривуля лежал в полевом госпитале. После операции он немного
поспал и проснулся. Из-за Днепра доносился грохот боя.
- Где мой вещевой мешок?
Утомленная, - кроме него оперировала еще трех, - женщина-хирург мягко
успокоила:
- Есть, голубь! Под моей личной охраной.
Когда Кривуле стало лучше и его отправляли в глубокий тыл, он искренне
поблагодарил хирурга, а затем развязал вещевой мешок.
- Хочу подарить вам георгины.
Женщина глянула на кучку бумажных тюков с надписями чернильным
карандашом. Удивилась: младший сержант носил с собой семена цветов.
- Весной посадите - красота же какая будет! - будто убеждал Кривуля. -
Нарвал бы живых, товарищу каштан, если бы хоть на костылях...
Хирург, тронутая, погладила плечо младшего сержанта.
- Я охотно принимаю подарок. По-видимому, влюблены в цветы?
- Люблю, товарищу капитан. Но семена эти не обычны...
Женщина присела на скамью, готовая слушать.
- Интересно.
- В нашем классе в Рутченковской школе были с...