Б.И.Дубров. Солдатская Слава
сторінка №2
...мир Галкин, Алексей Шумков, Павел Дирин и Алексей Панкин. Нарассвете они пересекли линию немецкой обороны и углубились в тыл фашистов.
Как раз там стояли венгерские прихвостни Хорти.
О том, что было дальше, Грицько рассказывал мне, как вернулся.
- Мы же не лыком шитые, - говорил, - прихватили каждый по комплекту
венгерской формы и переоделись. Шли не прячась. На склоне горы у моста
заняли выгодную позицию, настроили рацию и передавали в штаб малейшие
подробности передвижения гитлеровцев. Одновременно подсчитали, что охрана
моста состоит из двенадцати хортистов. Когда стемнело, мы смело пошли к
мосту. Охранники не чувствовали опасности. Часовой даже не спросил, кто
идет. Панкин специально закурил возле него папиросу, чтобы осветить на себе
венгерскую форму. Он же и снял часового, а я с Шумковым уничтожил остальную
охрану. Между тем Дирин и Галкин побежали к фермам, подложили мины и зажгли
бикфордов шнур...
И в селе Ославь Белая отметился Грицко Шекера. Он уже командовал
взводом, имел звание старшины.
Ходил Григорий со своими ребятами в тыл за "языком". Тропинка пролегала
через гору, которая возвышалась над Ославой Белой. Никаких следов врага не
обнаружили.
Но во время завтрака в селе начали падать мины. Точно по дороге ударила
дальнобойная вражеская артиллерия.
- Орлы, добросовестно ли обследовали гору? - позвонил Шестаков.- Не
похоже на Шекеру...
Григорий смутился, когда я перессказал ему разговор с Шестаковим.
- Ненашев, - обратился он к своему товарищу, командиру второго взвода.-
Пойдешь со мной?
Тот согласился.
Ночью они взошли на гору по западному склоном, заметили огоньки
папирос; слышно было приглушенный разговор. Поняли. что самим не справиться.
Вернулись в Ославу Белую, разбудили ребят.
На рассвете разведчики закидали гранатами окопы фашистов, что были на
вершине горы.
- В плен хоть одного! - кричал Шекера. Привели трех "языков". Они
рассказали, что на гору пробрались лишь позавчера, имели пять пулеметов, три
миномета, здесь был наблюдательный пункт, который контролировал шоссейные
дороги на Делятин, Яблунив, Ланчин и направлял туда огонь артиллерии.
Командир дивизии объявил Григорию Шекере благодарность и поздравил с
награждением орденом Славы I степени.
Это был настоящий разведчик: ловкий, сообразительный, отважный. Когда,
вылечившись после ранения, я опять принял роту, именно Григорий выполнял
важное задание. Гитлеровцам удалось оттеснить наши войска из Чопа, накопить
там очень много танков, авиации, пехоты. Прежде чем перейти в
контрнаступление, нужно было знать расположение вражеских сил. И еще - через
Тиссу на ту сторону вели проложенные по мосту железная и шоссейная дороги. С
обеих сторон - болота, следовательно, обойти мост тяжело, потому приказано
взять его целым... Шекера, Леонов, Дудин, Галкин и Степаненко переплыли
Тиссу, чтобы узнать об охране моста и выяснить общую обстановку. Лодку
затопили у берега, а сами поползли к железной дороге. Траншеи фашистов были
рядом. Шекера, как старший, решил сам пойти за "языком". Наткнулся на
пулеметное гнездо, слышит - три голоса. Подполз, следит: двое фашистов
подхватили пулемет и понесли, третий задержался, собирает какие-то вещи. На
него и навалился Шекера, связал. Но не спешил назад. Те, которые пошли,
могли сразу поднять тревогу, к тому же хотелось офицера привести (связанный
пулеметчик таинственно шептал: "Официр, официр", - и кивал головой туда,
куда двое понесли оружие). Освирепевший от неповоротливости солдата, который
остался, офицер с ругательством бежал по траншее. От неожиданности
сопротивления не оказал. Но опять Григорий не спешил, дождался третьего.
Оставив одного убитого, а другого связанного, старшина поволок офицера...
- Шекера лично взял сорок шесть "языков", - продолжал Розов.- А вместе
со своими хлопцами - сто сорок.
Через Одру в Чехословакии Шекера с ребятами переправились бесшумно;
разведчики обезоружили боевую охрану, выставленную на берегу. Часть взвода
старшина послал конвоировать пленных, остальные остались удерживать плацдарм
до подхода наших частей. Фашисты, обнаружив у себя под боком советских
бойцов, немедленно атаковали их. Три штурмовых вала разбились первого дня об
окопы смельчаков. На второй день враг пустил танки. Еще издалека Шекера
заметил двух "тигров" и крапинки на их броне - десантников.
- Дирин, встреть их противотанковыми вон возле того ивняка...
Сибиряк Павел Дирин, скупой на слово, всегда делал свое ратное дело
тихо, сосредоточенно. Он молча прикрепил на пояс гранаты и ползком - в
ивняк.
Когда приблизился первый танк, разведчик бросил гранату под гусеницу.
Второй танк повернул и поехал на смельчака. Можно бы еще успеть сбежать к
берегу, спрятаться в овражке, но танк раздавил бы всю группу. И Дирин
собственной жизнью спас товарищей - упал с гранатой под танк...
В сумерках бой прекратился. Ночью наши саперы навели через Одру
понтонный мост, и на плацдарм пошли войска. Похоронили павших, дали над
братской могилой про-щальный салют. Я впервые увидел на глазах Шекеры слезы.
Разведчики говорят о своих друзьях: "С таким - в огонь и воду" И о
ненадежных: "С ним в разведку не пошел бы". На войне рождалась эта истина...
За несколько дней до капитуляции фашистской Германии Григорий Шекера
высадился с десантом в горах Югославии...
КОМСОМОЛЬСКИЕ ВЗНОСЫ
Анатолий Котов одернул гимнастерку, пощупал рукой карман, где лежал
комсомольский билет, и быстро спустился по земляным ступеням в блиндаж
комсорга батальона.
- Разрешите оплатить взносы, товарищ лейтенант.
Комсорг - лейтенант Сухарчук - помнил этого молодого бойца еще с тех
пор, когда их стрелковый батальон брал железнодорожную станцию Веселый Угол.
Незадолго до того, после освобождения села Толмачевки Великомихайловского
района на Одещине, к ним в подразделение прибыло пополнение - группа ребят
лет девятнадцати. Новички должны были пройти подготовку, переодеться в
военную форму, и аж через месяц-полтора включиться в боевую работу.
Но обстановка на фронте временами ломала предварительно намеченные
планы. И под Веселым Углом события внесли коррективы в предвидение
штабистов. Некогда было ожидать, пока новичков обмундируют, они в
гражданском присоединились к бойцам, которые атаковали станцию.
Весенние дожди расквасили жирный чернозем, и бойцы едва переставляли
ноги: сапоги и ботинки влипали в грязищу, как будто в смолу. Тяжелые пушки
застряли. Только верткие "сорокапятки", подталкиваемые солдатскими плечами,
медленно продвигались степным бездорожьем, наматывая на колеса серые веера
курая.
Фашисты заметили, что приближается пехота, и хлестнули по наступающим
пулеметным огнем. "Сорокапятки" попробовали обнаружить, где замаскировались
пулеметчики, но без успеха. Враг засел в многочисленных пристанционных
сооружениях, к которым по открытой местности подступиться было невозможно.
К командиру роты лейтенанту Самсонову подполз один из толмачевских
ребят. Старая кепка-восьмиклинка с пуговицей на макушке, черный холостяцкий
чуб под ней и совсем юное лицо с припухлыми губами. Глаза простодушно
доверчивы, спокойны. Лейтенанту понравился необстрелянный боец, и он
доброжелательно спросил:
- Что скажешь, хлопец?
- Товарищ лейтенант, я здесь у немцев на принудительных работах
скитался, видел, как они рыли траншеи, ходы соединения...
- И попробуешь провести людей ближе к станции?
- Да.
Это был Анатолий Котов. До войны он закончил в этом краю семь классов.
Начиная с четвертого, в школе ходил в Цебриковое. По курной и по снежной
дороге, в дождь и в жару.
Однажды во время каникул Анатолий поехал с отцом в полевой лагерь. "Эх,
постоять бы на мостике! - с завистью посмотрел на мужика, который
ремонтировал в лагере комбайн. - Оттуда и дрофу увидеть можно". Анатолий
много слышал о дрофах, но никогда не видел их.
Дядька-комбайнер приметил Романового сынка:
- А ходи-ка, парубче, подержишь цепочки.
Сдружились комбайнер и Анатолий, стал парень его помощником на жатвах.
На мостике степного корабля перехватывало дыхание: какое пространство, какая
красота тех переливчатых колосковых волн!
Минуло последнее довоенное лето, и Анатолия Котова приняли в комсомол.
В седьмом классе он написал произведение о впечатлении от каникул. Назвал
так: "Хочу быть комбайнером".
Мог ли Анатолий тогда предусмотреть, что следующим летом взрывы и
пожары будут пожирать пшеничное море, а танк с белым крестом на башне
перевернет и изувечит комбайн, с мостика которого он мечтал отыскать дрофу,
птицу чрезвычайно осторожную и пугливую, что не терпит стука моторов. но
такую грациозную - настоящую царицу прежней ковыльной степи.
Первой мыслью, когда родное село захватили фашисты, было: "Не
повиноваться!" Рано или поздно, был уверен, все станет на свои места.
Анатолий собирал своих ровесников. В одиночку сходились в глубокий овраг,
поросший терном и шиповником. Договаривались об общих действиях против
врагов. Создали подпольную комсомольскую организацию.
Комсомольцы пересказывали людям вести из фронтов, из Одессы и Саврани,
где оккупантов громили партизанские отряды.
Наши появились в селе холодным мартовским утром. Утомленные, по колени
в болоте, они по-деловому поздоровались, вроде бы отсутствовали не два с
половиной года, а два дня. Анатолий удивился, увидев на фуфайках и шинелях
погоны. Раньше были только петлицы.
- А что значат эти четыре звездочки? - поинтересовался у военного,
который остановился ночевать в их доме.
- Значат, что я капитан, - ответил постоялец.
"Года на три старше меня, не больше" - подумал Анатолий.
В сумерках к Котову пришли товарищи - Леня Табада, Шура Нижник, Федя
Панчук, Володя Квачук, и все вместе договорились проситься в наступающие
части. Капитан порадовал комсомольцев.
- К нам приставайте, - сказал.- Нам очень нужны люди.
Утром толмачевские комсомольцы уже наступали на Веселый Угол.
Одобрив предложение Анатолия Котова, лейтенант Самсонов послал с ним
группу бойцов-автоматчиков. Они в обход, лощиной, добрались до траншей
врага, и парень в гражданском, с автоматом в руках, первым бежал в атаку на
врага.
Отряд ударил по фашистах с фланга, а затем из тыла. Угроза попасть в
окружение заставила гитлеровцев отступить на север.
Батальон лишь несколько часов задержался на станции. Бойцы перемотали
портянки, набрали боеприпасов, поели и опять преследовали ненавистного
врага, который удирал за Днестр.
Именно в те короткие часы отдыха командир батальона капитан Попов и
комсорг лейтенант Сухарчук поздравили Котова с подвигом и сообщили, что он
представлен к награде - медали "За отвагу" и что ему присвоено звание
ефрейтора.
Переодетый в военную форму, Анатолий аккуратно завязал в платочек
деньги - членские взносы их подпольной сельской комсомольской организации.
Нужно было выбрать время и сдать их комсоргу батальона.
Во время перерыва между занятиями для новичков Анатолий Котов спустился
в блиндаж комсорга. Рассказал, как молодежь Толмачевки не повиновалась
оккупантам, как комсомольцы и в тех суровых условиях тщательным образом
исполняли свои обязанности, даже платили взносы...
- Вот какие это взносы! - воскликнул комсорг Сухарчук. - Прекрасные
взносы!
Он оформил сведения об уплате взносов, расписался в комсомольском
билете Котова, расспросил ефрейтора об учебе, настроении, потому что недавно
командир роты лейтенант Самсонов рассказал Сухарчуку о таком курьезе.
На стрельбах ефрейтор Котов, который отличился под Веселым Углом, а
позже, раненный, не покинул поля боя, этот самый смельчак во время
тренировки ни разу не попал в яблоко мишени. Близорукий? Нет. Оказалось,
просто не знал, как берут цель на мушку. Стоило растолковать, и Котов
немедленно выбил пять десяток кряду.
Лейтенант Самсонов сначала не поверил, приказал повторить упражнение.
Когда окончательно убедился, присвистнул:
- Ну, тебе, Котов, в снайперы надо идти!
Анатолия направили учиться в снайперский отряд.
- Учимся хорошо, и настроение хорошее, - сказав ефрейтор. А еще
приятная новость: мой отец, Роман Григорьевич попал с пополнением в наш
батальон...
- Неужели?
- Вчера приходил ко мне.
Роман Григорьевич Котов потом ежедневно встречался с сыном и все
повторял: "Самый меткий стрелок части - это честь! Смотри, Толик, не
бездельничай!" Отцу сын до сих пор казался шаловливым мальчишкой.
Тревоги Романа Григорьевича улеглись после форсирования Днестра и боев
в плавнях.
На рассвете, кто на лодках, кто на бочках, досках, под завесой
артиллерийского огня бойцы начали переправляться через реку. Закрепились. Но
удержатся ли? Из камышей непрерывно бьют пушки и пулеметы.
Ефрейтор Котов действовал молча, деловито: зачехлил оптический прицел,
сплел из ивняка корону-кустик и прикрепил на голову; ноги обмотал
несколькими парами портянок, чтобы поступь была мягкой, как у кошки.
Снайпер исчез в камышах. Он вернулся аж под вечер, голодный, уставший,
измазанный грязью. Если бы кто был в тот день рядом с ним, то
засвидетельствовал бы, как у пяти фашистских пушек, замаскированных под
кудрявыми орехами, вдребезги разлетелась оптика, как навсегда замолчала
обслуга трех пулеметных гнезд.
Пехота легко овладела Кицканами.
Разве мог Котов тогда допустить, что те плавни, из которых он выкуривал
фашистов, через десять лет станут полем мирной битвы - битвы за плодородие,
и что ее участником опять будет он, Котов, лейтенант запаса, полный кавалер
ордена Славы, выпускник школы механизации, и что расцветут в днестровской
долине, на прежних комариных болотах, посаженные его руками яблони, груши,
айва, виноград!
Это теперь на мостике своего комбайна среди полей цибуливской артели
"Прогресс" Великомихайловского района он рассуждает о судбах людей и судьбе
земли. Одним довелось лишь освобождать родной край - не пришли домой с
фронтов Великой Отечественной войны Леня Табала и Шура Нижник, Вася
Кравченко и Костя Полуянов; другим выпало добить врага в его логове,
вернуться с победой, а затем украшать и за павших родную землю, окропленную
их кровью, нести в себе огонь их сердца.
Вислу стрелковый полк форсировал под Сандомиром. Широка там польская
река, неприступные были, по мнению гитлеровцев, доты и дзоты. Котов,
пристроившись на лодке, искал в прицел темные холмики пулеметных гнезд и
нажимал на курок. Когда лодка, со многими раненными и убитыми, уже зашуршала
по песчаному дну, неожиданно с фланга полоснул огнем незамеченный дзот.
Бойцы залегли. Котов по-пластунски пробрался вперед и начал бить по
амбразуре. Между тем плацдарм расширялся.
Снайпер помог товарищам установить станковый пулемет, вместе со всеми
бойцами удерживал берег к подходу подкрепления, а затем выискивал и
уничтожал гитлеровцев, которые стреляли фаустпатронами.
Вскоре начались дни стремительного наступления от Вислы к Одеру. Бойцы
забывали о сне, ели, покачиваясь в кузовах автомашин или на броне танков.
На Одере фашисты разрушили дамбы, вода залила и продырявила лед.
Ступали осторожно, взявшись за руки. чтобы не упасть под лед.
- Отец! - шепотом звал Анатолий.
- Все в порядке, сын! - отзывался Роман Григорьевич.
Холод, острый как нож, резал тело, однако никто не останавливался.
Там, где наступали Котовы, удалось вклиниться вплоть до
железнодорожного пути. Здесь рота и окопалась, потому что гитлеровцы
опомнились после артиллерийского обстрела, ринулись в атаку.
Анатолий устроился в железобетонном кольце, которое валялось вблизи
колеи, и меткими выстрелами валил обалделых фашистов. Неподалеку били из
автоматов отец, другие бойцы.
До вечера отбили шесть атак фашистов. Окончились боеприпасы. "Еще один
натиск гитлеровцев - и нас сомнут", - подумал старший лейтенант Самсонов. Он
тревожно наблюдал, что делалось за насыпью. Враг подтягивал силы. И вот
темные фигуры, цепь за цепью, на ходу стреляя, начали в седьмой раз
штурмовать насыпь. Из наших укрытий слышались одиночные выстрелы: нечем было
отвечать.
Фашисты приблизились почти вплотную. Тогда поднялся Котов-младший и
крикнул:
- Врукопашную!
На этот клич поднялись все. Гитлеровцы не выдержали стремительного
удара и повернули назад.
Ночью Роман Григорьевич Котов нашел тяжело раненного сына и перевязал
его.
Старик еще не знал, что в это время в штабе батальона уже оформляли два
наградных письма - на Анатолия ("заслуживает орден Славы I степени") и на
его отца ("достойный ордена Славы III степени"), а саперы прокладывали по
льду настил переправы, чтобы пропустить людей и технику - подмогу
смельчакам.
ЧЕРНАЯ СМЕРТЬ
В уютном доме на околице Львова живет Иван Семенович Радченко. Я пришел
немного раньше, чем он вернулся из работы, и потому встречал хозяина вместе
с его женой Анной Дмитриевной и сыном Сергеем.
Средний на рост мужчина, переступивши порог, мило развел руками (в
левой - чемоданчик) и сказал:
- Извиняюсь, задержался. Разве угадаешь, с какой поломкой столкнешься?
Да и каждый хочет, чтобы после мастера телевизор работал безукоризненно...
Письменно ознакомленный с тем, что меня будет интересовать, Иван
Семенович положил на журнальный столик кучку документов: красноармейскую
книжку, грамоты, фотографии - тогдашние и более позднего времени. Коротко
рассказал о каждом документе личного архива. А уже потом, потупившись, подал
толстую тетрадь с пожелтевшим переплетом.
- Дневник. Вел на полевых аэродромах.- И будто оправдываясь: -
Юношеские порывы. Я же в семнадцать лет...
Тот документ заинтересовал меня больше всего. Он пахнул порохом и
полевым разнотравьем...
"20 июня 1944 года. ...Минут двадцать, как приземлились, а в ушах до
сих пор звенит. Летали штурмовать танковую колонну. Линию фронта пересекли
благополучно. Низко над нами нависали взъерошенные седые облака, и "мессеры"
не могли охотиться, где-то отсиживались.
Вражескую колонну накрыли врасплох. Вася Анферов спикировал на главный
танк и сбросил первую сотню ПТА (противотанковых авиабомб). Упадут на броню
- прорежут, как сливочное масло, любую толщу.
- Есть два факела! - слышу радостный возглас Анферова.
Заходим еще и еще раз.
Мое задание: следить за небом. Стрелок должен пристально охранять Ил от
нападения с хвоста. Но сегодня погода была моим союзником, и я часто
поворачивал пулемет и посылал очереди вдогонку гитлеровцам, которые дали
стрекача от танков. Не все они, правда, убегали, некоторые стреляли по нас и
попадали - на крыльях возникали дыры...
Пока мы "утюжили" танковую колонну, в сплошных тучах появились голубые
полыньи. Оттуда на нас и набросились "мессеры". Я еще точками их заметил,
приготовился, и едва лишь "мессершмитт" попал на мушку, заговорил мой
крупнокалиберный. Вздрогнул коршун и - брюшком кверху!
Впопыхах я и не разглядел, что их большая стая. А нас четверо.
Атакуют... И именно тогда, когда должен был клюнуть носом еще один
истребитель, мой пулемет замолчал. Окончились патроны.
"Что придумает Вася Анферов? - рассуждал я.- Недалеко Орша, она уже
освобождена. Можно бы туда..."
С Васей Анферовим судьба свела меня в Крыму, куда я прибыл весной из
школы воздушных стрелков. В армию я пошел добровольно в январе сорок
третьего, как только исполнились семнадцать. Был шкетиком - винтовка в
походе больно била прикладом по косточке, а в бою сильно отдавала в плечо.
Но ни командир роты, ни командир взвода не упрекали, потому что старался.
Как-то (это было на Миус-фронте, мы стояли в обороне) в окопы нашей
роты пожаловал старший сержант Грязнов - руководитель группы снайперов
дивизии. Он отбирал метких стрелков. Попробовал и я. На расстоянии четыреста
метров попал в четыре фигуры из пяти. Сержант забрал меня с собой. Учился у
Ивана Ивановича Бойцова, рабочего из Старой Русы, он воробья сбивал на лету.
За месяц я "снял" двенадцать фашистов. Столько же отметок легло на приклад
моей снайперской винтовки.
Во время июльского наступления наших войск меня ранило в ногу. А Бойцов
погиб...
Из госпиталя мой путь лежал в запасной полк. Я надеялся попасть в свою
роту, где перед наступлением был принят в комсомол и получил комсомольский
билет No 18091922. Но где-то взялся на мою голову "покупатель" - капитан. Он
категорически заявил: "А, образование восемь классов. Будешь
электрослесарем". Так я оказался в мастерских по ремонту оборудования и
тары. Рапорт за рапортом писал, мол, хочу на фронт, и доконал-таки того
капитана. Плюнул он в сердцах: "Ну, иди, иди на комиссию!" Думал, погонят
назад.
Но хоть мои ребра и светились, мышцы я имел неплохие: спортивные
занятия в ученические годы не пропали напрасно. "Вывели" и глаза: острота
зрения - полтора. Так я стал курсантом школы воздушных стрелков.
После выпуска нас выстроили перед боевым знаменем, и мы услышали
славную историю части, в которой должны были служить. Вскоре и новые экипажи
сформировались. Мне выпало летать в паре с гвардии рядовым Василием
Анферовым.
"Рядовой, - думал я разочарованно.- Собьют в первом же бою". Но старший
стрелок Леня Сидельников (он с Алтая, трактористом был в колхозе) успокоил:
- Не беспокойся, это прекрасный летчик!
На следующий же день я убедился в этом. После тренировочного полета мы
с Анферовым возвращались на аэродром.
- Одно шасси не выпустилось, - вдруг услышал я в наушниках. - Сажусь на
одно...
Самолет коснулся земли, пробежал и мягко лег на правое крыло, описав
легкую дугу. Я вытер обильный пот и сказал себе: "С этим можно летать".
Много мыслей промелькнули за за то время, пока не было чем стрелять во
врага. В такую переделку я попал впервые. Ошарашенный, забыл, что наш
оружейник перед вылетом положил мне в кабину запасную пулеметную ленту.
- Мало ли какая неожиданность...- сказал.
А я до сих пор не сообразил... Нагнулся, полапал - есть лента!
Молниеносно зарядил пулемет, подал знак Василию Анферову. Тот круто
развернул самолет, и скоро обнаглевших "мессеров" мы отбили пулеметными
очередями.
10 августа 1944 года. Имею благодарности за форсирование Немана,
освобождение Каунаса. На правом берегу речки добросовестную "дезинфекцию"
сделали: смешали с землей не меньше десятка пулеметных гнезд. В Каунасе жгли
машины, бронетранспортеры. Но все затмила горечь потери - над этим городом
погиб штурман полка майор Кондаков (дописано шариковым карандашом - красным:
"В центре Каунаса теперь высится памятник Кондакову").
Командиру полка сообщили, что у нас в тылу блуждают остатки
разгромленной фашистской дивизии. Он дал команду поднять в воздух нашу
эскадрилью. Комеск майор Герасимов полетел с Леней Сидельниковим. Герасимову
лет сорок - сорок два, крепкий мужик, отважный пилот. Да и Леня не лыком
шит. Четыре "мессера" срубил. Гитлеровцам далеко не удалось убежать.
Герасимов создал адское кольцо, и началось...
Боялися - опоздаем, нет, не опоздали на комсомольское собрание полка.
Меня избрали в президиум, председательствовал. Повестка дня: 1. Прием в
ВЛКСМ. 2. Твоя комсомольская обязанность. Среди тех, кого принимали, был и
механик нашего самолета Коля Смоленков. Двужильный он, этот Коля! Каждый раз
возвращаемся после боя, как говорится, на честном слове, а на следующий день
слышишь -
- Самолет к вылету готов!
15 сентября 1944 года. Разведка сообщила, что на станцию Альвита
прибыли цистерны с горючим для танковой колонны фашистов. Железнодорожные
узлы немцы охраняли с особенной бдительностью.
- Ничего, - сказал командир эскадрильи Герасимов, - Прорвемся! Не имеем
права не прорваться. Если танки заправятся, тысячи наших бойцов могут
погибнуть.
Комеск подвел нас к цели долиной, вдоль колеи. Нам не слышно, как внизу
гавкают зенитки и строчат пулеметы, мы только видим дымки взрывов и пробоины
на крыльях и фюзеляже. Следом за Герасимовым пикируем на эшелон, местами уже
горящий. Сплели свою знаменитую "змейку" и кружим.
- Герасимов! - вдруг слышу на выходе из пике тревожный голос Анферова.
Я глянул в ту сторону, где летел Герасимов. Его самолет пылал и круто
снижался. Первоклассный летчик, он сумел бы посадить машину за станцией. Но
Герасимов резким виражом довернул самолет и понесся на цистерны. Громадный
клубок пламени, перекатываясь, выхватился с того места, куда врезался ИЛ.
- Вася! - неистово закричал я. - Давай, Вася!
Мы хорошо отомстили за любимого командира, но как тяжело на сердце!..
23 октября 1944 года. Прорвали оборону фашистов в Восточной Пруссии.
Они опутались колючим проводом, повкапывали танки, наделали дотов, накопали
траншей. Сначала мы ударили по танкам, потом переключились на доты. Вася
выкуривал фашистов, а я бил из пулемета...
19 января 1945 года. Сегодня мой день рождения. На завтрак повар спек к
чаю именинный торт. Посередине вместо девятнадцати свеч поставил на бумажном
кружочке столько же патронов от ТТ.
Получил письма с поздравлениями от мамы. Спокоен за нее. Пишет, что
колхоз привез дрова, выдал муку и масло.
Вася Анферов принес мне в столовую свой подарок - подкову. Я был
тронут.
Вася - сибиряк. Когда мать провожала его в училище. то силой засунула в
сумку ту железяку: к счастью! Он собирался выбросить ее за селом, но
передумал.
С каждым месяцем разлуки подкова становилась ему более дорогой и более
дорогой, как память о родном селе, об отце-кузнеца, о старенькой матери.
Вася всегда летал на штурмовку с подковой. Однажды Коля Смоленков,
осматривая кабину, выбросил амулет. Перепало же ему от Алферова!
И вот он подарил подкову мне.
- Держи, парень! - сказал. - Повернешся домой - на пороге прибьешь.
1 февраля 1945 года. Тяжелый сегодня день выдался. Громили Вормдит. На
нашу шестерку напали "фокке-вульфы" и "мессершмитты". Подожгли самолет
Смирнова, потом Жандарова. Погнались за Бусловым. Я прикрывал его. Издалека,
правда, ударил, но достал "фоку". Уже веселее: все-таки теперь против нас
семнадцать, а не восемнадцать. Опять ринулись на нас. И в этот раз моя
очередь попала. Успел и фашист - покалечил самолет Буслова. Федя удачно
вывернулся, дотягнул до нашей территории. Втроем, отбиваясь, продолжали
штурмовать. Сожгли десятков два машин и штаб фашистской дивизии.
На аэродроме раненный Федор Буслов ожидал нашего возвращения.
- Благодарю, Ваня! - пожал мне руку.
Приятно слышать это от Героя Советского Союза (добавлено красным
карандашом: "Дважды Герой Советского Союза Федор Буслов живет в Москве").
1 апреля 1945 года. Позавчера ликвидировали фашистскую группировку
возле Кенигсберга. Разрушили два моста, уничтожили три батальона пехоты и
минометную батарею!
Одиннадцать раз пикировали мы на Прейсиш-Эйлау. На двенадцатом заходе
снаряд повредил маслорадиатор, загорелся мотор. Круто снизились. Местность
неровная, холмики и ложбины. Но нам повезли: хоть самолет развалился, мы
остались живые.
10 апреля 1945 года. Ура! Взято Кенигсберг. Мы летали туда, чтобы
уничтожить один дот. Как-то странно - стоят Илы, и некуда им спешить. Скоро,
скоро победа!
9 мая 1945 года. Мы с Василием от избытка чувств взяли и разогнули
подкову - наш штурмовой амулет.
Во время митинга Леню Сидельникова и меня вызывали заранее; в обоих у
нас по три ордена Славы. Все прикололи к гимнастеркам свои награды.
25 июля 1945 года. Сдал в только что созданный музей боевой славы
нашего штурмового полка свою летную книжку. На протяжении года мы с Василием
Анферовым сделали 105 боевых вылетов. Уничтожено тридцать танков, полсотни
пушек и минометов, десяток дотов и дзотов, две сотни автомашин с разными
грузами, два железнодорожных эшелона, семь истребителей, тысячи три
гитлеровцев, один их штаб.
Василию, моему гвардии рядовому, присвоили сразу звание старшего
лейтенанта (в скобках - красным карандашом: "Анферов живет в Новосибирске,
летчик гражданской авиации").
Разлетаются ребята: кто демобилизуется, кого переводят в другие части.
А куда же я направлюсь? Очень люблю авиацию...
На этом дневник обрывается.
В годы послевоенной службы Радченко стал техником первого класса,
лучшим рационализатором соединения, капитаном. Тогда же, без отрыва от
производства, закончил десятилетку, радиотехническое училище.
В запас Иван Семенович Радченко пошел недавно. Теперь - мастер по
ремонту телевизоров одного из львовских телеателье.
СЫН СМЕЛЫ
Март, 1945. С листа фронтовых товарищей до жены:
"Больше мы с вами никогда не увидим Максима Константиновича - Вашего
мужа и нашего друга. Знайте и гордитесь: он был полным кавалером ордена
Славы".
Июль, 1966. Из Указа Президиума Верховной Рады СССР:
"За выдающиеся трудовые успехи, достигнутые при исполнении заданий
семилетнего плана, выпуск продукции высокого качества и активное участие в
создании новой техники для легкой и пищевой промышленности, присвоить
Величку Максиму Константиновичу звание Героя Социалистического Труда с
вручением ордена Ленина и золотой медали "Серп и Молот".
I
Палаточный лагерь зенитного дивизиона колыхался в предрассветной
полутьме, как муравейник.
- Тревога!
Палатки залопотали крыльями парусины, словно вспугивали стаю
"юнкерсов", что врасплох набросилась на военный лагерь. Ударили зенитки
вокруг Бельцов.
Так началась война. Молодые красноармейцы, которые лишь три недели тому
назад одели новенькие гимнастерки, похватали винтовки и карабины, полный
боекомплект патронов и под грохот взрывов заняли отведенные им места в
расчетах пушек.
Максим Величко попал в артиллерийскую разведку. Он был невысок ростом,
тоненький, но энергичный, резвый. До службы отвечал в заводском комитете
комсомола за спорт и военные кружки. Теперь же говорил товарищам:
- Мы этим фашистам быстро поломаем рога!
К сожалению, Величков оптимизм не совпадал с действительностью.
Пограничные части все отступали. Старшина Суворов сочувственно смотрел на
Максима: в отчаянии бедняга, не верится ему, что отступать придется еще не
один день и месяц.
Старшина по-отечески оберегал Максима в тяжелых переходах, когда
исхудалые кони подбивались и бойцы, налегая на спицы колес, вытягивали пушки
из топких ручьев на дне глубоких степных балок. Старшина выдумывал и лишний
черпак каши для Максима, чтобы тот поправлялся ("слишком хрупкий, еще ветер
подхватит и понесет"). Величко не обижался на доброжелательные шутки
старшины - видел, что силами действительно нужно запасаться надолго.
В таврическом селе зенитчики примкнули к полку гаубиц. Комиссар майор
Иваненко собрал коммунистов и комсомольцев. Говорили коротко, с болью
вспоминали страшные пожарища в селах и на полях, заплаканных колхозниц и
горожанок, перепуганных детей... Нужно остановить ненавистного врага!
В полдень дорогами и тропинками, которые вели в долину, к селу пришли
еще несколько распыленных взводов, рот, батальонов. Седой полковник приказал
занимать оборону. Солдаты принялись копать окопы, артиллеристы маскировали
пушки и тянули связь к наблюдательному пункту, где майор Иваненко уже
инструктировал Максима Величка: тот должен был корректировать стрельбу по
врагу.
Неожиданно из-за лесополосы выскочило два мотоцикла с колясками, а за
ними - танк с открытым люком, откуда смотрел в бинокль немец. Фашистская
разведка! Величко мигом сообщил координаты цели.
Но батарея почему-то молчала. Неужели не готова к бою?
Корректировщик опять изо всех сил крикнул в трубку полевого телефона:
- Чего же вы медлите?
Лишь когда немцы заметили свежие окопы и затормозили, отозвались пушки.
Снаряды ложились далеко позади ("Эх, партачи..." - огорчился Максим), потом
ближе, ближе и, наконец, накрыли мотоциклы. А танкисты крутнулись своей
машиной влево, промчали вдоль посадки и издалека наугад стреляли по селу.
Аромат спелых яблок, разлитый над околицей, постепенно растворился в
горьком запахе порохового дыма.
На второй день началась танковая атака. Максим направил огонь батареи
по пехоте, которая кралась под защитой брони. Фашисты залегли. И тогда
ударила выставленная на прямую наводку зенитка. Передний танк дернулся раз,
второй. Капут! Другие повернули назад...
- Вот какие вы храбрые! - сплюнул Величко.
Часа через две танки атаковали опять. В этот раз - со всех сторон.
Силы были неровные. Седой полковник приказал отходить с боем. Майор
Иваненко прибежал на наблюдательный пункт.
- Величко, скорей!
- Я здесь останусь, даром не отдам жизнь - решительно сказал Максим.-
Сколько можно удирать ?!
- Эх, ты! У нас же противотанковых гранат нет. А жизнь береги, нам еще
воевать и воевать...
Зима сорок во втором году застала Величка в предгорье Кавказа. В горном
селении Баксан его приняли в кандидаты партии. За полтора года войны он
возмужал и увидел столько, что в свои двадцать лет мог называться ветераном.
С наблюдательного пункта - высокого пожелтевшего бука - засек Максим
фашистскую артиллерийскую батарею. Едва лишь сообщил о ней, как над головой
прошуршал снаряд - и его выследили! Началась дуэль...
Боец продолжал корректировал огонь. Осколки ударяли по каске, оборвали
полы маскхалата и шинели, а он подправлял и подправлял наших наводчиков. И
победил!
Это была его первая настоящая полная победа.
Величку было присвоено звание младшего сержанта, и он был назначен
командиром отделения разведки.
II
Максим Величко всегда продвигался вперед в боевом строю пехоты и чутко
реагировал на каждую ее остановку.
На Кубани, под станицей Большая Величковка, сплошная завеса минометного
огня заставила наших бойцов прижаться к земле, руками выворачивать из-под
себя болото и мостить из него спасительные брустверы. А командир отделения
артиллерийской разведки не имеет права гнуться, он даже становится на
цыпочки, высматривая, где же те проклятые минометы, откуда бьют. Прощупывает
внимательным взглядом заросший кустарником склон, спускается к водокачке,
обследует канаву. Остановился, караулит...
Связист оторвался от телефонной трубки, потому что знает: если Максим
притих, то что-то видит.
А Максим между тем рассуждает: подсинился вдали воздух или ему
показалось? Напрягся, вот и мерещится...
Нет, не мерещится! Молниеносно подсчитывает расстояние, секунды полета
мин.
- Трубку! - наклоняется к связисту.
Наши пушки дают залп, снаряды ложатся немного сбоку от канавы, которую
засек Величко; он корректирует прицел и накрывает вражеское гнездо.
Бойцы длинными перебежками приближаются к околице станицы, из чьих-то
уст срывается хриплое "ура". Подхвачено дружно, оно само, как осколки, уже
сечет фашистов...
За Донецком дивизия, в которой воевал Величко, форсировала реку
Молочную и пошла на юго-запад. В степях желтели сорняки. Вот между ними
зачернели подозрительные бугорки. Командиры потянулись к биноклям и
распознали вражеские танки. Движение прекратилось, пехота окопалась.
Вскоре вражеские машины двинулись в атаку. С них сыпнули фашистские
автоматчики.
Судьбу боя решали минуты. И их не потерял Максим Величко, быстро и
точно откорректировал огонь своих пушек. Вспыхнули друг за другом три танка,
две бронемашины. Атака немцев захлебнулась. Дивизия опять двинулась заданным
курсом.
Командир дивизии лично разыскал Величка, поблагодарил за мужество и
изобретательность. Отметил и связиста, парня из пополнения.
Впереди путь нашим войскам пересекал Днепр.
Здесь фронт остановился надолго. Подразделения разыскивали лодки,
мастерили плоты. Вниз, в Херсон, который угадывался на горизонте, плыла и
плыла густая ледяная каша.
Обстановка осложнялась еще и тем, что в селе Песках, немного выше по
течению, остался хорошо укрепленный плацдарм. Отсюда немцы еще надеялись
пробиться в Крым и спасти окруженную там свою группировку.
Наблюдательный пункт Максима Величка был расположен на недостроенном
полузатопленном корабле. Разведчик своевременно обнаруживал катера, которые
курсировали между плацдармом фашистов и противоположным берегом - их тылом.
Редко какой посудине удавалось прорваться сквозь водяные столбы,
образованные взрывами. И все-таки плацдарм держался и опасной глыбой нависал
над правым флангом дивизии. Его нужно было ликвидировать.
Вызванный к старшему лейтенанту Лазареву, сержант Величко достал приказ
проложить линию связи к командиру пехотной роты.
Песчаная почва не давала возможности выкопать в прибрежной полосе
глубокие ходы соединения. Траншеи обваливались, мелели. В одном месте их
совсем не было, лишь ползком добирались пехотинцы на передовую. Немецкие
снайперы устроили охоту на открытом участке. Немало бойцов стали их
жертвами.
Собираясь к пехотинцам, Величко предупредил обоих связистов, которые
уже стояли наготове, об опасности.
- Я пойду впереди, - сказал напоследок - Вы - за мной. И внимательно
следите за каждым движением.
Там, где траншея обрывалась, Величко ловко выполз на мокрый песок. Две
бороздки от сапогов метили его путь. Позади тяжело дишал широколицый парень.
Где-то на середине открытого участка его нервы, по-видимому, не выдержали,
потому что он поднялся на руки и на колени, чтобы быстрее преодолеть
расстояние к укрытию. Но за мгновение со стоном упал, умолк...
Величко вернулся к убитому, отвязал катушку. К траншее хватило провода,
подключился. Штаб молчал.
А дорога каждая минута. Опять пришлось ползти назад - искать второго
связиста. Фашисты, будто предчувствуя штурм, били из минометов. Может, мина
попала?
Максим нашел катушку с подтеками крови. Выходит, ранило и парень
вернулся на батарею. Максим ухватил катушку, соединил концы. Уже в блиндаже
пехотного капитана крутнул ручку аппарата.
- "Днепр" слушает! - отозвался комбат Лазарев.
Велпчко вытер вспотевший лоб рукавом влажной шинели, облизал губы - на
зубах затрещали песчинки.
- Передаю координаты!
После артиллерийской подготовки пехота штурмом сбросила фашистов с
плацдарма в реку.
А на рассвете наши подразделения переплыли Днепр и зацепились за правый
берег. По пути в Николаев Максим Величко еще раз встретился с командиром
дивизии. Полковник Дорофеев разговаривал с ним, как с давним знакомым.
- Тяжело было под Песками? - спросил сочувственно.
- Пришлось повозиться, товарищ полковник. Даже одну медаль - "За
отвагу" - посеял...
- Не горюй, сержант! Зато орден Славы нашел...
- Кстати, где твои родители живут? - Комдив кивнул ординарцу, мол,
запиши. Он лично писал письма родителям самых храбрых воинов.
- Нет у меня родителей.
- А чей же ты?
- Я, товарищ полковник, вырос в детском доме. Можно сказать, сын Смелы.
- Смела на днях освобождена, - со смыслом молвил командир дивизии, -
напишем в городской Совет благодарность за такого сына.
"Что же, - радовался Максим, - будет две вести у Марии - его письмо и
благодарность от командования. Но жива-здорова ли она? И дети... Кто же
родился второй - сын, дочь?.." Ежедневно обращался в мечтах к семье.
Воспоминания заполнили Максима: наступал почти той же степной дорогой,
что и отходил. Когда-то белые мазанки, нарядные, словно девушки, теперь
понуро стояли в грязи по самые облупленные подоконники, смахивали на
несчастных вдов. Иссеченные пулями и осколками, просили о спасении стройные
тополя, разлапистые клены, ветвистые шелковицы. Отовсюду веяло опустошением.
И все-таки весна брала свое. Зеленели опушки, муравы, падало зерно во
вспаханный коровами чернозем, отзывались молотки и пилочки; сквозь слезы,
словно солнечные лучи сквозь грозовую тучу, пробивались улыбки.
Бойцов радовало все это, и они непрестанно гнали захватчиков из
советской земли.
В Молдавии, где замкнулось кольцо окружения вокруг фашистской
группировки, старший сержант Максим Величко и новый командир взвода
управления батареи лей-тенант Горошко углубились в лес, чтобы выбрать уголок
для наблюдательного пункта.
В чаще, на подъеме, Величко насторожился. Дал знак лейтенанту: ложись!
Тот сначала не поверил, но снизу донесся хруст сухого хвороста.
Приготовили гранаты, оттянули затворы автоматов:
- Девять, - шепнув Максим. - Возьмем?
- Ага!
Фашисты были в маскхалатах. Они не надеялись, что здесь уже есть
советские солдаты, поэтому что ступали уверенно, без особенных
предосторожностей.
И вдруг:
- Хенде хох!
Все девять торопливо, испугано подняли руки. Величко обезоружил пленных
и вдвоем с лейтенантом повел к штабу. Смельчаки захватили в полном составе
разведку фа-шистского полка, расположенного неподалеку.
Воспользовавшись добытыми сведениями, артиллеристы отрезали огневой
завесой путь отступления этого полка, а пехота окружила его. Под вечер
фашисты убедились, что сопротивление напрасно, и сдались.
После завершения Ясско-Кишиневской операции дивизию перебросили на 3-й
Белорусский фронт, в район Варшавы.
Батарея Величка, вместе с другими подразделениями, расположилась в
еловом лесу. Холод пронизывал до костей, костры же разводить не разрешалось.
Наломали хвойных ветвей, ложились на эту душистую постель, дремали.
После отдыха Величко облюбовал место для наблюдательного пункта на
брошенном помещицком поместье и во время артподготовки направил удары своей
батареи по тому берегу Вислы. А саперы и пехотинцы всеми средствами
переправлялись на только что созданный плацдарм.
Впереди были Варшава, Лодзь, другие польские города. Враг удирал.
С боями достигли границы Германии: лес, река, мельница...
Бойцы радовались: "Логово зверя... Теперь недолго к победе!" И именно
на границе - засада власовцев. Скошенные пулями, падали юноши...
Артиллеристы выкатили пушки на прямую наводку. Щепки полетели вверх из
мельницы, из вражеских дотов. Вытянутый за воротник из-под дощатого настила
власовец жалобно просился:
- Иван-да-Марья, я свой, одессит!..
- Что-то не встречал в Одессе такой падали...
Неподалеку, за горой, артиллеристы натолкнулись на концлагерь, что его
держали в своих когтях эссэсовцы и власовцы! Измученные, истощенные - кожа и
кости - женщины и девушки выскочили из бараков и побежали к освободителям.
Спотыкались, падали, ползли на коленях. Сердца бойцов обливались
кровью.
- Откуда родом?
- Из Киева.
- Из Керчи.
- Из Смелы.
- Из Смелы? - Максим проталкивается, подает руку: - Я ваш земляк!
Вернетесь домой, дайте Марии Величко это мое фото, один поляк в Варшаве
сделал. Она еще не видела своего мужа с погонами. Да и дочери не видели, а
меньшая, Галя, вообще не знает отца...
Величко не знал тогда, что под Костриным достанет тяжелое ранение.
Будет спешить к командиру пехотной роты, которую должна была поддерживать
батарея, его остановит майор - комбат пехотинцев, даст еще двух бойцов и
скажет: "Сейчас выкурят фашистов из крахмального завода, так вы, товарищ
старшина, не дайте им прорваться. А пушки пусть бьют прямой наводкой". После
того приказа Величко заляжет возле кагат, будет ожидать. Он не обратит
внимания на расположенную слева железнодорожную будку, где притаился
фашистский пулемет. Аж когда пятнадцать вражеских офицеров, которые
прорвались, поднимут руки, пулемет застрочит, скосит несколько немцев и
ранит Величка в правую руку. Тогда он из левой даст очередь по будке.
Преодолевая тошноту и головокружение, погонит пленных в тыл и там упадет,
потерявший сознание.
Именно так произошло.
Но те двое бойцов из Величковой группы не знало, что он остался живой,
потому что в ходе боя оказались в другом месте. Потом вернулись в батальон,
сказали его другу Ивану Монастиреву, который допытывался о Величке: "Больше
ты его уже никогда по увидишь".
Тогда и написал Монастирев письмо Марии. Все отделение под ним
расписалось, верное памяти командира и товарища, кавалера трех орденов
Славы.
Командующий Пятой ударной армией генерал Берзарин, будущий комендант
Берлина, послал письмо в городской совет Смелы. Рассказал о подвигах
Величка, просил как можно осторожнее известить семью о непоправимой потере.
III
Буйно цвела за окнами госпиталя в Пирятине сирень; тяжелые гроздья
спадали на подоконник, наполняли опьяняющим ароматом просторные палаты.
10 мая 1945 года Максим нацарапал левой рукой - хотелось
собственноручно - письмо Марии.
Сколько радостей принесло это письмо жене и дочерям! Ведь воскресило
оплаканного мужа и отца. Горлицей прилетела Мария в Пирятин, припала к мужу.
В июле, когда Величко демобилизовался, десница еще ныла, не слушалась,
пришлось сначала работать охранником. В свободные часы обходил цеха родного
завода, искал ветеранов машиностроительного. В механосборочном постоял, сняв
кепку, возле станка своего учителя - разметчика Виталия Васильевича
Федоренко - тот коммунистом погиб в боях с фашистами.
"Не должно быть пустым это место, - думалось. - Кажется, рука уже
крепнет..."
Бригаду разметчиков Максим Величко сформировал из "зеленой детворы".
Терпеливо объяснял, показывал ребятам и девушкам, как размечать цилиндры
паровых машин, сводные головки к тестомешалкам и другие детали. Неутомимо
рационализировал труд разметчиков, повышал ее производительность. Коммунисты
Смелы избрали его в 1949 году членом горкома партии - с тех пор пятнадцать
лет добросовестно выполнял это партийное поручение.
Часто наведывался Максим Константинович в детский дом. где
воспитывался. Однажды Галя Отрошкина, которая в семье Величков была уже
своей, пришла и заплакала: детдом расформировали (сирот, к счастью,
становилось все меньше), и ее переводили в другое место. Максим
Константинович приласкал девочку, вытер ей платочком слезы, позвал дочерей.
- Хотите, чтобы Галя была вам сестрой? - спросил.
- Мы давно собираемся сказать тебе то ж самое!
Теперь Галя имеет свою семью, работает пионервожатой в школе-интернате.
И оттуда к Величкам бегают дети.
Подросток Петр Середан, любознательный и жизнелюбивый парень, тоже был
постоянным гостем Максима Константиновича дома и в цеху. После
расформирования детдома поехал к братьям на Киевщину. Величко провел своего
юного друга на вокзал, посадил в вагон, пожелал счастливой дороги. Письмо,
полученное через полгода, не на шутку встревожило Максима Константиновича.
Петр писал, что его братья, оказывается, баптисты и принуждают гнуться в
поклонах и лампадному чаду. Решили Велички звать Петра назад в Смелу.
Найдется и пристанище, и кусок хлеба.
Максим Константинович устроил Середана у себя в механосборочном цехе
учеником фрезеровщика.
Государственный план бригада Максима Величка перевыполнила. Разметчики
удостоены правительственных наград, а их бригадир Максим Константинович
Величко стал Героем Социалистического Труда.
СПАСИТЕЛЬ ШЕЛ РЯДОМ
Василий Петрович проснулся на рассвете, хоть вечером был очень уставшим
и заснул сразу, едва лишь положил голову на подушку. Может, фронтовая рана
заныла? Та, что положила его, Василия Гапонова, на кровать армейского
госпиталя под Прагой в последний месяц войны...
Стучат, стучат, стучат вагоны денно и нощно, летом и зимой, в солнечную
погоду и в метель. На юг, на север, к востоку и к западу от Жмеринки, его
родной станции. За восемнадцать лет работы главным кондуктором он привык к
этому перестуку колес.
Сын Николай вчера вечером подошел к отцу и юным басом сказал:
- Отец, я хочу вступить в комсомол...
"Мужает сын, - удовлетворено думал Василий Петрович. Ой, годы
комсомольские..."
Василия Гапонова приняли в комсомол перед танковой атакой, перед его
первым боем. Младший сержант Гапонов еще на курсах санитарных инструкторов
запомнил все - разные виды перевязок, наложения шин в местах переломов,
транспортировки раненых. Знал способы останавливать кровь, впрыскивать в
организм лекарства. Но на поле боя еще не был. И вот идет в атаку.
Комсомольцем.
Пристроился за башней боевой машины, среди автоматчиков, привычным
движением поправил за спиной туго набитую бинтами и лекарствами сумку.
"Тридцатьчетверки" двинулись и быстро набрали разгон, ныряя в овражки и
выныривая на горбах. Гапонов держится крепко: в мгновение остановки для
выстрела башню вон как трясет. А затем - резкий рывок вперед. Танки вылетают
на линию траншей врага, гарцуют, как освирепелые |носороги. Вдруг один из
них замирает, окутывается черным дымом.
Каждый делает на поле боя свое дело. Наступила очередь и Гапонова. До
пылающего танка далековато. Люки будто закрыты. Следовательно, экипаж или
погиб, или раненный. А огонь нагревает броню, вот-вот и внутри танка
вспыхнет. Только бы успеть!
Люк водителя оказался открытым, сквозь дым санинструктор разглядел
пересеченное извилистой полоской крови закопченное лицо механика Ковалева.
Пламя уже добралось до него. В нескольких местах тлел комбинезон. Тело
обмякшее и тяжелое. Сначала выдернул одно плечо Ковалева, потом второе,
подхватил на спину и отнес под куст, сорвал из него тлеющий комбинезон и
скорей обратно к танку. Гапонов ползет в раскаленную машину и ощупью берет
заряжающего... Когда командира экипажа брал, то и у самого гимнастерка
вспыхнула. Подбородок лейтенанта обгорел и покрылся волдырями.
Перевязанные танкисты лежали на влажной земле под терновым кустом.
Холод, по-видимому, благоприятно подействовал на них: они раскрыли глаза.
А бой продолжался, и нужно было спешить туда, вперед. Гапонов остановил
подводу, которая везла ...