Б.И.Дубров. Солдатская Слава
сторінка №3
...из балки воду для кухни. Подчиняясь приказу младшегосержанта, летний худощавый солдат вылил воду, снял бочку, и они вдвоем
положили раненых на подводу.
Через минуту Гапонов уже бежал на запад по следах танков. Вскоре увидел
"тридцатьчетверку" без гусеницы. Возле нее стонали обгоревшие танкисты,
которые сами выбрались из пылающей машины. Оказав им помощь, санинструктор
ринулся дальше, туда, где также ожидали его.
Под Шевченковым фашисты огрызались свирепо, оборону построили в
несколько эшелонов, и наши танки, прорвав первый рубеж, подверглись еще
более сильному огню. Три километра территории дались дорого.
Под вечер бой стих. В низких лучах заходящего солнца, которое выглянуло
из-за темной тучи, на горизонте четко вырисовывался силуэт танка. Машина
вырвалась далеко вперед и теперь неподвижно стояла на нейтральной полосе.
Комбат Егоров в задумчивости смотрел на горизонт.
- Это машина командира бригады, - глухо объяснил Егоров замполиту
Дееву.
Гапонов слышал этот разговор. Он удивился: почему же никто не попробует
пробраться к машине полковника Петушкова? Оказалось, пробовали. Где-то на
полдороге лежат смельчаки.
Знал и любил Гапонов полковника Петушкова.
- Разрешите мне... - попросил у комбата.
Егоров и Деев дали на подмогу санинструктору трех бойцов. Густая
осенняя темнота поглотила небольшой отряд.
Крались от куста к кусту, от впадинки к впадинке.
Вдруг немцы осветили поле ракетами. Гапонов замер, прижался щекой к
мокрой траве и следил за движением теней от ветвей. Тени дрожали,
укорачивались и, наконец, слились с темнотой. "А что если гитлеровцы тоже
ползут к подбитому танку?" - мелькнуло в голове.
Машина стояла холодная, мертвая. Гапонов поднял башенный люк,
перегнулся внутрь. Молчание. Потрогал рукой место командира - полковник
склонился набок.
В его груди еще теплилась жизнь.
Вместе с помощниками вытянул комбрига, понесли его к своим. А вот
автоматная очередь прорезала ночь. В небо взлетели осветительные ракеты. Эх,
не выдержали фашистские разведчики, услышав, что близко кто-то есть. Подняли
стрельбу и разоблачили себя. Гапонов бросил гранату.
Утром санинструктора вызывали в политотдел. Начальник политотдела
полковник Романенко сам вручал Василию Гапонову комсомольский билет.
- Вы достойны звания комсомольца, товарищ сержант, - тепло сказал
Романенко. - Я думаю, ваше главное комсомольское поручение будет заключаться
именно в том, чтобы сохранить для Родины как можно больше ее воинов,
мужественных и бесстрашных людей...
Под Бродами в июне сорок четвертого дозревала рожь, пахло хлебом и
кровью. Фашисты накопили там добрый десяток дивизий - пехотных и танковых. В
полдень, отбив первую атаку гитлеровцев, наши танки ринулись в наступление.
Гапопов, как всегда, примостився за башней. "Тридцятьчетвирки" выехали из-за
рощи и помчались склоном. Смяли оборону врага, преодолели крутую гору, и
именно здесь их засекла фашистская артиллерия.
Гапопов вынес в безопасное место - к оврагу - двенадцать раненных ребят
из своего батальона. Три машины дымили на взгорке. А другие направились
вперед. Оставив раненых санитарам пехотного подразделения, Гапонов остановил
танк лейтенанта Райкина, который мчался на поддержку товарищей.
Райкин любил белокурого санинструктора, верного спутника танкистов.
Если он рядом, можешь быть спокойный - не оставит в беде. Возможно, в том,
что лейтенант стал Героем Советского Союза, была заслуга и Гапонова: сколько
раз спасал его из пламени!
Предварительно избрав цель, Райкин надумал зайти сбоку и раздавить
артиллерийскую батарею врага, которая нанесла нашим много потерь. Танку
удалось подкрастся на близкое расстояние, прежде чем его заметили
гитлеровцы. Меткими выстрелами прямой наводкой Райкин уничтожил орудийные
расчеты, а затем попереворачивал кверху колесами и подавил технику.
Наступая дальше, на второй эшелон фашистской обороны, танк угодил под
обстрел другой батареи. Машина вздрогнула, замедлила ход, но не
остановилась. Гапонов крепко держался за скобу на тыловой части башни и
пытался понять: что произошло с экипажем? Если хоть кто-нибудь жив, то
почему так медленно двигается машина?
Между тем немцы не тратили время попусту, поднялись в атаку, потому что
поняли, что теперь "тридцятьчетверка" им не страшна.
Сержант видит их ядовито-зеленые френчи и каски, слышит автоматные
очереди. Пройдет минут десять, и фашисты будут возле машины. А танк ползет
все глубже в их тыл, потому что мотор работает, передача не выключена и
никому ее выключить. По-видимому, весь экипаж погиб.
Гапонов думает, что делать, а глаза все яснее различают фигуры
гитлеровцев. Сложное положение! Не попробовать ли залезть внутрь машины? Он
поднимает крышку башенного люка...
Райкин сквозь силу раскрывает глаза и молча закрывает их. Едва
протискиваясь, Гапонов спускается вниз, к обморочному водителю-механику, в
невероятной тесноте немного его отодвигает, садится на его место и тянет на
себя рычаг.
Танк послушно возвращает и тихо двигается вдоль линии наступления
фашистов. Ага, теперь можно и к пулемету! Гапонов нажимает на гашетки. Пули
вздымают облачка песка возле ног фашистов.
Враги влипают мордами в почву.
Лощиной Гапонов выводит танк из боя, глушит мотор.
- Ху, черт его матери, боялся - не сумею затормозить...
Ребята из батальона помогли санинструктору вытащить танкистов,
поддерживали их, когда перевязывал. Лейтенант Райкин опять едва раскрыл
глаза, в их глубине вспыхнули едва заметные теплые огоньки.
Откуда-то появился, хромая, комбат - капитан Егоров, бледный, со
стиснутыми зубами. Гапонов ринулся к нему:- Товарищ капитан, вам плохо?
Егоров ничего не ответил, обессилено опустился под разлапистым дубом.
На бинте, который окутывал его руку, алело большое пятно.
"Нужно вывозить раненых! - подумал санинструктор. - Стрельба слышна и
слева, и справа. Кто знает, как сложится ситуация...."
Но на чем вывезешь? Нигде нет даже плохонькой лошаденки. Гапонов
осматривает желтые лоскуты ржи вокруг - пустота. Только колосья гнутся и
катятся волнами аж к селу на горизонте. Погоди, может, рискнуть? В селе же
должны быть кони и подводы...
- Товарищу капитан, позвольте отлучиться, - показывает на горизонт
сержант Гапонов.
- Что затеваешь? - обзывается комбат, глаза его тяжело сомкнуты.
- Хочу транспорт добыть.
- Там фрицы.
- Но и здесь долго оставаться опасно.
- Ну, ладно, иди. Но скорее возвращайся...
Гапонов сбросил сплеча санитарную сумку, схватил автомат и, пригибаясь,
побежал в густую рожь. Он спотыкался, валился, как на подушку, на упругую
стену стеблей, поднимался и бежал, бежал.
На околице Красного Гапонов прилег, чтобы отдышаться. Посмотрел из-за
кустов лещины и увидел немца, который грузил на пароконную подводу ящики. Ко
двору можно легко достаться. А что дальше? Есть там за домом еще фашисты или
нет? Лучше, по-видимому, подождать.
Скоро ездовый стегнул коней и дернул вожжи. Он едет в противоположную
сторону! Гапонов не мог упустить единственный случай. Догнать изверга!
Перепрыгивал через кусты и заборы, сбивал сапогами картофельный цвет... В
последнюю минуту фашист заметил его и ухватился за автомат. Оттянуть затвор
не успел - прыжок на подводу, и Гапонов ударом приклада свалил гитлеровца.
Вожжи сползли на дорогу, попали под колесо. Кони остановились. Гапонов
мельком глянул: ящики были со снарядами. Такой груз галопом не повезешь.
Боец сдал подводу назад, высвободил вожжи. На его плечах зашуршала надетая
фашистская плащ-палатка.
Из двора выглянули удивленные немцы: почему их товарищ ни с того ни с
сего изменил направление? Ведь на востоке, куда он подгоняет коней,
передовая. Кто-то из гитлеровцев увидел ездового, распластанного на земле.
- Партизан!
Гапонов, подброшенный этим возгласом, как пружиной, дернул за вожжи:
- Но-о-о!
"Ящики... - подумал - Как бы избавиться от них?.."
Схватил руками и перебросил деревянный брусок, начиненный смертоносным
металлом. Громыхнул о дорогу и... ничего. Тогда Гапонов смелее начал
сбрасывать ящики. Пчелами носились вокруг него пули, посланные вдогонку, а
он подпирал коленками и сбрасывал тот груз. Потом, йокнув на коней, свистнул
кнутом...
С коней лоскутами облетала пена, когда Гапонов крикнул "тпру". Капитан
Егоров опустил пистолет: свой.
- Где же ты добыл? - спросил.
- У фашистов одолжил, товарищу капитан.
- Ну и ну... Не надеялся...
Санинструктор помог танкистам сесть на подводу, уложил их удобнее.
В санбати Гапонова встретили врачи.
- В операционную! - приказал командир медсанбата майор Ерохин, осмотрев
лейтенанта Райкина. Сокрушенно покачал головой. - Попробуем...
Определили группу крови.
- Как на беду, четвертая. А такой у нас в запасе нет.
-У меня четвертая! - предложил Гапонов.
Дав кровь, Василий, совсем обессиленный, так и не поднялся до утра из
кровати. На рассвете его разбудил бред лейтенанта Райкина.
"Неужели не выживет? - Санинструктор напряженно вслушался.- Славный
парень! Веселый... Сколько страха на фрицев нагонял!" -
Утром Райкина повезли в глубокий тыл.
Через Вислу переправлялись вброд. Ледяная вода сковывала тело, течение
валило с ног. Танкисты выискивали на перекатах путь для боевых машин.
Переодевшись под обрывом в сухое, полковник Романенко вспомнил, как в
гражданскую войну ходил в разведку в марте и плыл через Дон. Гапонов
восторженно глянул на полковника. Ведь и теперь, в таком возрасте,
осмелился! Кремень человек.
- Товарищ полковник, - звернувся санинструктор - я хотел бы пойти в бой
коммунистом...
Романенко внимательно посмотрел на Гапонова.
-А что, старший сержанте, - сказав без колебаний, - я даю тебе
рекомендацию.
- И я даю, - присоединился комбат Егоров.
Радость зарумянила лицо Гапонова. Еще бы! Иметь рекомендации от таких
коммунистов!..
Пока танки снаряжались, замполит батальона Деев и Гапонов поехали на
мотоцикле к расположенному близи селу, чтобы подготовить место для штаба.
Недавно этой дорогой прошла пехота, потому ехали без оглядки.
На улице села, поклеванной снарядами, объезжая воронки, поневоле
вскочили в какой-то двор. Гапонов заметил возле каменной стены кучу
фаустпатронов и сгорбленную фигуру фашиста, который хозяйничал возле них.
Вот какая ловушка готовилась для советских танков! Сколько их здесь бы
загорелось?
- Фаустпатронщики! - воскликнул Гапонов и застрочил по фашисту из
автомата.
Все это происходило в центре населенного пункта, а на его околице уже
гудели наши танки. Сколько здесь засад? Где они расположены? Хоть бы успеть
предупредить танкистов...
Мотоцикл заревел и направился назад. Неминуемых потерь удалось
избежать.
Дальше танки продвигались без сопротивления. Пригревало солнце,
паровала земля. Командиры машии любовались с высоты башен синим небосводом.
Но одним утром фронт остановился. Посланный в разведку Т-34 не
вернулся. Сгоряча к нему на выручку направились двое пехотинцев, но
фашистские снайперы не дремали...
- Трудное задание.- вздохнул капитан Егоров.- Учтите ошибку тех двух
пехотинцев, товарищу Гапонов.
Да, теперь посылали Гапонова, и он должен был спасти членов экипажа
"тридцятьчетверки", если они живы.
Под локтями растекался подсохший супесок, привязанная на длинной
веревке санитарная сумка заметала следы от носков сапогов. Гапонов давно
наловчился ползать по-пластунски и сейчас двигался легко и быстро.
Ему повезло - незаметно добрался до танка, проскользнул внутрь машины.
Весь экипаж, кроме командира, погиб. Младший лейтенант сквозь силу
произносил слова, он не смог даже пошевелиться.
- Не мучайся со мной, - просил раненый.
- Нет, друг, ты будешь жить!
Гапонов думал, как бы, не ожидая ночи, вынести младшего лейтенанта.
Не успел опуститься в донный люк - о броню чиркнула пуля. Вот оно что -
засекли! Это ему только показалось, что проскользнул незамеченным.
Без надежды что-то услышать, включил рацию танка.
И вдруг:
- Двадцатый! Двадцатый!
- Я двадцатый! - встрепенулся Гапонов.
Что просить? Глянув в щель - сюда ползли фашисты, они, по-видимому,
решили захватить дерзкого бойца в плен.
- Огонь на меня! Слышите, огонь на меня! Окружают...
Через несколько минут, прикрыв люки, Гапонов услышал, как по броне
застучали осколки. Наша артиллерия отогнала гитлеровцев. А ночью, когда они
задремали в своих окопах, санинструктор вынес-таки бессознательного
командира танка.
Сколько людей сохранил он за войну! А в скольких вызывал восхищение! В
Москве, в канун Парада Победы, участником которого был старшина Гапонов, к
нему подошла дочь капитана Егорова, также участника того незапамятного
Парада, и сказала:
- Здравствуйте, Василий! Вот вы какой! Нам много писал о вас отец...
ОТ МИНКОВИЧЕЙ И ДАЛЬШЕ
Василий Тинков хорошо знал это поле. Здесь, под Минковичами, среди
западнобелоруских лесов, в сорок первом базировалась отдельная
авиаэскадрилья. Он, красноармеец-шофер, заправлял здесь горючим самолеты
перед учебными полетами. Так и привык к грохоту моторов в темноте, стрельбе
и рассветных тревог, что, когда 22 июня услышал спросонку, как все вокруг
вздрагивало от взрывов, подумал: "Учебная тревога". И только пилот-лейтенант
из сбитого фашистского бомбардировщика убедил Тинкова - война!
Пленный вел себя вызывающе. На вопрос замполита эскадрильи: "Вы что,
ошиблись? Может, в другое место собирались?", фашист отрицательно крутил
головой и показывал жестом на восток: "От Минковичей и дальше..."
Три года прошло с тех пор... Тинков опять видит перед собой знакомое
поле аэродрома.
К броневику, который затормозил на опушке леса возле осин, подбежал
офицер-пехотинец в пятнистой плащ-накидке.
- Кто старший?
- Я. - Тинков отворил тяжелые дверцы и высунулся из кабины.- Командир
бронетранспортерного взвода.
- Чего же вы замечтались, сержант? - упрекнул капитан. - Будьте
осторожные: где-то вон там пушка караулит...
- Сейчас проверим.- Тинков сам сел за руль бронетранспортера,
неожиданно вылетел на поле, круто развернулся и исчез в зеленой чаще. А
вслед громыхнул снаряд.
- Откуда?
Командир другой машины показал откуда.
- Ну вот и следи. Отвлекай их внимание, а я с другой стороны...
"Очень заросла та просека, которую мы когда-то вырубили возле
аэродрома? - думал Тинков, приминая своим бронетранспортером кустарники. -
Попаду ли на нее?"
Мотор работал на малых оборотах, и порывы ветра в кронах деревьев
глушили его стук. Под высоким кленом Тинков разулся и быстро вскарабкался по
стволу вверх.
Между буйной зеленью на юг тянулась немного более светлая полоска. О,
понятно! Можно ехать увереннее.
Забрались в тыл пушке. Неслышно подъехали как можно ближе и нажали на
гашетки обоих пулеметов. Кое-кого из обслуги положили на месте, кое-кто
пытался убежать.
Теперь нужно придушить пулеметные гнезда, которые не давали поднять
голову нашей пехоте. Тинков приказал двигаться по опушке. Водитель Житков,
белокурый парень, сдвинул на затылок каску, вытер рукавом гимнастерки пот,
что градом катился по вискам, внимательно присмотрелся к местности. Он вывел
бронетранспортер туда, где росли только одиночные деревья.
- Приготовить гранаты! - крикнул сержант.
В машине всегда имелся большой запас гранат - и обычных, и
противотанковых.
Бронетранспортер почти вплотную подъезжал к окопу, и вниз падала
граната. Так уничтожили пять огневых точек. Через аэродром уже мчали две
других машины взвода, бежала пехота. И вдруг Тииков дернул водителя за руку:
"Влево!", а сам отворил дверцы и застрочил из автомата.
Гитлеровец, что полз наперерез бронетранспортеру, скорчился и выпустил
гранаты.
По броне застучали пули. На околице Минковичей сержант заметил
вражеский бронетранспортер. Это он бил из крупнокалиберного...
Две наших машины окружают врага, а Тинков стоит, чтобы тот не разгадал
замысла. Двигается, когда над окраиной вздымается красный шар от взрыва
противотанковой гранаты.
Мотоциклисты, что прятались за вражеским бронетранспортером, бросаются
наутек. Тинков приказывает Житкову догнать их, и машина мчит. Уже исчезли за
горизонтом Минковичи, а командир взвода преследует мотоциклы. В
благоприятный момент пулеметы останавливают "цундапов" с колясками.
Солнце греет все сильнее. Командир взвода снимает каску. Загоревший.
Слиплись на лбу каштановые волосы. Он вытирается платком и слушает, не
слышно ли стрельбы из-за реки.
Смотрит в бинокль - мост впереди. Тнм временами к березе, под которой
стоит главная машина, подъезжают мотоциклы. Они отвозят донесение Тинкова в
штаб.
"Возвращаться? - колеблется сержант, - Чайка предупреждал. что сегодня
собрание. По-видимому, будут рассматривать мое заявление. Разведаю, что за
рекой, и успею..."
Броневики н мотоциклы выбираются на дорогу. Что-то теплое падает из
березовой ветви на шею сержанту и клубочком скатывается на дно кузова.
Тинков наклоняется - птенец! Вот не кстати. И выбросить жаль, и гнездо
искать некогда. Может, пусть здесь и сидит, немаленький же. В Минковичах
детям надо отдать, выкормят...
У моста бойцы разглядели неизвестные фигуры и решили, что их опередила
соседняя часть. Бронетранспортер переехал на ту сторону. К нему по склону
спешил соддат. Тинков отворил дверцы и... выстрелил. То был венгр-хортист.
А позади уже пылает наш мотоцикл - хортисты ударили из замаскированных
дотов. Закипал бой. Командир взвода направил свою машину на примостовое
укрепление. И два другие двинулись за ним. В штаб передали рацией донесение
об опасности.
Бронетранспортерщики держали мост вплоть до подхода двух "сорокапяток".
Эти пушки отогнали вражеские танки, что ткнулися было на выручку гарнизону,
охранявшему железобетонное сооружение.
Так непредвиденно сложились обстоятельства, и Тинков опоздал на
партийное собрание. Но секретарь партийной организации 57-го отдельного
мотоциклетного батальона капитан Чайка не сделал замечания сержанту.
Напротив, обнял его и сказал:
- Товарищи, Василий Степанович только что из выигранного боя. А еще он
сегодня представлен к награде орденом Славы...
Когда дошла очередь до его заявления, Тинков поднялся. Капитан Чайка
читал анкетные данные: родился 1920 года в селе Юркино, что в Крыму, сын
рыбака, после школы ФЗН работал на заводе токарем, там вступил в комсомол.
Потом - армия, Минковичи...
Чайка тепло глянул на Тинкова:
- Видите ли, товарищи, вернулся на исходную позицию!
Парторг в первый раз встретился с Тинковым, комсоргом роты
бронетранспортеров, на Курской дуге. А до того сержант защищал Москву,
учился в бронешколе и некоторое время преподавал в ней. Не по собственной
воле. Как отличника, оставили, заставили. Рапорт за рапортом писал: "Прошу
отправить на фронт...". Наконец согласились отпустить.
Славные ребята подобрались в третьем бронетранспортерном взводе только
что сформированного батальона. Тинков подружился с Александром Вольвачевым.
Оба рвались в бой, на запад, где остались родители и вся родня.
Под селом Стрелецким друзья повели свои броневики в атаку. Колеса на
гусматике не боялись пуль. Друзья смело шли на пулеметы. Гитлеровцы не
выдержали, начали отступать. Но откуда-то ударили их пушки. Снаряд попал в
машину Вольвачева. С горы Тинков мельком оглянулся на уничтоженный броневик,
заплакал. Но сразу овладел собой. Разве нужны слезы? И он догнал командира
взвода младшего лейтенанта Кармазина, чтобы вместе с ним преследовать
фашпстив. К ночи углубились в лес. Прочесывая зарости, Тинков выкурил
гитлеровцев из четырех блиндажей, оснащенных пулеметами. На лесной дороге
поджег три машины с солдатами.
Переночевали, поели ягод. На возвышении Кармазин захотел разведать
дальнейший путь, вылез из броневика. Он не успел дойти до гребня. Прозвучал
сухой, как треск сломанной ветви, выстрел. Командир взвода упал навзничь.
Где-то поблизости сидел снайпер.
Как подползти к Кармазину? Машиной туда не доберешься. Тинков дал
несколько очередей из пулемета по верхушкам дубов, приказал водителю: "Время
от времени стреляй!" - и припавши к земле, пополз.
Кармазин стонал сквозь стиснутые зубы, когда Тинков тянул его к
броневику. Под прикрытием других машин раненного командира посадили рядом с
водителем, но отвезти в госпиталь не успели...
Тяжело было на сердце у Тинкова...
- Крепись, Василий, - сказал в тот день капитан Чайка.- Нам воевать еще
не один день. Еще только начали гнать их. Но на-ча-ли!
Путь к Минковичам был кровопролитным: дважды прибывали во взвод новые
командиры. После ранения лейтенанта Ткачева назначили командиром Тинкова.
Это был уже обстрелянный воин. Во время освобождения Харькова не бросил
подбитый броневик и остановил пулеметом атаку фашистов. Знаток топографии,
он легко ориентировался и неизменно имел успех в разведке. В прошлом году
его приняли в кандидаты партии.
Прямо с собрания член партии сержант Тинков поехал разведать, есть ли в
ближайшем селе гитлеровцы. Солнце заходило. На согретой броне внутри машины
медленно перебирала лапками оса. Тинков взял ее за крылышки и поднес к
птенцу. Голодный, он проглотил осу, запищал - просил еще еды.
"Так и не успел отдать мальчишкам в селе, - подумал, - завтра
отдам...". Женщина из крайнего дома рассказала Тинкову, что немцы после
обеда торопливо собрались и выехали. Мотоциклист повез это сообщение в штаб.
А бронетранспортер поехал к переезду через железнодорожный путь. В
сумерках Тинков хотел обследовать еще и колею. И здесь произошло несчастье -
машина подорвалась на мине.
Правда, никто не пострадал, но такая неприятность...
- Не грусти, сержант, тебя забирает в свою группу капитан Малик, -
сообщил заместитель командира. - Следовательно, у кого-то другого отберут
машину, а тебе дадут!
Капитан Малик командовал танковой ротой. Ему поручили создать отряд для
рейда по тылам фашистов.
Но сложилось так, что наступление в Польше временно прекратилось. Аж
зимой опять заговорили о рейде. Водители срочно покрасили танки и
бронетранспортеры белилами, и когда прорвали оборону врага, колонна - рота
танков, четыре автомашины с пушками, два взвода бронетранспортеров,
мотоциклетная рота - взяла курс на Варшаву. Ее задание заключалось в том,
чтобы перерезать магистраль, которая соединяла столицу Польши с Гдыней, не
дать фашистам ни убежать, ни подкреплений послать.
Землю сковали морозы, притрусил снег. Тяжелые машины двигались без
трудностей. А вот мотоциклы "танцевали" на асфальте, метали белые струи
из-под колес. Были проблемы с ними. Зато как потеплело, мотоциклы ожили и
начали прытко бегать в стороны на разведку, гарантировали колонне
безопасность с флангов.
Рейдовики перерезали иа своему пути линии связи фашистов, громили
смонтированные на автомобилях радиостанции, разрушали построенные и
недостроенные доты. Так они прошли больше половины намеченного маршрута и
достигли магистрального шоссе. Стали с обеих сторон его.
Первые сутки на автостраде изредка появлялись то приземистые
легковички, то нагруженные с верхом, неуклюжие, словно копны, грузовики. Их
останавливали, пассажиров вытаскивали и допрашивали. Шоферы и жены генералов
говорили одно и то же: немцы готовятся выскользнуть из Варшавы.
А на следующие сутки в полдень из-за поворота выполз длинный ряд машин.
Артиллеристы подпустили их ближе и обстреляли. Из кузовов в кюветы
посыпались зеленые фигуры.
- Теперь ты давай! - крикнул капитан Малик сержанту Тинкову.
И бронетранспортеры с ревом понеслись автострадой. Огрызаясь, фашисты
отступили к лесу.
Как и надеялся капитан Малик, из разбитой части сообщили в Варшаву о
встреченном заслоне. Часа через полтора в небе послышался гул самолетов.
Предварительно рассредоточенные пушки, танки, бронетранспортеры
приготовились к нападению из воздуха.
Машина Тинкова стояла во впадине, возле небольшого обрыва, защищенная
со всех сторон. А вот со стороны неба...
Стая горбатых, хищных "штукасов" рыскала над белым полем. Их могли
обстреливать только пулеметами, и очереди из крупнокалиберных прыснули
вверх. Но ни одного самолета не поразили. Это придало уверенности фашистам,
и они ринулись в пике.
- На нас! - предупредил Тинков водителя.- Быстрее трогай...
Действительно, бомбы упали совсем близко от того места, где только что
стоял бронетранспортер.
Во второй раз "штукас" застрочил по цели из пулемета. Водитель Виктор
Житков почувствовал, как горячая струя обожгла ему правую руку. Она сползла
с рычага скоростей. Тинков вынял из кармана индивидуальный пакет, перевязал
раненного и сам сел за руль, готовый избежать нового нападения из воздуха.
Фашистским самолетам удалось разбить лишь одну пушку. Едва стих гул
авиационных моторов, послышался грохот танковых. Здесь уже группа открыла
огонь из всех стволов.
Подбитый "тигр" перекрыл шоссе. Артиллеристы не подпускали к нему
тягач, и тогда автомобильные колонны врага направились в обход заслона.
Выведя бронетранспортер на холмик, Тинков спросил членов экипажа:
- Переймем ту колонну, что под лесом? Житков, выдержишь тряску?
- Постараюсь, товарищ сержант...
- Главное он, а мы готовы, - отозвались пулеметчики и автоматчики.
Взвод на максимально возможной скорости помчал к сосновому лесу.
Сержант непрестанно крутил руль, чтобы закостенелые пещаные комки не
заклинили колеса. Искоса поглядывал на Житкова. Бедняга кусал к крови губы:
боялся закричать, потерять сознание от боли.
- Потерпи, голубь, еще немножко, - утешал Тинков раненного водителя. И
к пулеметчикам: - Почему не стреляете? Видите, выскакивают из кузовов,
залегают...
Пулеметчики секли грузовые машины зажигательными пулями, подняли вокруг
них снежную пыль. Очередь за очередью летела метко. Большинство гитлеровцев
убежало. Но отдельные продолжали стрелять, а когда бронетранспортер
приблизились, то и за гранаты взялись...
До сумерек маячило над полем шаткое пламя. Утром бойцы пересчитали
каркасы сгоревших фордов, фиатов, мерседесов. Их было с полсотни. Белая
равнина между лесами укрылась черными пятнами: пожары растопили снег.
Обедала ударная группа уже на окраине польской столицы. Там бойцы опять
влились в свой батальон, который через несколько дней достал название
Варшавского и награду - орден Александра Невского.
На марше Василий Тинков познакомился с новым командиром роты Анатолием
Гундоровым. Тот только что прибыл из госпиталя. Добродушный курносый капитан
сразу припал к сердцу, и сержант охотно отвечал на все его вопросы.
- Из дома имеете вести? - интересовался капитан.
- Вот вчера получил открытку от матери. Первую. И Крым уже очистили от
сволочи. Пишет, что брат погиб под Харьковом. А я же там был и не знал, что
воюю рядом с ним...
- В госпиталях бывал?
- Броню снаряды кромсают, а меня не берут, - улыбнулся Тпнков.- В какие
катавасии попадал, а, видите ли, целехонький - невредимый.
- Вот и хорошо! Гляди, на немецкой земле будь осторожным. Задание есть.
Первым на ту землю ступиш...
Вскоре Тинков перегнал весь батальон и исчез за горизонтом. В долине,
за рекой, начиналась Германия.
Бронетранспортер ускорил движение, вброд переехал на противоположный
берег и - на окопы, откуда стреляли. Фашисты отступили в лес. Возле кинутых
ими позиций экипаж дождался своего батальона.
На горе за лесом алело черепичными крышами село. Теперь нужно было его
разведать. В этот раз с Тинковим поехал командир второго взвода
мотоциклистов младший лейтенант Галиев. Бронетранспортер и мотоциклы
осторожно продвигались узкими лесными дорогами. Неподалеку от опушки
обсмотрели все вокруг - вроде бы ничего не подозрительного не увидели. И
все-таки оставили бронетранспортер, часть бойцов и дальше пошли вчетвером.
Вдруг издалека - громкие голоса. А уже смеркалось. Залегли, установили
пулемет, приготовили гранаты, автоматы.
Фашисты шли беспорядочной колонной. Они, по-видимому, хотели занять
оборону на горе. О, тогда бы дорого стоило отвоевывать каждый шаг! И Тинков
с Галиевым решили вступить в бой. Это, конечно, было рискованно, ведь их
только четверо, до машины далеко.
Подпущенные на расстояние пять метров, гитлеровцы снопами валились под
пулеметными очередями. А сзади напирали, бежали новые и новые, охваченные
паникой. Но постепенно они сориентировались и ответили хоть не прицельным,
зато массированным огнем. Были убиты два наших автоматчика, ранило Галиева.
На за это время подоспел бронетранспортер. Тинков принес к нему
младшего лейтенанта и указал пулеметчикам, куда стрелять. Бой длился до
поздней ночи.
Внизу, в батальоне, слышали стрельбу и думали, что разведка наскочила
на засаду. Жалели: погибли прекрасные товарищи. Но с первыми лучами солнца
бронетранспортер и мотоциклы вернулись.
Населенный пункт, занятый уже без боя, оказался местечком с
расположенными на околице заводом и какими-то бараками. Навстречу советским
бойцам из бараков выбегали девушки. Сотни девушек.
- Наши! - плакали они из радостей.
Это была молодежь, вывезенная из оккупированных советских территорий на
фашистскую каторгу.
До Берлине сержант Тинков еще уничтожил десять фашистских автомашин,
восемь мотоциклов, два миномета.
Во вражеской столице на берегу Шпрее, увидев, что все мосты разрушены,
Тинков с экипажем покинул бронетранспортер и ночью переплыл через реку, снял
часового возле блиндажа, захватил офицера-эссэсовца. Пленный раскрыл
расположение огневых точек в окружающем квартале. Благодаря этому батальон
не понес потерь.
Потом Тинков пересекал путь группировке, что 7 мая 1945 года прорвалось
из Берлина и убегала к морю. Сотни убежденных гитлеровцев упали перед
бронетранспортером.
После того вернулся Василий Тинков на берег Керченского пролива, чтобы
продлить отцово рыбацкое дело. Председательствовал в рыболовецкой артели,
был секретарем парторганизации, пока здоровье позволяло. И теперь, хоть он
инвалид второй группы, не бросает колхоз. Кто-кто, а ветеран войны умеет
ценить счастье свободного мирного труда. За него и боролся.
НЕРАСКОЛОТЫЕ КАМНИ
Несколько вечеров просидели мы с мастером Харьковского жиркомбината
Алексеем Павловичем Тараном в разговорах о его боевых делах. Он рассказывал
запальчиво: еще раз переживал незабываемое. Впоследствии, когда я думал над
тем, как изложить услышанное, перечел зафиксированную в блокноте исповедь
ветерана - пришел к выводу, что как раз это записанное и сможет дать
представление о подвигах минометчика.
x x x
...Поверите, когда накануне 20-летия Победы был оформлен отпуск и я
удостоверился, что через неделю ступлю на ленинградскую мостовую, в семье
перестали узнавать меня. Я по несколько раз на вечер перебирал снятые с
антресолей свои немногочисленные фронтовые вещи, брал альбомы,
присматриваясь к потертым, потрескавшимся групповым фото, на которых стояли
и полулежали солдаты и офицеры в полинявших гимнастерках и полевых погонах.
Короче, в своем милом Харькове - и дома, и на жиркомбинате - еще за неделю
до отъезда я жил уже городом, впервые увиденным в конце августа 1941 года и
последний раз, - в феврале 1944-го.
В поезде подхватился, еще только серело, и больше заснуть не смог: мы
приближались к Ленинграду.
Вспомнился 1941-й... Еще в марте Ленинград для меня, молодого
красноармейца, который служил в Вологде, был лишь мечтой. А осенью того года
я осматривал с высотки город, убранный зеленью, с гордо возвышающимся вверх
золотым Адмиралтейским шпилем. Но чувствовал не благоговейную радость -
печаль и боль. Вокруг громыхали пушки, пикировали вражеские бомбардировщики.
Мы из Жорой Берловским вместе призывались в армию. Когда-то вместе
заканчивали седьмой класс. Я стал "фабзайцем", впоследствии - токарем, а он
"добивал" десятилетку. Когда в мае меня принимали в комсомол, он дал мне
рекомендацию.
Утром двадцать второго июня мы были в отпуске, гуляли с девушками в
парке.
- Кросс наши выполняют, - заметил Жора, показывая на красноармейцев,
которые с сажатыми в кулаках пилотками бежали аллеей. Подумали -
"самовольные" убегают от патруля. Сравнившись с нами, кто-то из
красноармейцев крикнул:
- Скорей в часть! Война!
Мы недоверчиво пересмотрелись. Шутка? Того же дня после митинга я
получил комсомольский билет. Взволнованно взял серую коленкоровую книжечку с
силуэтом Ленина, раскрыл: два ордена - Боевого и Трудового Красного Знамени,
номер десятимиллионный, дата: 22 июня 1941 года...
Этот билет сохранился у меня и до сих пор с непотускневшими
росписями-автографами комсоргов Прибилова и Берловского. Я нес его возле
сердца вместе с кандидатской карточкой, вместе с партийным билетом, и он 7
мая 1945 года остановил осколок, направленный взрывом в грудь.
Но то было потом, а летом в 1941 году в Вологде сформировалась
добровольная комсомольская рота, чтобы отправиться на защиту Ленинграда.
Фамилии, Жорина и моя, были в списках рядом, хоть по алфавиту мы, так
сказать, всегда на диаметральном расстоянии.
В августе рота заняла несколько теплушек, и эшелон повез нас на фронт.
Из мыслей не шла моя родная Украина, где фашисты уже успели заграбастать
большие территории. С тревогой думал об отце и матери.
Впервые война дыхнула на нашу роту чадом сгоревшей взрывчатки вблизи
станции Мга. Разбитые, покрученные колеи, пылающие железнодорожные эшелоны.
Пришлось срочно высадиться и пешком шествовать к мосту через реку Волхов.
Однако мост оказался разрушенным. Переплыли кто на чем на второй берег,
обсушились и - в Шлиссельбург. Во избежание опасной встречи с
"мессершмиттами", что часто появлялись в небе, охотясь и на отдельных
бойцов, рота шла лесами. Перебивались ягодами, варили грибные супы. Однажды
наши зенитчики подожгли вражеский самолет, он упал недалеко, пилота взяли в
плен. Сначала вызывающе затребовал, чтобы его отпустили. Смех бойцов
заставил фашиста побледнеть. Скривил губу и спесиво бросил Жоре Берловскому,
который был у нас переводчиком: "Это облегчит вашу судьбу в плену, я
обещаю".
Смех заглушил его слова. Но все чаще серьезные размышления охватывали
каждого из нас: враг свирепый и упорный, он прет обалдело, словно саранча,
воевать придется не на жизнь, а на смерть. Мы отучались смеяться, зато
учились ненавидеть.
Полк, к которому присоединили нашу роту, окопался в районе Урицка, за
кладбищем. Стояла сухая, солнечная осень, багряные листья еще крепко
держались на деревьях. Здесь расположен второй эшелон. Взрывы слышно где-то
впереди и там, позади, в городе. Вести, одна другой досаднее, поступали
ежедневно: сгорели от бомб Бадаевские составы, - продуктовый амбар
Ленинграда, уничтожен военный госпиталь, сброшен взрывом на землю памятник
Тимирязеву...
Постепенно линия огня приблизилась к нам вплотную. Фашисты рвались к
городу, пытались любой ценой зацепиться за проспект Стачек. Как-то холодным
сентябрьским рассветом фашисты поднялись в атаку на нашем участке. Я стрелял
по темным сгорбленным фигурам, некоторые из них падали и не двигались, а
некоторые бежали дальше.
Их появилось двое на бруствере траншеи. Первый был убит выстрелом, а
второй ринулся на меня. От него смердело спиртом; обезумевший, тяжелый, он
быстро перебирал пальцами, пытаясь достать мою шею. Я напрягся, сбросил его
в узкий проход и оглушил кулаком.
Атака фашистов не удалась, а "язык" сам пришел ко мне в руки. Понурый
ефрейтор, склонив голову, рассказывал командиру полка майору Москвитину, что
гитлеровские генералы похваляются вскоре сушить портянки в Зимнем дворце.
Наша рота имела большие потери, и когда нас перебросили под Урицк,
прибыло пополнение из ополченцев, преимущественно пожилых людей,
специалистов - гордость ленинградского рабочего класса и интеллигенции. Мы,
кадровики, приняли пополнение гостеприимно, насколько было возможно в тех
условиях.
Помню, тронутый нашей искренностью, Павел Донцов добыл из кармана ложку
и подал мне.
- Возьми, товарищ Таран. Из нержавейки она...
Не знаю, куда делся Павел Донцов, что с ним произошло: меня вскоре
ранило, попал в госпиталь, оттуда в минометчики. Но его ложка была при мне
всю войну.
Справа от нас возвышались корпуса Пулковской обсерватории. На куполе
одного из них я и "накрыл" фашистского корректировщика. В то утро я получил
почту. Там было письмо о Жоре. О его гибели. Я потерял единственного в
подразделении земляка, прекрасного друга. Однако это было немного погодя...
Через неделю мы поехали в город на завод получать новые
82-миллиметровые минометы. Я был назначен командиром обслуги. Уралец Бабикин
стал первым номером, сибиряк Корчагин - заряжающим. И ленинградцы были в
обслуге - Капалыгин, Козлов.
Заводским двором шли медленно - недоедание давало о себе знать. Детали
к миномету брали непосредственно у станков, помогали обессиленным рабочим, у
которых от голода дрожали руки, глубоко позападали глаза.
- Бейте, сержант, варваров, - говорили женщины и деды.
- Пока ноги держат, от станков не отойдем.
Близко от завода жила семья Валентина Козлова. Когда получили оружие,
он попросил разрешение зайти на минутку к нему домой.
Тяжелое чувство осталось от того посещения.
- С сегодняшнего дня во второй раз снижена хлебная норма, - грустно
сказала мать Валентина. Сын вынул из кармана платочек, развернул его,
отломал кусочек сухаря - почти половину нашего суточного двухсотграммового
пайка - и дал матери.
- Вот что, - предложил я Козловую, когда возвращались на передовую, -
будем откладывать по очереди, иначе ты отощаешь совсем и семье не поможешь.
На улице висела написанная от руки афиша: "9 ноября 1941 года в
филармонии - Девятая симфония Бетховена". Голодные, холодные, люди еще
находили в себе силу воспроизводить и слушать музыку! Иногда вместо ударов
барабана в каком-то месте концерта было слышныь взрывы бомб, что их фашисты
сыпали из самолетов без конца-края...
Мы минули оранжерею Ботанического сада - оконные стекла в ней давно
разлетелись на куски, и мороз убил зеленые опахала пальмовых листьев. В
голые кусты прыгнул соболь, что, наверное, выскочил из клетки, когда
бомбардировали зоопарк.
Обо всем увиденном рассказали товарищам. Они сидели в блиндаже при
свете пылающей изоляции кабеля и как раз читали в газете "Ленинградская
правда" поэму Тихонова "Киров с нами". И теперь помню строки:
Пусть наши супы - водяные
Пусть хлеб на вес золота стал, -
Мы будем стоят, как стальные
Потом мы успеем устать.
Потом Борис Денисов развернул армейскую газету.
- Вот послушайте, ребята, к нам и Джамбул из Казахстана зовет:
Ленинград сильней й грозней,
Чем в любой из прежних годов:
Он врагов отразить готов,
Не расколют его камней,
Не растопчут его садов...
Борис Денисов был сыном российского эмигранта, который выехал из России
в Эстонию в семнадцатом году. После присоединения Эстонии к Советскому Союзу
Борис вступил в комсомол и верно защищал свою социалистическую Родину.
Почти три года блокады. Голодных, холодных. Не было рабочего дня для
Донцовой ложки. Но хуже всего донимало то, что большинству из нас некуда
было писать письма - родные края оккупированы. Тогда лейтенант Захаров
составил на эту тему стихотворения и послал в Караганду, откуда родом.
Буквально на шестой день стихотворение появилось в тамошней газете.
Я и до сих пор не забыл строфу из лейтенантового произведения:
Окоп наш, меченный снарядом
Неколебим под Ленинградом!
Здесь продолжается блокада
Здесь не смолкает канонада
И здесь, верша свой ратный труд
Бойцы далеких писем ждут.
Через две недели почтальон дивизиона высыпал из вещевого мешка на
деревянный столик в блиндаже кучу конвертов. Захаров довольное перечитывал
адреса и распределял "порции радостей" каждому.
Переписка с жителями Караганды согрела наши остуженные морозами души.
Мы почувствовали живую связь между теми, кто переносил осаду, и всей
страной, которая напряженно ковала победу над врагом.
В августе 1943 года кто-то предложил провести в дивизии футбольный
матч. Под носом у врага, который осатанело обстреливал любое подозрительное
место. В состав команды дивизиона включили и меня, и Николая Капалыгина.
Тренировались в окружении петеэровцев, готовых отбить нападение с земли и
воздуха, играли также в их окружении.
Выиграла команда нашего дивизиона. Комбат старший лейтенант Сидоренко,
краснодарець, по-детски наивно допытывался:
- И как вам удалось?
А Капалыгин припрашивал баском:
- Ты, Алексей, обязательно приезжай ко мне в гости после войны, я
поведу тебя на матч ленинградской команды мастеров.
И теперь, перед 20-летием нашей победы, я ехал в Ленинград по
приглашению, принятому в сорок третьем, ехал без точных координат. Все
надежды возлагал на адресное бюро. Ведь Николая Капалыгина тяжело ранило в
первых после прорыва блокады наступательных боях, и я с тех пор не видел
его.
Это произошло, когда мы освобождали Дятлицы и Гостилицы, где за каждый
шаг приходилось платить кровью. Фашисты создали здесь важную стратегическую
позицию, контратаковали нас "тиграми" и пехотой. Но ничего с того не вышло.
Отрезанная от танков завесой нашего минометного огня, гитлеровская пехота
залегала. А танки, что некоторое время еще наступали, вдруг попятились. То
сержант Калинин выкатил свою пушку на прямую наводку. Выстрел! - и факел над
"тигром". Мы радовались и непрестанно колошматили минами прижатых к земле
фашистов.
Обслуга сержанта Калинина погибла в тех боях, мы также понесли потери:
полегли лейтенант Захаров, Козлов и другие боевые побратимы, отбило ногу
Капалыгину.
Я попрощался с Николаем и поспешил в наступление. Вскоре освободили
Ропшу. В доме комендатуры нашел раскрытую немецкую книжку с надписью, в
которой разобрал только дату: 1 января 1944 года. По-видимому,
рождественский подарок от счастливой жены весьма культурному мужу. На кухне
млела на раскаленной плите... гречневая каша. Не успели отобедать
гитлеровцы. "Из наших круп сваренная, я ее и съем", - решил и вытянул ложку
из нержавейки...
Живой ли Капалыгин? Живет ли он в Ленинграде? Я наклонился к окошку
"Ленсправки". Имя и отчество? Помню лишь имя. Год рождения? Назвал наугад. В
другом городе, возможно, девушка ответила бы: "Гражданин, не морочьте
голову!" Ленинградочка ласково прощебетала: "Минуточку, товарищ, все будет в
порядке".
Я следовал Трамвайным переулком, еще не веря, что увижу того же
Капалыгина, с которым воевал. Вот только пройду кинотеатр и... Здесь
растворились двери аппаратной и на тротуар вышел, хромая, худощавый мужчина.
"Он!" - стукнуло в груди.
- Николай...
Пристальный взгляд, сморщенный усилием мысли лоб.
- Таран!
Обнялись, поцеловались, платочки добыли из карманов.
- Помнишь, - засмеялся Капалыгин, - я тебя приглашал в Ленинград?!
- Но видишь же, не забыл!..
- А помнишь, как перевязывал меня?
- Вспоминаю, Коля.
Мы смотрим друг на друга, выискиваем черты, что сохранились от тех
молодых ребят, которые защищали город Ленина, и смеемся, счастливые. Рассвет
на следующий день застал нас возле стола, за который сели вечером.
Я не узнавал Ленинград. На улицах толпилась молодежь. Гуляли влюбленные
пары. Мне хотелось пригласить их: "Пойдем со мной, славные мои, на
Пискаревске кладбище, отдадим почести всем тем, кто не пережил блокаду".
Второго вечера, когда семья Капалыгина села за стол, Николай Николаевич
попросил:
- Расскажи, Алексей Павлович, о том, что было после Ропши.
За тем местечком наша дивизия уже называлась Ропшинской. Мы наступали
вместе с весной. Пригревало солнце, таяли болота, приходилось вырубать
жерди, вязать их вместе и класть под колеса тягачей и грузовиков. Появлялись
там, где гитлеровцы и не ожидали, сбивали их заслоны, гнали со своей земли.
Аж на реке Луга остановились. Глянули - лед еще не тронулся. Вон на
противоположном склоне рассыпаны потемневшие от времени и горя домики села
Кейкино. Путь туда перекрывали пулеметные гнезда фашистов. Я распорядился,
чтобы ребята из обслуги принесли досок. Сделали широкий плот, нагрузили на
него миномет и волоком перетянули по льду.
Когда точно засекли, откуда бьют пулеметы, я нацелил трубу нашего
"самовара". Мины легли метко. Пока враг опомнился, автоматчики успели
закрепиться на околице Кейкина.
- Пойдем, глянешь на свою работу, - предложил мне утром на следующий
день комбат Сидоренко.
Увиденное радовало: два уничтоженных пулемета, вокруг них трупы
фашистов. Недаром в невероятно тяжелых условиях блокады мы приобретали
мастерство, проходили науку ненависти.
Под Нарвой меня во второй раз ранило. Попал в Ленинград, вспомнился
Козлов, тот, с которым носили свои крошки сухарей его сестре и матери. Если
и мать и сестра Валентина живы, если прочитают эти строки, пусть знают, что
он все отдал, чтобы сохранить им жизнь.
В феврале сорок четвертого году из окна госпиталя в Ленинграде я уже не
видел на улицах истощенных голодом, люди шли бойко, многим мороз румянил
щеки. Ожили заводы и фабрики, которые замерли было во время блокады,
раскрылись двери книжных магазинов. В филармонии звучала симфония
Шостаковича, созданная здесь в самые тяжелые дни.
К своему дивизиону я вернулся под селом Сиргалом, где мы долго
простояли в обороне. В августе под натиском наших сил фашисты покатились
дальше на запад. Убегали они, огрызаясь свирепо, отчаянно. Там потерял ногу
комбат Сидоренко, и его место занял старший лейтенант Шугаев.
Переправа через Западную Двину стоила нам особенно дорого. Гитлеровцы
поставили на прямую наводку пушку и били по пехоте, которая переплывала реку
на лодках. Я направил на пушку огонь миномета. Несколькими меткими
выстрелами уничтожил обслугу. Но обозвались пулеметы: их тяжелее было
обнаружить, и все-таки обнаружили, "накрыли". Наша пехота, временно
остановленная, продолжила переправу.
23 марта 1945 года весенним бездорожьем вышли к селу Радена, уже в
Германии. Обескровленные в непрерывных боях, роты, батальоны, полки имели
треть личного состава. Фашисты закрепились и не давали нашей пехоте
приблизиться к селу, завязать бой.
- Нужна поддержка минометов, - передал по рации командир полка Наумов.
Старший лейтенант Шугаев дал координаты цели. Новый наводчик Калмыков
ловко прицелился. Он на протяжении всего боя действовал четко и быстро.
Когда пехота взяла село, Калмиков устало провел рукавом гимнастерки по
вспотевшему лбу. Счастливые от боевой удачи, мы уже присели отобедать, как
вдруг радист неистово воскликнул:
- Сержант, огонь!
- Море огня! - повторил он слова комбата Шугаева.
Такое от комбата можно было услышать лишь в чрезвычайно опасные
моменты. Я выглянул из-за холма, за которым притаился наш миномет. Фашисты
двигались в контратаку Впереди ощетинились пушками "тигры", овражком крались
"фердинанды". Они охотились за нами.
Я дал координаты цели, полетела мина, и... изнутри "фердинанда"
вырвался клубок черного дыма. Вместе с другими минометчиками мы отсекли от
танков фашистскую пехоту.
Между тем враг засек, откуда ведут минометный огонь. Снаряды начали
рваться на нашей огневой позиции. Упал смертельно раненый Калмыков, что-то
дернуло за руку и меня, но я не посмотрел, что там, потому что батарея
замолчала, гитлеровцы поползли опять, и нужно было действовать.
- Сноси мины отовсюду! - приказал я единственному еще уцелевшему бойцу
- подносчику Барбу, тихому чернявому молдаванину, неторопливому, степенному.
Барбу старался. На протяжении короткого времени мы с ним выпустили по
фашистам шестьдесят мин. Что было дальше, не помню - потерял сознание.
Раскрыл глаза в каком-то сарае. Ныла перевязанная рука. Оказывается, я
был ранен тем снарядом, что и Калмыков. Очень истек кровью. Сюда, в сарай,
прибыл командир полка Наумов.
- Где он? - спросил громко.
- Как раз очнулся, товарищ полковник, - доложил фельдшер.
Наумов опустился на колени и поцеловал меня в щеку.
- Голуб, - сказал, ласково глядя мне в глаза, - тебе больно?
- Не отправляйте меня в госпиталь, - попросил я в ответ.
- Будет по-твоему, - согласился командир полка. - теперь ты будешь
полным кавалером ордена Славы, товарищ старшина...
В тот день меня представили к очередной награде и повысили в звании. А
в мае, перед самой капитуляцией, осколок чуть не попал в мое сердце. Спасли
документы - красноармейская книжка, партийный и комсомольский билеты...
- Так, Николай, сложилась моя дальнейшая фронтовая жизнь, - закончил я
в тот вечер в гостях в Капалыгина свой рассказ. - Видишь, китель с лоскутком
на груди привез с собой...
НА КОНЕ
Эта неожиданная встреча состоялась на станции Чеповичи, когда Степан
Иванович Гринцевич возвращался из командировки и ожидал поезда на Житомир.
К товарняку, который стоял на второй колее, подали паровоз. Облака
пара, разорванные холодным осенним ветром, затянули перрон. Оттуда и
вынырнула знакомая фигура. Глянув на лицо человека, который шел навстречу,
Степан Иванович аж глаза протер:
- Иван?
Немного сгорбленный мужчина встрепенулся: он где-то слышал этот голос.
Распрямился и - остановился на месте.
- Степан?
- Как видишь...
Они расстались двадцать пять лет тому назад, в сорок втором, неподалеку
от Дона. Было жаркое ...