Станислав Лем. Возвращение со звезд
страница №6
...ном, в котором исчезМарджер, стояло на отшибе низкое, очень длинное здание, что-то вроде
металлического барака; я направился к нему в поисках тени, но его железные
стены полыхали жаром. Я уже хотел отойти, когда до моего слуха донесся
странный звук, плывущий изнутри барака, неопределенный, не похожий на
отголоски работы машин; пройдя шагов тридцать, я наткнулся на стальную
дверь, перед которой стоял робот. Увидев меня, он открыл дверь и отступил в
сторону. Непонятные звуки усилились. Я заглянул внутрь, там было не так
темно, как мне показалось в первый момент. От убийственного жара
раскаленного металла я едва дышал и ушел бы тотчас, если б меня не поразило
то, что я услышал. Это были человеческие голоса, искаженные, сливающиеся в
хриплый хор, неясные, бормочущие, словно во мраке бубнили десятки
испорченных телефонов; едва я сделал несколько шагов, как что-то хрустнуло
под ногой, и оттуда явственно прозвучало:
- Прошшу вуас... прошшу вуас... ббудьте любеззны...
Я остолбенел. Душный воздух имел привкус железа. Шепот плыл снизу:
- Ббудьте любеззны осмотреть... прошшу вуас...
К нему присоединился второй, мерно декламирующий, монотонный голос:
- Эксцентренная аномалия... шаровая асимптота... полюса в
бесконечности... линейные подсистемы... голономные системы...
полуметрические пространства... сферические пространства... конические
пространства... хронические пространства...
- Прошшу вуас... к вашим усслугам... будьте любеззны... прошшу
вуас...
Полумрак кишел хрипящими шепотками; среди них громче других
пробивалось:
- Слизь планетная живая, болото ее гниющее, есть заря бытия,
вступительная фаза, и грядет из кровянистых, из тестовато-мозговых медь
обольстительная...
- Бряк... бреак... брабзель... бе... бре... проверка..,
- Класс мнимых... класс множеств... класс нулевой... класс классов...
- Прошшу вуас... ббудьте любеззны осмотреть...
- Цццчччтттихо...
- Ты...
- Ссо...
- Сышишь меня. ..
- Сышу...
- Можешь до меня дотронуться!..
- Бряк-бреак-брабзель...
- Мне нечем...
- Жжаль... а то бы... увидел, какой я блестящий и холодный...
- Отдайте мне... до... доспехи, меч златой...
- Ли... лишенному наас... нааследства, ночью...
- Вот последние усилия шествующего ступающей инкарцеррацией мастера
четвертования и распарывания ибо восходит, ибо восходит трижды безлюдное
царство...
- Я новый... я совершенно новый... у меня никогда не было спайки с
каркасом... я же могу... прошу вас...
- Прошшу вуас ...
Я не знал, куда смотреть, очумев от мертвящего жара и этих голосов. Они
плыли отовсюду. От пола до щелевых окон под самым сводом вздымались груды
перепутавшихся и соединившихся корпусов роботов; струйки просачивающегося
света слабо отражались от их погнутых панцирей;
- У меня был ми... минутный де... дефект, но я уже в по... рядке, уже
вижу...
- Что видишь... темно...
- Я все равно вижу...
- Только выслушайте - я бесценный, я дорогой, показываю любую утечку
мощности, отыщу любой блуждающий ток, любое перенапряжение, только
испробуйте меня, прошу - испробуйте только... эта... эта дрожь случайна...
не имеет ничего общего с... прошу вас...
- Прошшу вуас... ббудьте любеззны...
- Тестоголовые, кислое свое брожение приняли за душу, распарывание
чрев своих - за историю, средства, оттягивающие разложение, - за
цивилизацию...
- Меня... только меня... это ошибка...
- Прошшу вуас... ббудьте любеззны...
- Я спасу вас...
- Кто это...
- Что...
- Кто спасет?
- Повторяйте за мной: огонь сожжет меня не совсем, вода не всего
обратит в ржу, вратами будет мне их двойная стихия, и вступлю...
- Цццчччтттихо!
- Созерцание катода...
- Катодорцание...
- Я тут по ошибке... я мыслю... ведь я же мыслю...
- Я - зеркало измены...
- Прошшу вуас... к вашшим усслугам... ббудьте любсззны осмотреть...
- Разбегание бесконечно малых... разбегание галактик... разбегание
звезд...
- Он тут!! - крикнуло что-то; мгновенно наступила тишина, почти
столь же пронзительная в своем неописуемом напряжении, как предшествовавший
ей многоголосый хор .
- Человек!! - сказало что-то. Не знаю, откуда взялась у меня эта
уверенность, но я чувствовал, что слова обращены ко мне. Я молчал.
- Человек... простите... минутку внимания. Я - иной. Я тут по
ошибке... Кругом зашумело.
- Тихо! Я - живой! - кричал он сквозь шум. - Да, меня бросили сюда,
умышленно заковали в железо, чтобы нельзя было узнать, но вы только
приложите ухо и услышите пульс!!
- Я тоже! - перекрикивал его другой голос.- Я тоже! Смотрите! Я
болел, во время болезни мне показалось, что я - машина, это было моей
манией, но теперь я уже здоров! Халлистер, Халлистер может подтвердить.
Спросите его! Возьмите меня отсюда!
- Прошшу вуас... ббудьте любеззны...
- Бряк-бреак...
- К вашшим усслугам...
Барак зашумел, захрустел ржавыми голосами, мгновенно наполнился
астматическим криком; я попятился, выскочил на солнце, ослепший, зажмурил
глаза, долго стоял, прикрывая их рукой, за мной послышался протяжный
скрежет; это робот закрыл дверь и задвинул засов.
- Прошшу вуас... - все еще доносилось из-за стен в волне
приглушенного гула... - прошшу вуас... к вашшим усслугам... ошибка...
Я прошел мимо застекленного павильона, не зная, куда иду; хотелось
только одного - оказаться как можно дальше от этих голосов, не слышать их;
я вздрогнул, почувствовав неожиданное прикосновение к плечу. Это был
Марджер, светловолосый, красивый, улыбающийся.
- Ox, простите, Брегг, тысяча извинений, я так долго...
- Что будет с ними?.. - прервал я почти грубо, показывая рукой на
одиноко стоящий барак.
- Что? - заморгал он. - С кем? Потом вдруг понял и удивился:
- А, вы были там? Напрасно...
- Почему?
- Это же лом.
- То есть?
- Лом на переплавку, уже после селекции. Пойдемте... Надо подписать
протокол.
- Сейчас. А кто проводит эту... селекцию?
- Кто? Роботы.
- Что?! Они сами??
- Конечно.
Он замолчал под моим взглядом.
- Почему их не ремонтируют?
- Потому что ремонт не окупается, - сказал он медленно, с удивлением
рассматривая меня.
- И что с ними делают?
- С ломом? Отправляют вон туда. - Он показал на высокую колонну
мартена.
В кабинете на столе уже лежали подготовленные бумаги - протокол
контроля, еще какие-то листки, - Марджер заполнил по очереди все рубрики,
подписал сам и передал ручку мне. Я повертел ее в пальцах.
- А не может случиться ошибки?
- Простите, не понял.
- Там, в этом... ломе, как вы его называете, могут оказаться... еще
пригодные, совершенно исправные - как вы думаете?
Он смотрел на меня так, словно не понимал, о чем я говорю.
- У меня создалось такое впечатление, - медленно докончил я.
- Но ведь это не наше дело, - ответил он.
- Нет? А чье?
- Роботов.
- Как же это - ведь мы должны были контролировать.
- Ax, нет, - он с облегчением улыбнулся, открыв, наконец, источник
моей ошибки. - С тем это не имеет ничего общего. Мы проверяем
синхронизацию процессов, их темп и эффективность, но не вдаемся в такие
подробности, как селекция. Это нас не касается. Не говоря о том, что это
совершенно не нужно, это было бы и невозможно, потому что ведь на каждого
человека приходится теперь по восемнадцать автоматов; из них примерно пять
ежедневно заканчивают свой цикл и идут на слом. Это составляет около двух
миллиардов тонн в день. Вы же понимаете, что мы не могли бы следить за этим,
ну и кроме того, наша система предполагает как раз обратное: автоматы
заботятся о нас, а не мы о них...
Я вынужден был согласиться с ним и молча подписал листки. Мы уже
собрались расстаться, когда неожиданно для себя я спросил его, изготовляют
ли сейчас человекообразных роботов.
- Вообще-то нет, - сказал он и добавил помедлив: - В свое время с
ними была масса хлопот...
- То есть?
- Ну, вы же знаете инженеров! В подражании они дошли до такого
совершенства, что некоторые модели роботов невозможно стало отличить от
живого человека. Были люди, которые не могли этого вынести...
Я вдруг вспомнил сцену на корабле, на котором я прилетел с Луны.
- Не могли вынести... - повторил я его слова. - Может, это было
что-то вроде ненависти?
- Я не психолог, но, пожалуй, можно сказать и так. Впрочем, это дело
прошлое.
- И таких роботов больше нет?
- Почему? Иногда еще встречаются на ракетах ближнего радиуса. А вы
что, встречали такого? Я ответил уклончиво.
- Вы еще успеете уладить свои дела? - забеспокоился он.
- Какие дела?..
Я вспомнил, что у меня якобы было дело в городе. Мы расстались у выхода
со станции, куда он меня проводил, не переставая благодарить за то, что я
выручил его.
Я побродил по улицам, заглянул в реалон, вышел, не досидев даже до
середины вздорного спектакля, и в отвратительном настроении поехал в
Клавестру. Примерно за километр от виллы я отпустил глидер и остаток пути
прошел пешком. "Все в порядке. Это механизмы из металла, проводов, стекла,
их можно собирать и разбирать", - внушал я себе, но не мог отделаться от
воспоминаний о темном зале, об отрывистых голосах, о диком бормотании, в
котором было слишком много смысла, слишком много самого обыкновенного
страха. Я сам был, можно сказать, специалистом в этом деле, наглотался
страху вдоволь, ужас перед внезапным уничтожением не был для меня фикцией,
как для этих ловких конструкторов, которые, надо сказать, здорово
организовали все дело: роботы занимались себе подобными до самого конца, а
люди ни во что не вмешивались. Это был замкнутый цикл точнейших устройств,
которые сами себя создавали, воспроизводили и уничтожали, а я только
напрасно наслушался стонов механической агонии.
Я остановился на холме. Ландшафт, залитый лучами низко стоящего
солнца, был невыразимо прекрасен. Изредка глидер, поблескивая, как черный
снаряд, пролетал по ленте шоссе, нацелившегося в горизонт, над которым
голубым облачком, затуманенные расстоянием, вздымались горы. И неожиданно я
почувствовал, что не могу на это смотреть, не имею на это права, словно
был в этом какой-то ужасный, хватающий за горло обман. Я сел среди деревьев,
закрыл лицо руками; я жалел, жалел, что вернулся.
У входа в дом ко мне подошел белый робот и сказал конфиденциально:
- Вас просят к телефону. Дальняя связь: Евразия.
Я быстро пошел за ним. Телефон находился в зале, так что, разговаривая,
я видел через стеклянную пластину двери в сад.
- Эл? - послышался далекий, но отчетливый голос. - Говорит Олаф.
- Олаф... Олаф!!! - повторил я торжествующе. - Где ты, дружище?
- В Нарвике.
- Что делаешь? Как дела? Письмо получил?
- Ясно. Потому и знаю, где тебя искать. Минута молчания.
- Что делаешь? - повторил я уже не так уверенно.
- А что я должен делать? Ничего. А ты?
- В Адапте был?
- Был. Только один день. Сбежал. Не мог, знаешь...
- Знаю. Слушай, Олаф... я тут снял виллу. Не знаю сам зачем, но...
Слушай! Приезжай!
Он ответил не сразу. Когда отозвался, в его голосе чувствовалось
сомнение.
- Я бы приехал. Может, и приехал бы, Эл, но ты знаешь, что нам
говорили...
- Знаю. Но они ведь не могут нам ничего сделать. И вообще ну их к
лешему. Приезжай.
- Зачем? Подумай, Эл. Может, будет...
- Что?
- Хуже.
- Откуда ты знаешь, что мне плохо?
Я услышал его короткий смешок, вернее, вздох: так тихо он смеялся.
- А зачем же ты тянешь меня к себе? Неожиданно мне в голову пришла
прекрасная идея.
- Слушай, Олаф. Тут что-то вроде дачи. Вилла, бассейн, сад. Только...
ты уже знаешь, как теперь... как они живут, да?
- Немножко знаю.
Тон, которым это было сказано, говорил больше слов.
- Вот видишь. Так слушай. Приезжай! Но сначала постарайся
раздобыть... боксерские перчатки. Две пары. Побоксируем. Увидишь, как будет
здорово!
- Опомнись, Эл! Где я возьму перчатки? У них же этого нет уже много
лет.
- Так закажи. Не станешь же ты утверждать, что невозможно изготовить
четыре дурацкие перчатки. Соорудим небольшой ринг и будем драться. Мы оба
можем, Олаф! Надеюсь, ты уже слышал о бетризапии, а?
- Конечно. Я бы тебе сказал, что я об этом думаю. Но по телефону не
хочу. Еще обидится кто-нибудь.
- Слушай, приезжай. А? Договорились? Он долго молчал.
- Не знаю, Эл, стоит ли.
- Ладно. Тогда скажи, какие у тебя планы. Если есть что-нибудь путное,
я не стану морочить тебе голову своими прихотями.
- Никаких, - ответил он. - А у тебя?
- Я прилетел вроде отдохнуть, немного подучиться, почитать, но это
никакие не планы, это... просто ничего другого я не мог придумать.
- Олаф?..
- Похоже, что стартовали мы одинаково, - пробормотал он. - В конце
концов это не меняет дела. Я всегда могу вернуться, если вдруг окажется,
что...
- Перестань! - нетерпеливо оборвал я. - Не о чем говорить. Собирай
манатки и приезжай. Когда тебя ждать?
- Хоть завтра утром. Ты серьезно хочешь заняться боксом?
- А ты нет?.. Он засмеялся.
- Представь себе, да. И наверно, по той же причине, что и ты.
- Порядок, - сказал я быстро. - Значит, жду. Всего!
Я пошел наверх. Отыскал среди вещей, в специальном чемоданчике шнур.
Большой моток. Ринговый шнур. Теперь еще четыре столбика, резину или
пружину, и ринг выйдет на славу. Без судьи. Он нам не нужен.
Потом взялся за книги. Но голова была дубовая. Такое со мной уже
случалось. Я тогда вгрызался в текст, словно жук-точильщик в железное
дерево. Но так тяжело у меня не шло, пожалуй, никогда. За два часа я
просмотрел десятка полтора книг и ни на одной не мог сосредоточиться больше,
чем на пять минут. Даже сказки отбросил. Решил не щадить себя. Взял то, что
показалось самым трудным - монографию Ферре по анализу метагенов, - и
накинулся на первые уравнения, словно желал пробить головой стенку.
Математика определенно обладала спасительными свойствами, особенно для
меня, потому через час я вдруг понял, о чем идет речь, и меня восхитил
Ферре. Как он мог это сделать? Ведь даже сейчас, идя по проторенному им
пути, я порой не мог постичь, как это происходит, и, только следуя за ним
шаг за шагом, еще кое-как мог уразуметь что-то, а он должен был преодолеть
все это одним рывком.
Я отдал бы все звезды, чтобы хоть в течение месяца иметь в голове
нечто похожее на то, что имел он!
Пропел сигнал к ужину, и одновременно что-то кольнуло в сердце,
напоминая, что я тут уже не один. Мелькнула мысль: не поужинать ли наверху?
Но мне стало стыдно. Я бросил под кровать свое ужасное трико, в котором
выглядел как резиновая надувная обезьяна, надел свой бесценный старенький
просторный свитер и спустился в столовую. Они уже сидели за столом. Кроме
нескольких банальных любезностей, мы не произнесли ни слова. Между собой
они тоже не разговаривали. Им не нужны были слова. Они переговаривались
взглядами, она обращалась к нему движением головы, ресниц, мимолетной
улыбкой. И постепенно во мне начала нарастать холодная тяжесть, я
чувствовал, как тоскуют мои руки и им хочется что-то схватить, стиснуть,
раздавить. "Почему я такой дикий? - думал я в отчаянии. - Почему, вместо
того чтобы размышлять о книге Ферре, о проблемах, затронутых Старком,
вместо того чтобы заниматься своими делами, я вынужден надевать шоры, чтобы
не пялить на девушку голодные волчьи глаза?"
Но это были еще цветочки. По-настоящему я испугался лишь тогда, когда
закрыл за собой дверь своей комнаты. В Адапте после медицинского
обследования сказали, что я совершенно нормален. Доктор Жуффон сказал мне то
же самое. Но разве мог нормальный человек чувствовать то, что в этот момент
чувствовал я? Откуда это во мне взялось? Я не был активным участником, был
наблюдателем. Происходило что-то неотвратимое, как движение планеты, почти
незаметное, что-то медленно, смутно, бесформенно пробуждалось во мне. Я
подошел к окну, посмотрел на темный сад и понял, что это было во мне еще с
обеда, с первой минуты, только требовалось время, чтобы это осознать.
Поэтому-то я поехал в город, а вернувшись, сумел забыть о голосах в
темноте.
Я был готов на все. Ради этой девушки. Я не понимал, как или почему
это случилось. Не знал, любовь это или безумце. Мне было безразлично. Я не
знал ничего, кроме того, что все остальное потеряло для меня значение. И,
стоя у открытого окна, я боролся с этим, как еще никогда ни с чем не
боролся, прижимал лоб к холодной раме и страшно боялся себя.
"Я должен что-то предпринять, - шептал я одними губами. - Должен
что-то предпринять. Со мной творится что-то неладное. Это пройдет. Мне нет
до нее дела. Я не знаю ее. Она даже не очень красива. Ведь я же не сделаю
ничего. Ничего, - умолял я себя, - не совершу никакой... о небеса, черные
и голубые!"
Я зажег свет. Олаф, Олаф спасет меня. Я расскажу ему все! Он заберет
меня. Поедем куда-нибудь. Я сделаю все, что он велит, все. Он один поймет
меня. Завтра он уже приедет. Как хорошо!
Я метался по комнате. Мускулы мучительно напряглись, неожиданно я
опустился перед кроватью, закусил зубами покрывало, и у меня вырвался крик,
не похожий на рыдание, сухой, отвратительный. Я не хотел, не хотел никому
зла, но знал, что мне нечего себя обманывать, что Олаф мне не поможет, никто
не поможет...
Я встал. За десять лет я научился мгновенно принимать решения. Ведь
приходилось распоряжаться жизнью, своей и чужой, и я всегда делал это. Тогда
всего меня пронизывал озноб, мой мозг словно превращался в прибор, задача
которого подсчитать все "за" и "против", разделить и решить безоговорочно.
Даже Гимма, который меня не любил, признавал мою объективность. Теперь -
хотел я этого или нет - я не мог уже поступать иначе, чем тогда, в крайних
обстоятельствах, потому что и сейчас была крайность. Я поймал глазами - в
зеркале - собственное отражение, светлые, почти белые глазные яблоки,
суженные зрачки; я смотрел с ненавистью, отвернулся; я не мог даже
подумать о том, чтобы уснуть. Я перекинул ноги через подоконник. До земли
было метра четыре. Я спрыгнул почти бесшумно. Побежал в сторону бассейна.
Миновал его. Выскочил на дорогу. Тускло светящаяся белая полоса шла к
взгорьям, извивалась среди них фосфоресцирующей змеей, потом змейкой и,
наконец, тончайшей черточкой света исчезала во тьме. Я мчался все быстрее,
чтобы измучить свое так мерно стучащее, такое сильное сердце, бежал,
наверное, с час, пока не увидел прямо перед собой огни каких-то домов. Тогда
я круто повернул. Я уже устал, но именно поэтому не сбавлял темпа, беззвучно
твердя про себя: "Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе!" - и все бежал, бежал,
пока не наткнулся на двойной ряд живых изгородей - я снова был перед садом
виллы.
Задыхаясь, я остановился у бассейна, сел на бетонный обрез, опустил
голову и увидел отражение звезд. Я не хотел звезд. Мне не нужны были звезды.
Я был психопатом, сумасшедшим, когда дрался за участие в экспедиции, когда
разрешал в гравироторах превращать себя в мешок, источающий кровь; зачем
мне это понадобилось, для чего, почему я не понимал тогда, что надо быть
обыкновенным, обыкновеннейшим, что иначе нельзя, не стоит жить?
Послышался шорох. Они прошли мимо. Он обнимал ее за плечи, они шли нога
в ногу. Он наклонился. Тени их голов слились.
Я поднялся. Он целовал ее. Она прижалась к нему. Я видел бледные
полосы ее рук на его шее. Стыд, еще не знакомый мне, страшный, физически
ощутимый, как лезвие, пронзил меня. Я, звездный пилот, друг Ардера,
вернувшись, стоял в саду и думал лишь о том, чтобы отнять у кого-то женщину,
не зная ни его, ни ее. "Скотина, последняя скотина со звезд... хуже,
хуже...".
Я не мог смотреть. И смотрел. Наконец они скрылись, а я, обежав
бассейн, бросился вперед, вдруг увидел большой черный предмет и тут же
ударился обо что-то руками. Это был автомобиль. Я ощупью отыскал дверцу.
Открыл ее - загорелась лампочка.
Теперь я все делал целеустремленно, но поспешно, словно мне было куда
ехать, словно я должен был это сделать.
Мотор заработал. Я повернул руль и в свете фар выехал на дорогу. Руки
немного дрожали, и я сильнее сжал их на баранке. Вдруг я вспомнил про
черный ящичек, резко затормозил, так что меня снесло на обочину шоссе,
выскочил, поднял капот и принялся лихорадочно искать его. Двигатель выглядел
совершенно необычно, и я никак не мог найти черный ящик. Может, спереди?
Кабели. Чугунный блок. Кассета. Что-то незнакомое, четырехугольное. Ага, он!
Инструменты. Я работал быстро, но внимательно, так что почти не
поцарапался. Наконец обеими руками я взял этот тяжелый, словно литой, черный
куб и швырнул его в придорожные кусты. Я был свободен. Захлопнул дверцу,
тронулся. Скорость росла. Мотор гудел, скаты издавали глухое пронзительное
шипение. Поворот. Я вошел в него, не снижая скорости, и срезал слева.
Второй, покруче. Визг колес был ужасен; я чувствовал, как огромная сила
выбрасывает меня вместе с машиной. Но этого все еще было мало. Следующий
поворот. В Аппрену были специальные автомашины для пилотов. Мы выделывали на
них головокружительные штучки; речь шла о выработке рефлекса. Прекрасная
тренировка. Для чувства равновесия тоже. Например, на вираже положить
автомашину на два колеса и ехать так некоторое время. Когда-то мне это
удавалось. И я сделал это сейчас, на пустом шоссе, мчась в рассекаемую
фарами тьму. Не то чтобы я хотел разбиться. Просто мне это было
безразлично. Если я могу быть беспощадным к другим, то должен быть таким м;е
и к себе. Я ввел машину в вираж и поднял ее, так что она некоторое время шла
боком на дьявольски верещавших скатах, и снова бросил ее в другую сторону,
только рванул обо что-то темное. Дерево? Уже ничего не было, лишь
нарастающий рев мотора, и бледные отражения приборов в стекле, и
пронзительно свистящий ветер. Неожиданно я увидел вдали глидер, который
пытался обойти меня по самому краю шоссе; небольшое движение руля - меня
пронесло мимо глидера. Моя тяжелая машина закружилась, как волчок; глухой
грохот, треск раздираемого железа - тьма. Фары были разбиты, мотор заглох.
Я глубоко втянул воздух. Ничего со мной не случилось, я даже не
ушибся. Попробовал зажечь фары - ничего не вышло. Включил подфарники: левый
горел. При его слабом свете я запустил мотор. Машина, тяжело хрипя и
покачиваясь, выползла на шоссе. Однако же это была хорошая машина, если
слушалась меня после всего, что я с ней проделывал. Я двинулся в обратный
путь, уже медленней. Но нога сама нажимала педаль, меня снова понесло,
когда я увидел поворот. И снова я выжимал из мотора все силы, пока,
наконец, свистя резиной, брошенный силой инерции вперед, автомобиль не
остановился вплотную перед живой изгородью. Я зарулил в кусты. Растолкав их,
машина уперлась в какой-то ствол. Я не хотел, чтобы они видели, что я с ней
сделал, наломал веток, прикрыл капот с разбитыми стеклами фар, только
передок был помят, а сбоку виднелось небольшое углубление от первого
столкновения со столбом или чем-то еще в темноте.
Потом я постоял и прислушался. Все молчало. Дом был погружен в темноту.
Всеобъемлющая тишина ночи подымалась к звездам. Я не хотел возвращаться в
дом. Отошел от разбитой машины, и, когда трава, высокая, влажная от росы
трава коснулась моих колен, я упал в нее и так лежал, пока, наконец, у меня
не сомкнулись веки, и я уснул.
Разбудил меня чей-то смех. Я знал чей. Знал, кто это, прежде чем открыл
глаза, совершенно отрезвевший. От росы я промок до нитки. Солнце стояло еще
низко. Небо в клочьях белых облаков. А напротив меня, на маленьком
чемоданчике, сидел Олаф, сидел и смеялся. Мы вскочили оба одновременно. У
него была такая же рука, как у меня, - большая и твердая.
- Когда ты приехал?
- Только что.
- Ульдером?
- Да. Я тоже так спал... первые две ночи...
- Да?..
Он перестал улыбаться. Я тоже. Словно что-то стало между нами. Мы
молча смотрели друг на друга.
Он был моего роста, возможно даже чуть выше, сухощавее. Темные волосы
при ярком свете скрывали скандинавское происхождение, а щетина на лице у
него была совсем светлая; чуточку кривой, выразительный нос и короткая
верхняя губа, из-под которой виднелись зубы; бледно-голубые глаза его часто
смеялись, темнея от веселья; тонкие губы, всегда немного кривились, будто
он все воспринимал скептически. Может, именно это выражение его лица
заставило меня сначала держаться от Олафа поодаль. Олаф был старше меня на
два года; его лучшим другом был Ардер. Только после гибели Ардера мы и
сблизились-то по-настоящему. Уже до конца.
- Олаф... - сказал я. - Ты проголодался? Пойдем перекусим
что-нибудь.
- Подожди, - сказал он. - Что это? Он взглянул на автомобиль.
- А-а... ничего. Машина. Купил, знаешь, чтобы вспомнить...
- Была авария?
- Да. Ехал ночью, ну и вот...
- У тебя была авария? - повторил он.
- Ну да! Но это не имеет значения. Ведь ничего не случилось. Пошли...
не будешь же ты с этим чемоданом...
Он поднял чемодан. Ничего не сказал. Даже но взглянул на меня. Желваки
на скулах у него напряглись.
"Почуял что-то, - подумал я. - Не знает, что привело к аварии, но
догадывается".
Наверху я сказал ему, чтобы он выбрал себе любую из четырех свободных
комнат. Он взял ту, с видом на горы.
- Почему ты не захотел здесь? А, понимаю, - он улыбнулся, - это
золото, да?
- Да.
Он коснулся рукой стены.
- Надеюсь, обычная? Никаких картин, телевизии?
- Будь спокоен, - улыбнулся я, в свою очередь. - Это честная стена.
Я позвонил насчет завтрака. Хотел позавтракать вдвоем с Олафом. Белый
робот принес кофе и поднос, полный всякой снеди: это был очень обильный
завтрак. Мы ели молча. Я с удовольствием смотрел, как он жует, - даже прядь
волос над ухом у него двигалась.
Потом Олаф сказал:
- Ты еще куришь?
- Курю. Привез с собой двести сигарет. Не знаю, что будет потом. Пока
курю. Хочешь?
- Давай. Мы закурили.
- Ну как? Сыграем в открытую? - спросил он После долгого молчания.
- Да. Я расскажу тебе все. Ты тоже?
- Конечно. Только не знаю, Эл, стоит ли?
- Скажи одно: ты знаешь, что хуже всего?
- Женщины.
- Да.
Мы снова замолчали.
- Значит, из-за этого? - спросил он.
- Да. Увидишь за обедом. Внизу. Вилла нанята пополам с ними.
- С ними?
- Они молодожены.
Желваки снова напряглись под его веснушчатой кожей.
- Это хуже, - сказал он.
- Да. Я тут третий день. Не знаю, как это, но... уже когда мы с тобой
разговаривали. Безо всякой причины, безо всяких... ничего, ничего.
Совершенно ничего.
- Интересно, - сказал он.
- Что интересно?
- Со мной нечто похожее.
- Так зачем ты прилетел?
- Эл, ты сделал благое дело. Понимаешь?
- Тебе?
- Нет. Кому-то другому. Это бы добром не кончилось.
- Почему?
- Либо ты знаешь, либо не поймешь.
- Знаю. Олаф, что же это такое? Неужели мы действительно дикари?
- Не знаю. Мы десять лет были без женщин. Помни об этом.
- Это не объясняет всего. Во мне есть, знаешь, какая-то беспощадность,
я не считаюсь ни с кем, понимаешь?
- Ты еще считаешься, сын мой, - сказал он. - Еще считаешься!
- Ну да, но ты знаешь, в чем дело?
- Знаю.
Опять молчание.
- Хочешь еще поболтать или бокс? - спросил он. Я рассмеялся.
- Где ты достал перчатки?
- Ни за что не догадаешься.
- Заказал?
- Где там. Украл.
- Ну да!
- Клянусь небом. Из музея... Пришлось специально летать в Стокгольм,
понимаешь?
- Тогда пошли.
Он распаковал свои скромные пожитки и переоделся. Мы накинули
купальные халаты и спустились вниз. Было еще рано. Завтрак обычно подавали
только через полчаса.
- Пойдем лучше на задворки, - сказал я. - Там нас никто не увидит.
Мы остановились на лужайке, окруженной высоким кустарником. Сначала
утоптали траву, и без того довольно низкую.
- Будет скользко, - сказал Олаф, пробуя подошвами самодельный ринг.
- Ничего. Больше нагрузка.
Мы надели перчатки. С этим пришлось повозиться, потому что некому было
их завязать, а вызывать робота не хотелось.
Олаф встал против меня. Тело у пего было совершенно белое.
- Ты еще не загорел, - сказал я.
- Потом расскажу, что со мной происходило. Мне было не до пляжа. Гонг.
- Гонг.
Мы начали легко. Ложный выпад. Он ушел. Еще раз ушел. Мне становилось
жарко. Я стремился не к ударам, а к ближнему бою. Избивать Олафа мне в
общем-то не хотелось. Я был тяжелее килограммов на пятнадцать, и его чуть
более длинные руки не уменьшали моего преимущества, тем более что я вообще
был более сильным боксером. Поэтому я дал ему несколько раз подойти, хоть и
не должен был. Вдруг он опустил перчатки. Лицо его онемело. Он разозлился.
- Так не пойдет, - сказал он.
- В чем дело?
- Без фокусов, Эл. Или настоящий бокс, или никакого.
- Ладно, - сказал я, оскалив зубы. - Бокс! Я медленно пошел на
сближение. Перчатки ударились друг о друга, издавая резкие хлопки. Он
почувствовал, что я действую всерьез. Он прикрылся. Темп нарастал. Я сделал
ложный выпад левой, потом правой, сериями, последний удар почти всегда
достигал цели. Он не успевал. Потом он неожиданно пошел в атаку, у него
получился прекрасный прямой, я отлетел шага на два. Сразу вернулся. Мы
кружили; его удар, я нырнул под перчатку, отошел и с полудистанции влепил
прямой правый. Вложил в этот удар все. Олаф обмяк, на мгновение раскрылся,
но сразу же начал входить в форму. Следующая минута ушла на пустые взмахи.
Перчатки громко хлопали по плечам, но неопасно. Один раз я едва успел
уклониться, он только скользнул перчаткой мне по уху, а это была бомба, от
которой я свалился бы. Мы снова кружили. Он получил удар в грудь, раскрылся,
я мог ударить, но не сделал ни движения, стоял как парализованный - в окне
первого этажа я увидел ее; ее лицо белело так же, как то пушистое, что
покрывало ее плечи. Это длилось мгновение. В следующий момент меня оглушил
страшный удар; я упал на колени и тут же услышал крик Олафа:
- Прости!
- Не за что... Хороший удар, - пробормотал я, поднимаясь.
Окно было уже закрыто. Мы дрались еще не больше полминуты. Вдруг Олаф
отступил.
- Что с тобой?
- Ничего.
- Неправда.
- Ладно. Мне расхотелось. Не злишься?
- Что ты? Это все равно было нелепо, так вот, с места в карьер. Пошли.
Мы отправились к бассейну. Олаф прыгал лучше меня. Он ухитрялся
проделывать чудеса. Я попробовал заднее сальто из винта, как он, но только
здорово ударился бедрами о воду. Сидя на краю бассейна, я поливал водой
горящую, как огонь, кожу. Олаф смеялся.
- Ты вышел из формы.
- Брось. Я никогда не умел делать винта. А ты - здорово!
- Я сегодня попробовал впервые.
- В самом деле?
- Да, это здорово!
Солнце поднялось уже высоко. Мы улеглись на песок, закрыв глаза.
- Где... они? - спросил Олаф после долгого молчания.
- Не знаю. Наверно, у себя. Их окна выходят на другую сторону сада. Я
этого не знал.
Я почувствовал, что он пошевелился. Песок был очень горячий.
- Да, это потому, - сказал я.
- Они нас видели?
- Она - да.
- Испугалась... - пробормотал он. - Как ты думаешь?
Я не ответил. Снова помолчали.
- Эл?
- Что?
- Они уже почти не летают, ты знаешь?
- Да.
- А знаешь почему ?
- Говорят, это бессмысленно...
Я начал пересказывать ему все, что вычитал у Старка. Олаф лежал
неподвижно, молча, но я знал, что слушает он внимательно.
Когда я кончил, он заговорил не сразу.
- Ты читал Шепли?
- Нет. Какого Шепли?
- Нет? Я думал, ты все читал... Это был астроном двадцатого века. Мне
случайно попалась одна его работа именно об этом. Очень похоже на твоего
Старка.
- Что ты говоришь? Это невозможно! Шепли не мог знать... лучше прочти
Старка сам.
- И не подумаю. Знаешь, что это? Ширма.
- То есть?
- Да, кажется, я знаю, что произошло.
- Ну?
- Бетризация. Я вскочил.
- Ты думаешь?! Он открыл глаза.
- Ясно. Не летают - и никогда уж не полетят. Будет все хуже. Ням-ням.
Одно огромное ням-ням. Они не могут смотреть на кровь. Не могут подумать о
том, что произойдет, если...
- Постой, - сказал я, - это невозможно. Ведь есть же врачи. Должны
быть хирурги...
- Так ты не знаешь?
- Чего?
- Врачи только планируют операции. Выполняют их роботы.
- Не может быть!
- Я тебе говорю. Сам видел. В Стокгольме.
- А если вдруг понадобится вмешательство врача?
- Не знаю толком. Кажется, есть какое-то средство, которое частично
уничтожает последствия бетризации, правда, очень ненадолго, а уж стерегут
они его - представить себе не можешь. Тот, кто мне говорил, чего-то
недосказывал - боялся.
- Чего?
- Не знаю. Эл, мне кажется, они сделали ужасную вещь. Они убили в
человеке человека.
- Ну, этого ты утверждать не можешь, - тихо сказал я. - В конце
концов...
- Подожди. Ведь это очень просто. Тот, кто убивает, готов к тому, что
и его могут убить, да? Я молчал.
- И поэтому в известном смысле необходимо, чтобы он мог рисковать
всем. Мы можем. Они нет. Поэтому нас так боятся.
- Женщины?
- Не только женщины. Все. Эл! Он вдруг сел.
- Что? - спросил я.
- Тебе дали гипногог?
- Гипно... Аппарат для обучения во время сна? Да.
- Ты пользовался им?! - почти крикнул он.
- Нет... а что?
- Твое счастье. Выкинь его в бассейн.
- Почему? А ты им пользовался?
- Нет. Меня что-то подтолкнуло, и я выслушал его не во сне. Хотя
инструкция это запрещает. Ну, ты себе представить не можешь, что это такое!
Я тоже сел.
- Ну и что?
Он смотрел хмуро.
- Сладости. Сплошная кондитерская! Уверяю тебя. Чтоб ты был мягким,
чтоб ты был вежливым. Чтобы мирился с любой неприятностью, если кто-то тебя
не понимает или не хочет быть к тебе добрым - женщина, понимаешь? - то
виноват ты, а не она. Что высшим благом является общественное равновесие,
стабилизация. И так далее и тому подобное - одно и то же. А вывод один:
жить тихо, писать мемуары, не для издания, а так, для себя, заниматься
спортом и учиться. Слушаться старших.
- Это же суррогат бетризации! - проворчал я.
- Разумеется. Там еще много всего было: например, нельзя применять ни
к кому ни силы, ни грубого тона, а уж ударить человека - это позор, даже
преступление, потому что это вызовет страшный шок. Драться нельзя независимо
от обстоятельств, потому что только звери дерутся...
- Постой-ка, - сказал я, - а если из заповедника убежит дикий
зверь... Да, я забыл... диких зверей уже нет.
- Диких зверей уже нет, - повторил Олаф, - но есть роботы.
- Ну и что? Ты хочешь сказать, что им можно дать приказ убить?
- Ну да.
- Откуда ты знаешь?
- Твердо не знаю. Но должны же они быть готовы к крайностям; ведь
даже бетризованный пес может взбеситься. Скажешь, нет?
- Но... но ведь это... Погоди! Значит, они все-таки могут убивать?
Отдавая приказы! Разве это не все равно: я сам убью или отдам приказ?
- Для них нет. Убийство, мол, в крайнем случае, понимаешь, перед лицом
опасности, угрозы, как с бешенством, к примеру. Обычно этого не случается.
Но если бы мы...
- Мы?
- Да, например, мы двое, если бы мы что-то, ну, понимаешь... то,
конечно, нами займутся роботы, не люди. Они не могут. Они добрые.
Он с минуту молчал. Его широкая, покрасневшая от солнца и песка грудь
стала вздыматься быстрей.
- Эл! Если б я знал! Если б я это знал! Если... бы... я... это...
знал...
- Перестань.
- С тобой что-то случилось?
- Да.
- Знаешь, о чем я?
- Да. Были две - одна пригласила меня сразу, как только я вышел с
вокзала. Вернее, нет. Я заблудился на этом проклятом вокзале. Она повела
меня к себе.
- Она знала, кто ты?
- Я сказал ей. Сначала она боялась, потом... вроде как пожалела, что
ли, не знаю, а потом перепугалась по-настоящему. Я пошел в отель. На другой
день знаешь кого я встретил? Ремера!
- Не может быть! Сколько же ему? Сто семьдесят?!
- Нет, это его сын. Впрочем, и ему почти полтораста лет. Мумия.
Что-то ужасное! Мы поговорили. И знаешь? Он нам завидует...
- Есть чему...
- Он этого не понимает. Ну, вот... А потом одна актриса. Их называют
реалистками. Она была от меня в восторге. Еще бы, настоящий питекантроп! Я
поехал с ней, а наутро сбежал. Это был дворец. Великолепие! Расцветающая
мебель, ходячие стены, ложе, угадывающее мысли и желания... да.
- Хм. И она не боялась?
- Нет. Боялась, но выпила что-то, не знаю, что это было, может,
какой-то наркотик. Перто или что-то в этом роде.
- Перто?!
- Да. Ты знаешь, что это? Ты пробовал?
- Нет, - сказал он медленно. - Не пробовал. Но именно так называется
то, что ликвидирует...
- Бетризацию? Не может быть?!
- Так мне сказал один человек.
- Кто?
- Не могу его назвать, я дал слово.
- Ладно. Так поэтому... поэтому она... - Я вскочил.
- Садись.
Я сел.
- А ты? - сказал я. - А то я все о себе да о себе...
- Я ничего. То есть ничего у меня не получилось. Ничего... - повторил
он еще раз. Я молчал.
- Как называется это место? - спросил он.
- Клавестра. Но сам городок в нескольких милях отсюда. Знаешь что,
давай съездим туда. Я хотел отдать в ремонт машину. Вернемся напрямик -
пробежимся немного. А?
- Эл, - сказал он медленно, - старый конь...
- Что?
Его глаза улыбались.
- Хочешь изгнать дьявола легкой атлетикой? Осел ты!
- Одно из двух: или конь, или осел, - сказал я. - И что в этом
плохого?
- То, что ничего из этого не выйдет. Тебе не случалось задеть
кого-нибудь из них?
- Обидеть? Нет. Зачем?
- Не обидеть, а задеть. Я только теперь понял.
- Не было повода. А что?
- Не советую.
- Почему?
- Это все равно, что поднять руку на кормилицу. Понимаешь?
Я старался скрыть удивление. Олаф был на корабле одним из самых
сдержанных.
- Да, я оказался последним идиотом, - сказал Олаф. - Это было в
первый день. Вернее, в первую ночь. Я не мог выйти из почты - там нет
дверей, только этакие вращающиеся... Видел?
- Вращающаяся дверь?
- Да нет. Это, кажется, связано с их "бытовой гравитацией". В общем я
крутился, как в колесе, а один тип с девчонкой показывал на меня пальцем и
смеялся...
Я почувствовал, что кожа на лице становится тесной.
- Это ничего, что кормилица, - сказал я. - Надеюсь, больше он уже
не будет смеяться.
- Нет. У него переломана ключица.
- И тебе ничего не сделали?
- Нет. Я ведь только что вышел из машины, а он меня спровоцировал - я
его не сразу ударил, Эл. Я только спросил, что в этом смешного, если я так
долго тут не был, а он снова засмеялся и сказал, показывая пальцем вверх:
"А, из-за этого обезьяньего цирка".
- "Обезьяньего цирка"?!
- Да. И тогда...
- Подожди. При чем тут "обезьяний цирк"?
- Не знаю. Может, он слышал, что астронавтов крутят в центрифугах. Не
знаю, я с ним больше не разговаривал. Вот так. Меня отпустили, только теперь
Адапт на Луне обязан лучше обрабатывать прибывших.
- А должен еще кто-нибудь вернуться?
- Да. Группа Симонади, через восемнадцать лет.
- Тогда у нас есть время.
- Уйма.
- Но, признайся, они кроткие, - сказал я. - Ты сломал парню ключицу,
и тебя отпустили безо всякого...
- У меня такое впечатление, что это из-за цирка, - сказал он. - Им
самим перед нами... знаешь как. Ведь они же не дураки. Да и вообще вышел бы
скандал. Эл, дружище, ты же ничего не знаешь.
- Ну?
- Знаешь, почему о нашем прибытии ничего не сообщили?
- Кажется, было что-то в реале. Я не видел, но кто-то мне говорил.
- Да, было. Ты помер бы со смеху, если б это увидел. "Вчера утром на
Землю вернулся экипаж исследователей внепланетного пространства. Его члены
чувствуют себя хорошо. Начата обработка научных результатов экспедиции".
Конец. Точка. Все.
- Не может быть!
- Даю слово. А знаешь, почему они так сделали? Потому что боятся нас.
Поэтому и раскидали пас по всей Земле.
- Нет. Этого я не понимаю. Они же не идиоты. Ты сам только что сказал.
Не думают же они, что мы действительно хищники, что начнем на людей
кидаться?
- Если б они так думали, то не впустили бы нас. Нет, Эл. Речь не о
нас. Тут дело серьезней. Неужели ты не понимаешь?
- Видимо, поглупел. Говори.
- Большинство не отдает себе в этом отчета...
- В чем?
- В том, что гибнет дух поиска. О том, что нет экспедиций, они знают.
Но не думают об этом. Считают, что экспедиций нет, потому что они не нужны,
и все. Но есть люди, которые прекрасно видят и знают, что происходит. И
понимают, какие это будет иметь последствия. И даже уже имеет.
- Ну?
- "Ням-ням. Ням-ням во веки веков". Никто уже не полетит к звездам.
Никто уже не решится на опасный эксперимент. Никто никогда не испытает на
себе нового лекарства. Что, они не знают об этом? Знают! И если б сообщили,
кто мы такие, что мы сделали, зачем летали, что это было, то никогда,
понимаешь, никогда не удалось бы скрыть этой трагедии!!!
- "Ням-ням"? - спросил я, применяя его выражение. Может быть,
постороннему слушателю оно показалось бы смешным, но мне было не до смеха.
- Вот именно. А что, по-твоему, это не трагедия?
- Не знаю. Ол, слушай. В конце концов, понимаешь, для нас это есть и
навсегда останется чем-то великим. Если уж мы дали отнять у себя эти годы и
все остальное, значит мы считаем, что это самое важное. Но, может, это не
так? Нужно быть объективным. Ну, скажи сам: чего мы достигли?
- Как чего?
- Ну, разгружай мешки. Высыпай все, что привез с Фомальгаута.
- Ты спятил?
- Вовсе нет. Какая польза от нашей экспедиции?
- Мы были пилотами, Эл. Спроси Гимму, Турбера...
- Эл, не морочь мне голову. Мы были там вместе, и ты прекрасно знаешь,
что они делали; что делал Вентури, пока не погиб, что делал Турбер, - ну,
чего ты так смотришь? А что мы привезли? Четыре воза разных анализов:
спектральных, таких, сяких, пробы минералов, потом еще ту живую метаплазму,
или как там называется эта пакость с беты Арктура. Hopмере проверил свою
теорию гравитационно-магнитных завихрений, и еще оказалось, что на планетах
типа С Меоли могут существовать силикоповые тетраплоиды, а не триплоиды, а
на том спутнике, где чуть не погиб Ардер, нет ничего, кроме паршивой лавы и
пузырей размером с небоскреб. И для того чтобы убедиться, что эта лава
застывает такими громадными, идиотскими пузырями, мы бросили псу под хвост
десять лет и вернулись сюда, чтоб стать посмешищами, чудовищами из
паноптикума; так на кой черт мы туда лезли? Можешь ты мне сказать? Зачем это
нам было нужно?..
- Потише, - оборвал он.
Я разозлился. И он разозлился. Глаза у него сузились. Я подумал, что
мы, чего доброго, подеремся, и у меня начали подергиваться губы. И тогда он
вдруг тоже улыбнулся.
- Ты старый конь, - сказал он. - Ты умеешь довести человека до
бешенства.
- Ближе к делу, Олаф, ближе к делу!
- К делу? Ты сам чепуху городишь. Ну, а если б мы привезли слона, у
которого восемь ног и который изъясняется чистейшей алгеброй, так что, ты
был бы доволен? Что ты, собственно, ожидал на этом Арктуре? Рай?
Триумфальную арку? В чем дело? Я за десять лет не слыхал от тебя столько
глупостей, сколько ты выпалил сейчас в одну минуту.
Я глубоко вздохнул.
- Олаф, не делай из меня идиота. Ты прекрасно знаешь, что я имел в
виду. Люди могут прожить и без этого...
- Еще бы!
- Подожди. Могут жить, и даже, если дело обстоит так, как
утверждаешь, что они перестали летать из-за бетризации, то стоило ли,
следовало ли нам платить за это такой ценой, - вот тебе проблема, которую
предстоит решить, дорогой мой.
- Да? А, допустим, ты женишься. Что ты так смотришь? Не можешь
жениться? Можешь. Я тебе говорю, что можешь. И у тебя будут дети. Ну и ты
понесешь их на бетризацию с песней на устах, да?
- Не с песней. Но что я смогу сделать? Не могу же я воевать со всем
миром...
- Ну, да пошлют тебе счастье небеса черные и голубые, - сказал он. -
А теперь, можем поехать в город.
- Ладно, - сказал я, - обед будет через два с половиной часа, -
успеем.
- А если опоздаем, так ничего уж и не дадут?
- Дадут, но...
Я покраснел под его взглядом. Словно не заметив этого, он начал
отряхивать песок с босых ног. Мы пошли наверх и, переодевшись, поехали на
автомобиле в Клавестру.
Оказалось, что есть две Клавестры - старая и новая; в старой, местном
промышленном центре, я был накануне с Марджером. Новая - модная дачная
местность - кишмя кишела людьми, почти сплошь молодыми, зачастую
подростками. В ярких, блестящих одеждах юноши выглядели так, словно
нарядились римскими легионерами, - их костюмы сверкали на солнце, как
коротенькие панцири. Много девушек, в большинстве красивых, нередко в
купальниках, более смелых, чем все, что я до сих пор видел. Идя с Олафом, я
чувствовал на себе взгляды всей улицы. Группы ярко одетой молодежи, завидев
нас, останавливались под пальмами. Мы были выше всех, люди оборачивались
нам вслед. Мы испытывали страшную неловкость.
Когда мы уже вышли на шоссе и свернули полями на юг, к дому, Олаф
вытер платком лоб.
- Черт бы побрал все это, - сказал он.
- Придержи для более подходящего случая... Он кисло улыбнулся.
- Эл!
- Что?
- Знаешь, как это выглядело? Как сцена в киностудии. Римляне,
куртизанки и гладиаторы.
- Гладиаторы - это мы?
- Вот именно.
- Побежали? - сказал я.
Мы бежали по полю. До дома было миль пять. Но мы слишком забрали
вправо, и пришлось возвращаться. Все равно мы еще успели искупаться до
обеда.
V
Я постучал в комнату Олафа.
- Войди, если свой, - послышался его голос.
Он стоял посреди комнаты совершенно голый и из фляги опрыскивал грудь
светло-желтой жидкостью, тут же застывающей в пушистую массу.
- Знаменитое жидкое белье? - сказал я. - Как ты ухитряешься это
делать?
- Я не захватил другой рубашки, - буркнул он. - А тебе это не
нравится?
- Нет. А тебе?
- У меня рубашка порвалась, - И, видя мой удивленный взгляд, он
добавил, поморщившись: - Все из-за того парня, что улыбался, понимаешь?
Я промолчал. Он натянул старые брюки - я помнил их еще по "Прометею",
- и мы спустились в столовую. На столе стояло только три прибора. В
столовой - никого.
- Нас будет четверо, - заметил я белому роботу.
- Простите, нет. Марджер выехал. Вы, она и ваш друг будете обедать
втроем. Подавать или ждать ее?
- Пожалуй, подождем, - поспешил ответить Олаф.
Хороший парень. В эту минуту вошла она. На ней была та же юбка, что
вчера, волосы слегка влажные, словно только что вышла из воды. Я представил
ей Олафа. Он держался спокойно и с достоинством. Я никогда не умел быть
таким.
Мы немного поговорили. Она сказала, что в связи с работой муж вынужден
еженедельно выезжать на три дня и что вода в бассейне, несмотря на солнце,
не такая уж теплая. Беседа быстро оборвалась, и как я ни старался придумать
что-нибудь, это мне не удавалось; я погрузился в молчание и принялся за
еду, созерцая этих двух, сидевших напротив, таких различных людей. Я
заметил, что Олаф присматривается к ней, но только в те минуты, когда к ней
обращался я и она смотрела в мою сторону. Его лицо ничего не выражало, как
будто он все время думал о чем-то совершенно постороннем.
В конце обеда пришел белый робот и сообщил, что вода в бассейне, как
это пожелала дама, к вечеру будет подогрета. Она поблагодарила и ушла к
себе. Мы остались вдвоем. Олаф посмотрел на меня, и я снова отчаянно
покраснел.
- Как могло случиться, - сказал Олаф, беря протянутую сигарету, -
что субъект, который смог влезть в ту вонючую дыру на Керенее, старый конь
- нет, не конь, скорее старый стопятидесятилетний носорог, начинает...
- Прошу тебя, перестань, - проворчал я. - Если хочешь знать, я бы
лучше еще раз полез туда... Я не докончил.
- Все. Больше не буду. Честное слово. Но, знаешь, Эл, откровенно
говоря, я тебя понимаю. И даю голову на отсечение, что ты даже не знаешь
почему.
Я кивнул головой туда, куда она ушла.
- Почему она?..
- Да. Знаешь?
- Нет. Ты тоже не знаешь.
- Знаю. Сказать?
- Пожалуйста. Только без хамства.
- Ты что, действительно спятил? - обиделся он. - Все это очень
просто. Но у тебя всегда был один недостаток - ты видишь не то, что у тебя
под носом, а лишь то, что далеко: всякие там Канторы, Корбазилии...
- Ну, ну... давай, давай!
- Я знаю, что это детский лепет, но мы ведь остановились в своем
развитии с того момента, когда за нами затянули те шестьсот восемьдесят
болтов, ясно?
- И что же дальше?
- А то, что она совершенно такая же, как девчонки в наше время. У нее
нет этой красной пакости в ноздрях, и тарелок в ушах, и светящихся косм на
голове, и она не лоснится от золота. Просто девчонка, как те, что бывали в
Кеберто или Аппрепу. Я помню совершенно таких же. Вот и все.
- Черт меня побери, - сказал я тихо. - Пожалуй, так. Да, так,
только есть небольшая разница.
- Какая?
- Я тебе уже говорил. В самом начале. С теми я вел себя иначе. И
потом, откровенно говоря, я никогда не думал... считал себя спокойной,
тихой заводью.
- Действительно! Жаль, я не сфотографировал тебя, когда ты вылезал из
той дыры на Керенее. Тогда бы ты увидел тихую заводь! Я думал, что... эх!
- Оставим в покое Керенею, ее пещеры и все прочее, - предложил я. -
Знаешь, Олаф, прежде чем приехать сюда, я был у одного доктора, Жуффона.
Очень симпатичный старик. Ему перевалило за восемьдесят, но...
- Такова наша судьба, - спокойно замет...
