Станислав Лем. Возвращение со звезд
страница №5
...Куда? - быстро спросил я.- На Луну. Он выехал на четыре дня. Что ему передать?
- Что он делает? Его профессия? - спросил я. - Я... не
знаю, тот ли это, кого я ищу, быть может, я ошибся...
Робота как-то легче было обманывать.
- Он психопед.
- Благодарю. Я сам позвоню еще раз, через несколько дней.
Я положил трубку. Во всяком случае, он не был астронавтом; и то хорошо.
Я снова вызвал внутренний Инфор и спросил, что он может мне
рекомендовать для развлечения на два-три часа.
- Приглашаем вас в наш реал, - ответил он.
- Что там идет?
- "Возлюбленная". Это самый последний реал Аэн Аэнис.
Я спустился вниз: реалон находился в подземном помещении. Спектакль уже
начался, но робот у входа сказал, что я почти не опоздал - каких-нибудь
несколько минут. Он проводил меня в темноту, каким-то странным образом
извлек из нее яйцевидное кресло и, усадив меня, исчез.
Первое впечатление было такое, как будто я сидел возле самой сцены, или
нет - на самой сцене, так близко были артисты. Казалось, протяни руку, и
можно их коснуться. Если бы я стал выбирать, то вряд ли сумел бы выбрать
спектакль лучше: это была какая-то историческая драма, и относилась она к
моему времени; время действия не было четко определено, но оно происходило,
судя по некоторым деталям, через несколько лет после нашего отлета.
Сначала я развлекался лицезрением костюмов; декорации были
натуралистические, именно это меня и развлекало множеством ошибок и
анахронизмов. Герой, очень симпатичный брюнет, вышел из дома во фраке (хотя
было раннее утро) и отправился автомобилем на свидание с возлюбленной; на
нем был даже цилиндр, только серый, словно действие происходило в Англии и
oн отправился на дерби. Потом появился романтический трактир, такого
трактирщика я в жизни не видывал - он выглядел как пират; герой присел на
полы фрака и через соломинку потягивал пиво; и все в том же духе.
И внезапно я перестал усмехаться; вошла Аэн. Она была одета во что-то
никогда не существовавшее, но это вдруг потеряло значение. Зритель знал, что
она любит другого, а этого юношу обманывает; типичная мелодраматическая роль
коварной женщины, штампованная и банальная. Но Аэн и здесь осталась на
высоте. Она играла девушку, живущую только настоящим моментом; чувственную,
легкомысленную и - по безграничной наивности своей - жестокую. Невинную
девчонку, которая делала несчастными всех, потому что не хотела обижать
никого. В объятиях одного она забывала о другом и делала это так, что
невольно верилось в ее искренность в данный момент.
И вся эта чепуховая драма рассыпалась прямо на глазах, и оставалась
только Аэн - великая актриса.
Затем я отправился к себе наверх упаковывать вещи, потому что через
несколько минут предстояло выезжать. Оказалось, что вещей больше, чем я
себе представлял. Я еще не уложил всего, когда запел телефон: прибыл мой
ульдер.
- Сейчас спускаюсь, - сказал я.
Робот-носильщик забрал пакеты, и я двинулся за ним из комнаты, как
вдруг телефон снова зазвонил. Я остановился в нерешительности. Негромкий
сигнал повторился. "Пусть не думает, что я струсил", - решил я и поднял
трубку, не вполне, однако, сознавая, зачем я это делаю.
- Это ты?
- Да. Проснулась?
- О, давно. Что делаешь?
- Я видел тебя. В реале.
- Да? - коротко спросила она, но в ее голосе я уловил торжество. Это
означало: теперь ты мой.
- Нет.
- Что нет?
- Девочка, ты великая актриса. Но только я совсем не тот, каким тебе
кажусь.
- Сегодня ночью мне тоже казалось? - перебила она. В ее голосе
дрожало веселье, и мне вдруг стало смешно. Я никак не мог подавить смех:
этакий звездный квакер, однажды согрешивший, но отныне суровый, кающийся и
добродетельный.
- Нет, - сказал я, сдерживаясь, - тебе не казалось. Но я уезжаю.
- Навсегда?
Ее развлекал этот разговор.
- Девочка, - начал было я и замолчал, не зная, что сказать. В трубке
слышалось только ее дыхание.
- И что же дальше? - спросила она.
- Не знаю, - ответил я и торопливо поправился: - Ничего. Уезжаю.
Это бессмысленно.
- Ты прав, - согласилась она, - может быть, поэтому и великолепно.
Что ты смотрел? "Настоящих"?
- Нет. "Возлюбленную". Слушай...
- О, это совершеннейшая дрянь. Я видеть ее не могу. Самая ужасная моя
роль. Посмотри "Настоящих", или нет, приходи вечером. Я тебе покажу. Нет,
нет, сегодня я не могу. Завтра.
- Я не приду, Аэн. Я действительно сейчас уезжаю...
- Не называй меня Аэн, называй "девочка"...
- Девочка, черт тебя побери! - крикнул я, бросив трубку.
Спустился вниз, оказалось, что ульдер на крыше. На крыше располагались
сад с рестораном и взлетная площадка. Собственно говоря, это был
ресторан-аэродром, путаница этажей, летающие перроны, невидимые стекла - я
бы и за год не нашел здесь моего ульдера. Меня проводили к нему прямо-таки
за ручку. Он был меньше, чем я думал. Я спросил, сколько продлится перелет,
- мне хотелось почитать.
- Около двенадцати минут.
На такое время не стоило и браться за книгу. Внутри ульдер немного
напоминал экспериментальную ракету Термо-Факс, которую я когда-то водил, но
был комфортабельней, а стены его, едва лишь дверь закрылась за роботом,
вежливо пожелавшим мне счастливого пути, тотчас стали прозрачными, так что
мне, сидевшему на первом из четырех кресел (остальные не были заняты),
казалось, что я лечу на кресле внутри большой стеклянной банки.
Забавно, но это походило больше на ковер-самолет, чем на ракету или
настоящий самолет. Этот странный экипаж сначала взвился вертикально вверх,
не испытывая при этом ни малейшей вибрации, потом издал протяжный свист и
помчался горизонтально, точно пуля. И снова произошло то же самое, что я уже
когда-то заметил: момент ускорения никак не ощущался. Тогда, в порту, я еще
мог думать, что пал жертвой воображения, но сейчас не оставалось сомнений.
Трудно выразить чувства, овладевшие мной: ведь если они действительно
сумели преодолеть силы инерции, то все гибернации, испытания, отборы, все
муки и страдания нашего полета оказывались абсолютно бесцельными; в эту
минуту я походил на покорителя Эвереста, который после неслыханно трудного
подъема оказался наверху и вдруг увидел отель, переполненный отдыхающими,
потому что пока он карабкался на вершину в одиночку, с противоположной
стороны горы проложили железнодорожную ветку и организовали городок
аттракционов. Меня нисколько не утешало, что, оставшись на Земле, я вообще
не дожил бы до этого таинственного открытия, я скорее тешил себя мыслью, что
это открытие окажется непригодным в космических условиях. Это был, конечно,
чистейший эгоизм, и я отдавал себе в этом отчет, но потрясение было чересчур
сильным, чтобы вызвать у меня надлежащий энтузиазм.
Тем временем ульдер летел совершенно беззвучно; я посмотрел вниз. Мы
как раз пролетали над Терминалом - он медленно отплывал назад, точно
ледяная твердыня; в верхних, невидимых из города, этажах зияли черные
воронки ракетных шлюзов. Потом мы прошли совсем близко от небоскреба, того
самого, в черно-белую полоску; он возвышался над ульдером. С Земли его
высоту нельзя было оценить по достоинству. Он выглядел, как трубчатый мост,
соединяющий город с небом, выступавшие из него "этажерки" были заполнены
ульдерами и какими-то другими большими машинами. Люди на этих площадках
казались зернами мака на серебряной тарелке. Мы летели над голубыми и
белыми группами зданий, над садами, улицы становились все шире, покрытия их
тоже были цветными - преобладали охра и бледно-розовый цвет. Море домов,
изредка разрезанное полосами зелени, расстилалось до самого горизонта, и мне
стало страшно, что так будет до самой Клавестры. Но машина понеслась
быстрее, дома стали редеть, разбежались среди садов, вместо них появились
огромные зигзаги и стрелы дорог, они тянулись в несколько этажей,
сходились, пересекались, уходили под землю, сбегались в лучистые звезды и
снова устремлялись в серо-зеленую, открытую солнцу даль, как муравьями
усеянную глидерами. Потом среди квадратов зелени появились огромные
строения, крыши которых походили на вогнутые зеркала; в их фокусах тлели
какие-то карминовые огни. Потом дороги совсем исчезли, и весь простор залила
зелень, время от времени прерываемая квадратами иного цвета - красного,
голубого, - явно не цветы, уж слишком яркими были краски.
"Доктор Жуффон был бы мной доволен, - подумал я. - Всего третий
день, а какое начало! Не кто-нибудь. Знаменитая актриса, звезда. И почти не
боялась меня, а если и боялась, то этот страх был ей приятен. Дальше бы
так. Но зачем он говорил о близости? Так-то выглядит их близость? Как
героически я бросился в этот водопад! Благородный питекантроп! И затем
красавица, перед которой склоняются толпы, щедро вознаградила питекантропа;
как достойно это было с ее стороны!"
Лицо горело. "Ты кретин, - терпеливо вдалбливал я себе, - что тебе,
собственно, нужно? Женщины? Была у тебя женщина. Ты получил уже все, что
можно получить, вплоть до предложения выступать в реале. Теперь у тебя
будет еще дом, ты станешь ходить по садику, читать, книжечки, поглядывать на
звезды и тихо, скромно напоминать себе: я там был. Был и вернулся. И даже
законы физики работали на тебя, счастливчик, у тебя еще полжизни впереди, ты
вспомни, как выглядит Ремер, на сто лет старше тебя!"
Ульдер начал снижаться с нарастающим свистом. На горизонте в синей
дымке высилась горная цепь с белеющими вершинами. Мелькнули дорожки,
посыпанные гравием, газоны, цветные клумбы, зеленоватый холодный блеск воды
в бетонных обводах, тропинки, кусты, белая крыша, все это медленно
повернулось, окружило меня со всех сторон и застыло, будто принимало меня в
свое владение.
IV
Дверь ульдера открылась. На газоне ожидал оранжево-белый робот. Я
вышел.
- Приветствуем вас в Клавестре, - сказал он, и его белое брюшко
неожиданно запело - раздались звуки прозрачной мелодии, словно там у него
помещалась музыкальная шкатулка.
Продолжая смеяться, я помогал ему вынести мои вещи. Потом открылась
задняя дверца ульдера, который лежал на траве, как маленький серебряный
дирижабль, и два оранжевых робота выкатили мой автомобиль. Массивный
голубой кузов заблестел на солнце. Я совсем забыл о нем. Роботы, навьюченные
чемоданами, картонками, пакетами, гуськом двинулись к дому. Это был большой
клетчатый куб, с окнами во всю стену. Входная дверь вела в остекленный со
всех сторон солярий, дальше находился холл, столовая и лестница наверх -
из настоящего дерева; робот, тот, музицирующий, не преминул обратить мое
внимание на эту редкость.
На втором этаже было пять комнат. Я выбрал восточную, хоть она и была
расположена не очень удобно: в остальных, особенно в той, из которой
открывался вид на горы, было чересчур много золота и серебра, а в этой
только полоски зелени, словно смятые лепестки на кремовом фоне.
Роботы, действуя ловко и бесшумно, уложили мое имущество в стенные
шкафы, а я подошел к окну. "Порт, - подумал я. - Пристань". Только
высунувшись, я смог увидеть вдали в синей дымке горы. Внизу раскинулся
полный цветов сад, в глубине - несколько старых фруктовых деревьев. У них
были искривленные, натруженные ветви. Пожалуй, они уже больше не давали
плодов.
Несколько в стороне, у шоссе (я видел его до этого с ульдера, теперь
его заслоняла живая изгородь), над зарослями вздымалась башенка трамплина.
Там был бассейн. Когда я повернулся, роботы уже ушли. Я передвинул к окну
легкий, будто надувной, столик, уложил на нем пачки научных журналов,
сумочки с кристаллокнигами и читающий аппарат; отдельно положил не тронутые
еще блокноты и ручку. Это была моя старая ручка, при повышенной гравитации
она протекала и пачкала вое подряд, но Олаф ее отлично починил. Я взял
несколько папок, понадписывал на них: "История", "Математика", "Физика", все
это я делал уже в спешке, потому что мне не терпелось поскорее окунуться в
воду. Я не знал, можно ли выйти в одних плавках, а купального халата у меня
не было. Пришлось пойти в туалетную, и там, орудуя бутылью с пеножидкостью,
я соорудил жуткое, ни на что se похожее страшилище. Тут же сорвал его с
себя, и снова принялся за дело. Второй халат получился немного лучше, но и
у него вид все равно был дикий; я отхватил ножом слишком длинные полы и
самые большие неровности рукавов и только после этого обрел более или менее
слоеный вид.
Я сошел в холл, еще не уверенный, что в доме, кроме меня, никого нет.
Зал был пуст. Сад тоже, только оранжевый робот подстригал траву около
розовых кустов. Розы уже отцветали.
Я почти бегом пустился к бассейну. Вода в нем дрожала и блестела. Над
ней поднимался невидимый холодок. Я швырнул халат на обжигавший ступни
золотой песок и, топая по металлическим ступенькам, взбежал на верхушку
трамплина. Невысоко, но для начала в самый раз. Толчок, одинарное сальто -
на большее я не решался после такого перерыва, - и я вошел в воду, как нож.
Вынырнул счастливый. Сильными махами пошел в одну сторону, потом
поворот и обратно: в бассейне было метров пятьдесят. Я переплыл его восемь
раз, не снижая темпа, вылез на берег - вода текла с меня, как с тюленя, -
и улегся на песке. Сердце бешено колотилось. Хорошо! У Земли были свои
прелести! Через несколько минут я уже обсох. Встал, оглянулся: никого.
Прекрасно! Вбежал на площадку. Сначала сделал заднее сальто, вышло, хотя
толчок был слишком сильным; вместо опорной доски была пластиковая плита,
упругая, как пружина. Потом двойное; получилось неважно - ударился ногами о
воду. Кожа моментально покраснела, словно ошпаренная. Я повторил. Немного
лучше, но еще не совсем то, что надо. После второго витка я не успел
выпрямиться, когда переходил в вертикальное положение, и шлепнулся
подошвами. Но упрямства и времени у меня было более чем достаточно! Третий,
четвертый, пятый прыжок. Уже немного шумело в ушах, когда - на всякий
случай еще раз осмотревшись - я попробовал сделать сальто с винтом.
Полнейшее поражение, фиаско, - я задохнулся от удара, наглотался воды и,
отфыркиваясь, кашляя, вылез на песок. Уселся под ажурной лесенкой трамплина
такой опозоренный и злой, что неожиданно даже рассмеялся. Потом плавал еще:
четыреста, перерыв и снова четыреста.
Когда я возвращался домой, мир выглядел иначе. "Этого-то, мне, пожалуй,
и недоставало", - подумал я.
Белый робот ожидал у дверей.
- Обедать будете у себя или в столовой?
- Я обедаю один?
- Да, ваши соседи приезжают завтра.
- Тогда в столовой.
Я пошел наверх и переоделся. Еще не знал, с чего начать. Пожалуй, с
истории, так будет разумнее, хоть мне и хотелось делать все сразу, а больше
всего - наброситься на загадку побежденного тяготения. Послышался певучий
звук. На телефон не похоже. Я не знал, что это, и соединился с домашним
Инфором.
- Просим к столу, - объяснил мелодичный голос. Процеженный сквозь
зелень свет заливал столовую, наклонные окна у потолка сверкали, как
хрусталь. На столе - один прибор. Робот принес меню.
- Нет, нет, - сказал я, - все равно что. Первое блюдо напоминало
компот. Второе уже ничего не напоминало. С мясом, овощами, картофелем надо
было, видимо, проститься навсегда.
Хорошо, что я обедал один, потому что десерт взорвался у меня на
блюдечке. Может быть, это слишком сильно сказано, во всяком случае, крем
оказался и на коленях и на свитере. Это была какая-то сложная конструкция,
твердая только сверху, и я неосторожно ткнул в нее ложечкой .
Когда появился робот, я спросил, можно ли кофе подать в комнату.
- Конечно, - сказал он. - Сейчас?
- Пожалуйста. Но только побольше.
Я сказал так, потому что почувствовал, наверно после купания,
сонливость, а мне вдруг стало жаль времени на сон. О, тут действительно было
совсем иначе, чем на палубе "Прометея". Полуденное солнце обжигало старые
деревья, тени укоротились, съежились около стволов, воздух дрожал вдали, но
в комнате было прохладно. Я сел за стол и взялся за книги. Робот принес
кофе. В прозрачном термосе умещалось литра три. Я ничего не сказал. Видно,
на него подействовали мои габариты.
Начать надо было бы с истории, но я принялся за социологию: хотелось
сразу узнать как можно больше. Однако очень скоро я понял, что не справлюсь.
Она была напичкана труднейшей, специализированной математикой, и, что хуже
всего, авторы ссылались на неизвестные мне факты. Вдобавок я просто не
понимал многих слов, и приходилось то и дело заглядывать в энциклопедию.
Пришлось установить второй оптон - их у меня было три, - но это мне быстро
надоело, дело все равно двигалось слишком медленно, тогда я решил спуститься
с небес и взялся за обычный школьный учебник истории.
Со мной творилось что-то неладное: не хватало терпения. У меня,
которого Олаф называл последним воплощением Будды! Вместо того чтобы
продвигаться по порядку, я сразу разыскал главу о бетризации.
Теорию разработали трое: Беннет, Тримальди и Захаров. Отсюда и пошло
название. Я с изумлением узнал, что это были мои сверстники - свой труд они
опубликовали через год после нашего отлета. Разумеется, сопротивление было
колоссальное. Вначале никто даже не хотел принимать этот проект всерьез.
Потом его передали на рассмотрение ООН. Некоторое время он переходил из
подкомиссии в подкомиссию - казалось, что он потонет в бесконечных
дискуссиях. Тем временем исследовательские работы быстро продвигались
вперед; теорию разработали глубже, провели массу экспериментов на животных,
потом на людях (первыми подвергли себя процедуре сами создатели; Тримальди
довольно долго болел - в то время еще не знали об опасностях, которыми
бетризация грозит взрослым, - и этот роковой случай заморозил дело на
ближайшие восемь лет). Но на семнадцатый год от Нуля (это было мое
собственное летосчисление, берущее начало от старта "Прометея") решение о
всеобщей бетризации было, наконец, принято; однако это было лишь начало
борьбы за гуманизацию человечества. (Так по крайней мере говорил учебник.)
Во многих странах родители не хотели подвергать детей прививкам, а первые
бетростанции подвергались нападениям; несколько десятков их было разрушено
до основания. Период замешательства, репрессий, принуждения и
сопротивления длился лет двадцать. По вполне понятным соображениям, школьный
учебник отделывался тут общими фразами. Я решил, что еще поищу подробности
в первоисточниках. Нововведение прочно утвердилось лишь тогда, когда у
первого бетризованного поколения появились дети. О биологической стороне
бетризации в учебнике не говорилось ничего. Зато в нем было множество
славословий в честь Беннета, Захарова и Тримальди. Был даже предложен проект
вести летосчисление Новой Эры с момента введения бетризации, но он
провалился. Летосчисление не изменилось. Изменились люди. Глава учебника
кончалась патетическим абзацем о Новой Эпохе Гуманизма.
Я нашел монографию Улльриха о бетризации. Опять полным-полно
математики, но я решил ее одолеть. Оказывается, с помощью прививок
воздействовали не на наследственную плазму, чего я втайне опасался.
Впрочем, если б это было так, не приходилось бы бетризовать каждое следующее
поколение. Я подумал об этом с надеждой.
Всегда, по крайней мере теоретически, оставалась возможность возврата к
прежнему. В раннем периоде жизни воздействовали на развивающиеся лобные
части мозга группой протеолитических энзимов. Результат был неплохой,
агрессивные влечения снижались на 80-88 процентов, исключалась возможность
ассоциативных связей между актами агрессии и областью положительных
ощущений, проявления личного риска уменьшались в среднем на 87 процентов.
Наибольшим достижением считалось то, что перемены не сказывались
отрицательно на развитии интеллекта и формировании личности и - что, быть
может, еще важнее - не чувство страха лежало в основе этих ограничений.
Иными словами, человек не убивал не потому, что боялся самого этого акта.
Такой результат повлек бы за собой невротизации, заражение страхом всего
человечества. Человек не убивал, потому что "это не приходило ему в голову".
Одна фраза Улльриха показалась мне убедительной: бетризация приводит к
исчезновению агрессивности не вследствие наложения запрета, а из-за
отсутствия приказа. Но, поразмыслив, я, однако, решил, что это не объясняет
самого главного: хода мыслей человека, подвергнутого бетризации. Ведь
бетризованные были людьми вполне нормальными, они могли представить себе
абсолютно все, а значит, и убийство. Что же в таком случае удерживало их от
его осуществления?
Я искал ответа на этот вопрос, пока не стемнело. Как обычно бывает с
научными проблемами, то, что в сокращенном и обобщенном виде казалось
сравнительно простым и ясным, усложнялось тем сильнее, чем более полного
ответа я доискивался. Певучий сигнал пригласил меня к ужину - я попросил
принести ужин в комнату, но даже не притронулся к нему. Объяснения, которые
я, наконец, нашел, не вполне совпадали. Отталкивающее чувство, похожее на
омерзение, высшая степень отвращения - небетризованный этого понять не
мог. Особенно интересны были показания исследуемых, перед которыми в свое
время - лет восемьдесят назад - в институте Тримальди под Римом была
поставлена задача: преодолеть невидимый барьер, воздвигнутый в их сознании.
Пожалуй, это было самым примечательным из всего, что я прочел. Никто не
смог преодолеть этого барьера, но сообщения испытуемых о переживаниях,
сопутствующих опытам, несколько отличались одно от другого. У одних
превалировали психические явления: желание скрыться, выбраться из ситуации,
в которую их поставили. Возобновление опытов вызывало у этой группы сильные
головные боли, а настойчивые требования довести опыт до конца приводили в
конце концов к неврозу, который, однако, удавалось быстро излечить. У
других преобладали физические расстройства: беспокойное дыхание, ощущение
удушья; это состояние напоминало кошмары, но люди жаловались не на страх, а
лишь на физические страдания.
Как определил Пильгрин, 18 процентов бетризованных могли имитировать,
например, убийства на манекене, но при этом должны были быть абсолютно
уверены, что имеют дело с мертвой куклой.
Запрет убийства распространялся на всех высших животных; он не касался
лишь пресмыкающихся и земноводных, а также насекомых. Разумеется,
бетризованные отнюдь не всегда разбирались в зоологической систематике.
Просто поскольку каждый, независимо от степени образованности, понимал, что
собака эволюционно ближе к человеку, чем змея, - вопрос решался сам собой.
Я прочитал еще множество других работ и согласился с теми, в которых
утверждалось, что внутренне понять бетризованного может лишь бетризованный.
Я отложил эти книги со смешанным чувством: меня беспокоило отсутствие
критических или откровенно негативных по духу работ и какого-нибудь анализа,
подводящего итог всем отрицательным последствиям бетризации, а в том, что
они должны существовать, я не сомневался ни на минуту не из-за недоверия к
исследователям, а просто потому, что, в сущности, каждое человеческое
начинание - это палка о двух концах.
В небольшом социографическом очерке Мурвика приводилось много
любопытных данных о движении против введения бетризации в первоначальный
период. Пожалуй, особенно сильным оно было в государствах с наиболее
прочными военными традициями кровавых войн, таких, как Испания и некоторые
страны Латинской Америки. Впрочем, нелегальные союзы борьбы против
бетризации возникали во всем мире, особенно в Южной Африке, и на некоторых
тропических островах. Использовались все средства, начиная от подделки
медицинских свидетельств о бетризации и кончая убийством врачей, проводящих
прививки. Когда период массового сопротивления и бурных стычек прошел,
наступило кажущееся спокойствие. Кажущееся потому, что именно тогда начал
зарождаться конфликт поколений. Бетризованная молодежь, подрастая,
отбрасывала значительную часть достижений общечеловеческой культуры: нравы,
обычаи, традиции, искусство, все это подвергалось коренной переоценке.
Перемены охватили самые различные области - от сексуальных проблем и норм
общежития до отношения к войне.
Разумеется, это великое разделение человечества не явилось
неожиданностью. Закон о бетризации вошел в силу лишь спустя пять лет с
момента утверждения, так как все это время готовились кадры воспитателей,
психологов, специалистов, которые должны были позаботиться о правильном
воспитании нового поколения. Необходима была коренная реформа народного
образования, пересмотр репертуара театров, тематики чтения, фильмов.
Бетризация - чтобы охарактеризовать размер перелома в двух словах -
своими разросшимися последствиями и потребностями поглощала в течение
первых десяти лет около 40 процентов национального дохода в масштабах всей
Земли.
Это было время величайших трагедий. Бетризованная молодежь чуждалась
собственных родителей. Не разделяла их интересов. Питала отвращение к их
вкусам. На протяжении четверти века приходилось издавать два типа журналов,
книг, пьес - одни для старшего, другие для младшего поколения. Но все это
происходило восемьдесят лет назад. Теперь уже .рождались дети третьего
бетризованного поколения, а небетризованньгх в живых оставалась жалкая
горстка; это были стотридцатилетние, старцы. То, что составляло содержание
их молодости, новому поколению казалось таким же далеким, как традиции
каменного века.
В учебнике истории я, наконец, нашел сведения о втором величайшем
достижении минувшего столетия. Это было покорение гравитации. Это столетие
даже называли "Веком парастатики". Мое поколение мечтало победить
гравитацию в надежде, что эта победа вызовет полнейший переворот в
астронавтике. Действительность оказалась иной. Переворот наступил, но прежде
всего он коснулся Земли.
Проблема "мирной смерти" от несчастного случая, например на транспорте,
была грозой моего времени. Я помню, как самые крупные умы безуспешно бились
над проблемой: как разгрузить постоянно забитые шоссе и дороги, чтобы хоть
немного уменьшить неумолимо возраставшее количество несчастных случаев.
Ежегодно сотни тысяч человек гибли в катастрофах, задача казалась
неразрешимой, как квадратура круга. Возврата к безопасности пешехода нет,
говорили в то время; самый лучший самолет, самый совершенный автомобиль или
локомотив могут выйти из-под контроля человека. Автоматы более надежны, чем
человек, но они тоже выходят из строя; любой, а стало быть и самый
совершенный, механизм всегда может отказать.
Парастатика, гравитационная техника, принесла решение столь же
неожиданное, сколь и необходимое, ибо мир бетризованных должен был стать
миром абсолютной безопасности; иначе биологическое совершенство этой меры
повисало в воздухе.
Ремер был прав. Суть этого открытия можно было выразить только с
помощью математики, добавлю сразу: дьявольской. Наиболее общее решение,
пригодное "для всех мыслимых вселенных", предложил Эмиль Митке, сын
почтового служащего, гений, который сделал с теорией относительности то же,
что с теорией Ньютона сделал Эйнштейн. Это была долгая необычайная и, как
всякая правда, неправдоподобная история, смешение мелкого и великого,
человеческого комизма и величия, история, которая привела, наконец, спустя
сорок лет к появлению маленьких черных ящичков.
Эти маленькие черные ящички обязан был иметь каждый без исключения
экипаж, каждый плавающий или летающий корабль; они были гарантией от
"преждевременного избавления", как на склоне лет шутливо выразился Митке; в
момент катастрофы - падения самолета, столкновения автомобилей или
поездов, например, - они высвобождали заряд "гравитационного антиполя".
Антиполе, взаимодействуя с силой инерции, высвобождающейся вследствие удара
или вообще резкого торможения, давало в результате нуль. Этот
математический нуль был самой реальной действительностью - он поглощал всю
энергию удара.
Черные ящички проникли всюду: в лифты, на подъемные краны, в пояса
парашютистов, на океанские корабли и... мопеды. Простота их конструкции была
столь же ошеломляющей, сколь и сложность теории, которая их породила.
Рассвет окрасил стены моей комнаты, когда, смертельно усталый, я
повалился на кровать, сознавая, что познакомился со второй после бетризации
великой революцией, свершившейся за время моего столетнего отсутствия на
Земле.
Меня разбудил робот, подавший в комнату завтрак. Было около часа. Сидя
в постели, я нащупал рукой отложенную ночью книгу - "Проблематику звездных
полетав" Старка.
- Вы должны ужинать, Брегг, - укоризненно сказал робот. - Иначе вы
ослабеете. Кроме того, не рекомендуется читать до рассвета. Вы знаете? Врачи
отзываются об этом в высшей степени неодобрительно.
- Я-то знаю, а вот откуда ты знаешь? - спросил я.
- Это моя обязанность, Брегг. Он подал мне поднос.
- Постараюсь исправиться, - пообещал я.
- Надеюсь, вы не сочли меня бестактным? Я не хотел бы показаться вам
назойливым.
- Что ты, - сказал я.
Помешивая кофе и наблюдая, как растворяются в чашке кубики сахара, я
как-то спокойно и медлительно дивился тому, что вернулся, что действительно
нахожусь на Земле, поражался не только прочитанному за ночь, но просто
тому, что сижу в кровати, что у меня бьется сердце - что я живу. И в честь
этого открытия мне захотелось сделать что-нибудь, но, как водится, ничего
подходящего не пришло в голову.
- Слушай, - обратился я к роботу, - у меня к тебе просьба.
- Я к вашим услугам.
- У тебя есть немного времени? Сыграй мне ту мелодийку, что вчера,
ладно?
- С удовольствием, - ответил он, и под веселые звуки "музыкальной
шкатулки" я быстро выпил кофе и, как только робот ушел, переоделся и побежал
к бассейну. Честное слово, не знаю, почему я все время спешил. Что-то
подгоняло меня, словно я предчувствовал, что в любую минуту может кончиться
этот, как мне казалось, незаслуженный и невероятный покой. Как бы там ни
было, именно постоянная спешка подхлестывала меня, когда, не оглядываясь, я
пробежал напрямик через сад, несколькими прыжками взлетел на площадку
трамплина и, уже отталкиваясь от доски, вдруг заметил мужчину и женщину,
вышедших из-за дома. Очевидно, прибыли мои соседи. Разумеется, я даже не
успел их рассмотреть. Я сделал сальто, не из лучших, и, нырнув до дна,
открыл глаза. Зеленая вода была как зыбкий хрусталь, тени волн плясали на
дне, освещенном солнцем. Я поплыл над самым дном к ступеням, а когда
вынырнул, в саду не было никого. Я подумал, а не переплыть ли бассейн еще
раз, но Старк взял верх. Предисловие к книге - автор говорил в кем о
полетах к звездам как об ошибке астронавтической юности - меня так
разозлило, что я готов был захлопнуть книгу и больше к ней не возвращаться.
Но я пересилил себя. Пошел наверх, переоделся, спускаясь, увидел в зале на
столе вазу, полную бледно-розовых фруктов, немного похожих на груши, набил
ими карманы рабочих брюк, нашел самое уединенное местечко, окруженное с
трех сторон живой изгородью, забрался на старую яблоню, выбрал развилку
среди ветвей, подходящую для моего веса, и там взялся изучать эту эпитафию,
посвященную делу всей моей жизни.
Час спустя я уже не был так убежден в своей правоте. Старк приводил
доводы, которые трудно было опровергнуть. Он опирался на скудные данные,
полученные двумя первыми экспедициями, предшествовавшими нашей; мы
называли их "уколами", потому что это было всего лишь зондирование на
расстоянии нескольких световых лет. Старк составил статистические таблицы
вероятного разброса - иначе говоря, "плотности заселения" Галактики.
Вероятность встречи разумных существ составляла, по его расчетам, одну
двадцатую. Иначе говоря, из каждых двадцати экспедиций - в радиусе 1000
световых лет - лишь одна имела шансы открыть обитаемую планету. Однако
подобный результат, как это ни странно, Старк считал вполне ободряющим, и
план космических контактов рушился под его анализом лишь в следующей части
вывода.
Я поеживался, читая то, что неизвестный мне автор писал об
экспедициях, подобных нашей, то есть предпринятых еще до открытия эффекта
Митке и явлений парастатики: он считал их бессмыслицей. Но только от него я
узнал точно, что теперь в принципе возможно создание корабля, который
развивал бы ускорение порядка 1000, а может быть, и 2000 g. Экипаж такого
корабля вообще не ощущал бы ускорения при разгоне или торможении - на борту
сохранялась бы постоянная сила тяжести, меньшая, чем на Земле. Таким
образом, Старк признавал, что полеты к границам Галактики и даже к другим
галактикам - трансгалактодромия, о которой так мечтал Олаф, - возможны, и
притом даже в течение одной человеческой жизни. При скорости, лишь на доли
процента меньшей, чем световая, экипаж, достигнув глубин Метагалактики и
вернувшись на Землю, состарился бы в крайнем случае всего на несколько
десятков месяцев. Но на Земле за это время прошли бы уже не сотни, а
миллионы лет. Цивилизация, которую застали б вернувшиеся, не смогла бы
принять их. Неандертальцы легче приспособились бы к нашей жизни. Но и это не
все. Ведь дело касалось не только судьбы группы людей. Они были посланцами
человечества. Человечество задавало вопросы, на которые они должны были
принести ответ. Если этот ответ касался проблем, связанных с данным уровнем
развития той, другой цивилизации, то человечество само должно было получить
его раньше, чем вернутся его посланцы. Ведь с момента постановки вопроса до
получения ответа должны были пройти миллионы лет. Но и это еще не все. Сам
ответ был бы уже неактуальным, чем-то мертвым, потому что астронавты
принесли бы на Землю сведения о состоянии иной, внегалактической
цивилизации, соответствующие лишь тому моменту, когда они покидали эту
внегалактическую цивилизацию. За время их обратного пути тот мир тоже ушел
вперед на один, два, три миллиона лет. Таким образом, вопросы и ответы
станут запаздывать на многие тысячи лет, и это зачеркивает их, превращая
всякий обмен опытом, сведениями, мыслями в фикцию. Стало быть, сами
межзвездные путешественники станут посредниками и вестниками умерших, а их
труд - актом абсолютного и неотвратимого отчуждения от человеческой
истории; космические полеты превратятся в самый дорогостоящий вид
дезертирства из мира творимой истории. И во имя этого миража, во имя такого,
никогда не окупающегося, всегда бесполезного безумия Земля должна напрягать
все силы и отдавать лучших своих сыновей?
Книга Старка заканчивалась главой о возможностях разведки с помощью
роботов. Они тоже, разумеется, передавали бы мертвые сведения, но такой
ценой можно было бы избежать человеческих жертв.
На трех страницах приложения к книге делалась попытка ответить на
вопрос, существует ли возможность путешествия со сверхсветовыми скоростями,
а также возможность так называемого "моментального космического контакта",
то есть преодоления пространства вселенной без всякой или почти без всякой
потери времени, благодаря еще неизвестным свойствам материи и пространства,
путем какого-то "дистанционного контакта" - эта теория, скорее гипотеза, не
имевшая под собой почти никакого основания, носила название "телетаксии".
Старк считал, что он может доказать, что не существует и этого последнего
шанса. Иначе его, несомненно, уже открыла бы какая-нибудь из более развитых
цивилизаций нашей или иной галактики. В таком случае ее представители могли
бы в чрезвычайно короткий срок поочередно "посетить на расстоянии" все
планетные системы и солнца, не исключая и нашего. Однако до сих пор Земле
никто еще не наносил подобных "телевизитов", и это якобы доказывало, что
такой молниеносный способ "пробоя" Космоса можно измыслить, но нельзя
осуществить.
Я возвращался домой, словно оглушенный, с каким-то почти детским
ощущением личной обиды. Старк, человек, которого я никогда не видел, нанес
мне удар, как никто другой. Мой неумелый пересказ не передает беспощадной
логики его вывода. Не знаю, как я добрался до своей комнаты, как переоделся;
мне вдруг захотелось курить, и я заметил, что уже давно курю, сидя на
кровати, ссутулившись, словно чего-то ожидаю. Ах, да: обед! Совместный обед.
Это правда: я немного побаивался людей, но скрывал это даже от себя и именно
потому так поспешно согласился разделить виллу с чужими. Может быть, мое
ожидание встречи с ними породило неестественную торопливость: я словно
пытался успеть сделать все, чтобы приготовиться к встрече; благодаря книгам
я уже проник в самые тайники новой жизни. Еще сегодня утром я не признался
бы себе в этом, но после книги Старка волнение перед встречей вдруг покинуло
меня. Я вынул из читающего аппарата голубоватый, похожий на зерно
кристаллик и с удивлением, полным страха, положил его на стол. Это он
нокаутировал меня. Впервые после возвращения я подумал о Турбере и Гимме.
Необходимо повидаться с ними. Может быть, Старк прав, но у нас есть своя
правда. Никто не бывает совершенно прав. Это невозможно. Из оцепенения
меня вывел мелодичный сигнал. Я одернул свитер и сошел вниз, вслушиваясь в
себя, уже более спокойный.
Солнце просвечивало сквозь виноградные лозы веранды, зал, как всегда
после полудня, был наполнен рассеянным зеленоватым светом. Стол был накрыт
на троих. Когда я вошел, открылась дверь напротив и появились те двое. Они
были, по теперешнему времени довольно высоки. Мы сошлись на полпути,
словно дипломаты. Я представился, мы пожали друг другу руки и сели за
стол.
Меня охватило какое-то особое приглушенное спокойствие, словно я и
впрямь был боксером, который недавно поднялся с пола после технически
безукоризненного нокаута. Из своего состояния подавленности, как из сумрака
ложи, я присматривался к молодой паре.
Женщине не было, пожалуй, и двадцати. Гораздо позже я понял, что ее
трудно было бы описать, наверняка она не походила на свою фотографию, и
даже на другой день я не имел понятия, какой у нее, например, нос - прямой
или слегка вздернутый. То, как она протягивала руку за тарелкой, радовало
меня, как нечто ценное, неожиданное, что случается не каждый день; улыбалась
она редко и спокойно, как бы с примесью недоверия к самой себе, словно
считала себя недостаточно сдержанной, слишком веселой по натуре, или, может
быть, непокорной и пыталась с этим справиться, но все время чуточку
переходила очерченные ею самою границы, знала об этом, и это ее даже
забавляло.
Меня все время тянуло смотреть на нее, и я вынужден был с этим
бороться. И, однако, я то и дело посматривал на нее, на ее волосы,
вызывающие воспоминание о ветре, опускал голову над тарелкой, поглядывал
украдкой, протягивая руку за блюдцем, так что два раза чуть было не
перевернул вазу с цветами, словом, вел себя куда как умно. Но они меня
словно не замечали. У них были какие-то свои, только друг с другом
сцепляющиеся крючочки во взглядах, невидимые нити только их соединяющего
взаимопонимания. За все время мы вряд ли обменялись и двумя десятками слов
- о том, что погода прекрасная, что вокруг очень мило и тут можно хорошо
отдохнуть.
Марджер был всего лишь на голову ниже меня, худощавый, как юноша, хотя
ему было, пожалуй, за тридцать. Одет он был в темное. Блондин с
продолговатой головой и высоким лбом. Сначала он даже казался мне
исключительно интересным, но лишь до тех пор, пока лицо его оставалось
неподвижным. Едва он обращался, чаще всего с улыбкой, к жене (причем их
разговор состоял из намеков и полуслов, совершенно непонятных для
постороннего), как становился почти некрасивым. Вернее, пропорции его лица
как бы ухудшались, рот слегка перекашивался влево, лицо становилось
невыразительным, и даже его смех был каким-то бесцветным, хотя зубы были
красивые, белые. А когда он оживлялся, то и глаза его делались, на мой
взгляд, слишком голубыми, и челюсть чересчур рельефной, и весь он
становился безликим образчиком мужской красоты, прямо из журнала мод.
Одним словом, с первой же минуты я почувствовал к нему антипатию.
Девушка - так только я мог думать о его жене - не отличалась
красивыми глазами, необыкновенным ртом или волосами; не было в ней ничего
необыкновенного. И в то же время вся она была необыкновенной. "Рядом с
такой, да с палаткой за плечами, я бы мог дважды пересечь Скалистые горы",
- подумал я. Почему именно горы? Не знаю. Она ассоциировалась в моем
сознании с ночлегами в шалаше, с мучительно трудными восхождениями на
горные вершины, с морским берегом, где нет ничего, кроме песка и волн.
Неужели только потому, что у нее не были подкрашены губы? Я чувствовал ее
улыбку - там, по другую сторону стола, даже когда она совсем не улыбалась.
В неожиданном приступе дерзости я решился вдруг посмотреть на ее шею - и
словно совершил кражу. Это было уже под конец обеда. Марджер вдруг обратился
ко мне; не знаю, не покраснел ли я в эту минуту.
Он долго говорил, прежде чем я сообразил, о чем идет речь. В вилле
только один глидер, и он вынужден, к сожалению, взять его, потому что едет
в город. Так что, если я тоже собираюсь и не хочу ждать до вечера, то, быть
может, поеду вместе с ним? Он, конечно, мог бы прислать мне из города
другой, или...
Я прервал его. Начал было с того, что никуда не собираюсь, но замялся,
словно вспомнив что-то, и вдруг услышал собственный голос, говорящий, что
действительно я намерен поехать в город и если можно...
- Ну и прекрасно, - сказал он. Мы уже вставали из-за стола. - Когда
вам было бы удобнее?
Некоторое время мы состязались в любезности, наконец я выяснил, что он
спешит, и сказал, что могу ехать в любой момент. Договорились выехать через
полчаса.
Я вернулся наверх, порядочно удивленный таким оборотом дела. Марджер
меня совершенно не интересовал. В городе мне решительно нечего было делать.
Так к чему же вся эта эскапада? Кроме того, мне казалось, что он, пожалуй,
немного переборщил в любезности. В конце концов если б я действительно
спешил в город, роботы не дали бы мне пропасть или идти пешком. Может быть,
ему что-нибудь нужно от меня? Но что? Ведь он совсем меня не знал. Я до тех
пор ломал себе над этим голову, тоже неизвестно зачем, пока не подошло
условленное время и я не сошел вниз.
Его жены не было видно, она даже не выглянула в окно, чтобы еще раз
издали с ним попрощаться. Вначале мы молчали, сидя в просторной машине и
глядя на раскручивающиеся повороты шоссе, лавирующего между холмами.
Постепенно завязался разговор. Оказалось, что Марджер инженер.
- Как раз сегодня мне предстоит контроль городской селекстанции, -
сказал он. - Вы, кажется, тоже кибернетик?..
- Каменного века, - ответил я. - Простите... а откуда вы знаете?
- Мне сказали в Бюро Путешествий, кто будет нашим соседом, потому что
я, естественно, поинтересовался.
- Ага.
Мы на минуту замолчали. Приближался пригород.
- Если можно... я хотел бы спросить, были ли у вас какие-нибудь
хлопоты с автоматами? - неожиданно спросил он, и не столько по содержанию
вопроса, сколько по его тону я догадался, что Марджер с нетерпением ждет
ответа. Это было для него важно? Но что именно?
- Вы имеете в виду... дефекты? Масса. Да это, пожалуй, и естественно;
модели по сравнению с вашими настолько устаревшие...
- Нет, не дефекты, - перебил он, - скорее колебания точности, в
таких изменчивых условиях... мы теперь, к сожалению, не имеем возможности
испытывать автоматы в столь необычных обстоятельствах.
В конце концов все свелось к чисто техническим вопросам. Он просто
интересовался, как выглядели некоторые параметры функционирования
электронного мозга в районах действия мощных магнитных полей, в пылевых
туманностях, в вихревых гравитационных провалах, и не был уверен, не
являются ли эти сведения пока секретным архивом экспедиции. Я рассказал ему
все, что знал, а за более подробными данными посоветовал обратиться к
Турберу, который был заместителем научного руководителя экспедиции.
- А могу я сослаться на вас?..
- Конечно.
Он горячо поблагодарил. Я был немного разочарован. И всего-то? Но
благодаря этому разговору между нами уже возникла какая-то профессиональная
связь, и я, в свою очередь, спросил Марджера о значении его работы; я не
знал, что собой представляет селекстанция, которую он должен был
контролировать.
- Ах, ничего интересного. Просто склад лома... ничего больше. Мне бы
хотелось заняться теорией, а эта моя работа - своеобразная практика, к тому
же не очень-то нужная .
- Практика? Работа на складе лома? Почему? Ведь вы же кибернетик,
значит...
- На складе кибернетического лома, - объяснил он, криво улыбнувшись,
и добавил, как бы слегка пренебрежительно: - Мы, знаете ли, очень
бережливы. Ничего не должно пропадать зря... В своем институте я мог бы
показать вам немало интересных вещей, но тут... что делать...
Он пожал плечами. Глидер свернул с шоссе и через высокие металлические
ворота въехал на просторный фабричный двор; я видел ряды транспортеров,
башенные краны, нечто вроде модернизированного мартена.
- Теперь машина в вашем распоряжении, - сказал Марджер.
Из окошка в стене, около которой мы остановились, высунулся робот и
что-то сказал. Марджер вышел; я видел, как он усиленно жестикулирует,
пытаясь что-то объяснить роботу, потом вдруг повернулся ко мне, озабоченный.
- Хорошенькая история, - сказал он. - Глюр заболел... это мой
коллега, одному мне нельзя; как же быть?!
- А в чем дело? - спросил я и тоже вышел из машины.
- Контроль должны производить двое, минимум двое, - объяснил он.
Вдруг его лицо просветлело. - Послушайте, Брегг! Вы ведь тоже кибернетик!
Если б вы согласились?!
- Ого, - усмехнулся я, - кибернетик? Ископаемый, добавьте. Я же
ничего этого не знаю.
- Да ведь это чистейшая формальность! - прервал он. - Техническую
сторону, я, конечно, возьму на себя. Вам надо будет только расписаться,
ничего больше!
- В самом деле? - медленно ответил я. Я прекрасно понимал, что он
спешит к жене, но я не люблю изображать того, кем я не являюсь, роль
подставного лица не по мне, и я сказал ему об этом, правда, в несколько
смягченной форме. Он поднял руки, будто защищаясь.
- Не поймите меня превратно! Если только вы спешите?.. Ведь у вас
какие-то дела в городе. Так я уж... как-нибудь... извините, что...
- Дела подождут, - ответил я. - Пожалуйста, рассказывайте; я помогу,
если это будет в моих силах.
Мы вошли в белое, стоящее немного на отшибе здание; Марджер повел меня
по коридору, удивительно пустому; в нишах стояло несколько неподвижных
роботов. В небольшом, скромно обставленном кабинете он вынул из стенного
шкафа пачку бумаг и, раскладывая их на столе, начал объяснять, в чем
состоит его - вернее, наша - задача. В лекторы он не годился: очень скоро
я усомнился в его возможностях как теоретика: он то и дело ссылался на
якобы известные мне истины, о которых в действительности я не имел ни
малейшего понятия. Приходилось все время прерывать его и задавать постыдно
элементарные вопросы, но он, по понятным причинам заинтересованный в том,
чтобы не обидеть меня, принимал все проявления моего невежества почти как
добродетели. В конце концов я уяснил, что вот уже несколько десятилетий
существует полное разделение в сфере производства и в жизни.
Полностью автоматизированное производство находилось под надзором
роботов, за которыми, в свою очередь, присматривали другие роботы. Для
людей здесь места уже не оставалось. Общество существовало само по себе, а
автоматы и роботы - сами по себе; и только, чтобы не допустить
непредвиденных отклонений в раз навсегда установленном порядке механической
армии труда, необходимы были периодические проверки, проводимые
специалистами. Марджер был одним из них.
- Не сомневаюсь, - говорил он, - что все окажется в норме, мы
проверим основные звенья процессов, распишемся - и конец.
- Но ведь я даже не знаю, что тут производится... - показал я на
корпуса за окном.
- Да ничего! - воскликнул он. - В том-то и дело, что ничего - это
просто склад лома... я же вам говорил.
Мне не очень-то нравилась эта неожиданно навязанная роль, но
отказаться было уже неудобно.
- Ладно... ну, а что я, собственно, должен делать?
- То же, что и я: обойти агрегаты...
Мы оставили бумаги в кабинете и пошли в контрольный обход. Первой была
большая сортировочная, в которой автоматические грейферы хватали сразу целые
кипы металлических листов, погнутых, разбитых корпусов, сминали их и бросали
под прессы. Вылетающие оттуда блоки по конвейеру отправлялись на главный
транспортер. У входа Марджер прикрыл лицо небольшой маской с фильтром и
протянул мне такую же; переговариваться стало невозможно - грохот стоял
страшный. В воздухе плавала ржавая пыль, красноватыми облаками валившая
из-под прессов. Мы пересекли следующий цех, тоже полный гомона, и
эскалатором поднялись на второй этаж, где ряды блюмингов поглощали
сыплющийся из воронок лом, более мелкий, уже совершенно бесформенный.
Воздушная галерея вела к противоположному зданию. Там Марджер проверил
записи контрольных приборов, и мы вышли на фабричный двор, где нам преградил
путь робот и сказал, что инженер Глюр просит Марджера к телефону.
- Извините. Я на минутку! - крикнул Марджер и побежал к стоящему
неподалеку застекленному павильону.
Я остался один на раскаленных от солнца каменных плитах двора.
Осмотрелся: корпуса на противоположной стороне площади мы уже осмотрели -
это были сортировочные залы блюмингов; расстояние и звукоизоляция сделали
свое дело: оттуда не долетало ни звука. За павильо...
