Станислав Лем. Возвращение со звезд
страница №2
...о угасал - казалось, она уже немного раскаивалась всвоем легкомысленном приглашении и мне хотелось облегчить ее положение,
- Может, я пойду? - спросил я, так и не прикоснувшись к напитку.
- Почему? - удивилась она.
- Мне казалось, что тебе... так будет приятнее.
- Нет, - сказала она, - ты думаешь... нет, отчего же... почему ты
не пьешь?
- Я пью.
Это все же было молоко. В такую пору, при таких обстоятельствах! Я был
изумлен, и она, наверное, заметила это.
- Что, нe нравится?
- Это... молоко, - проговорил я. Наверно, вид у меня был совершенно
идиотский.
- Да нет же! Какое молоко? Это брит... Я вздохнул.
- Слушай, Наис... я, пожалуй, пойду. Правда. Так будет лучше,
- Так зачем же ты пил? - спросила она. Я молча смотрел на нее. Язык
не так уж изменился - только я все равно ничего не понимал. Ничего.
Это они изменились.
- Как хочешь, - сказала она наконец. - Я тебя не держу. Но сейчас...
- она смутилась. Хлебнула свой лимонад - так я мысленно назвал этот
пенистый напиток, - а я опять не знал, что сказать. Как это все было
сложно!
- Расскажи о себе, - предложил я, - хочешь?
- Хорошо. А потом ты расскажешь?
- Да.
- Я в Кавуте второй год. Последнее время разленилась, не пластовала
регулярно и... так как-то. Шестерка у меня неинтересная. По правде говоря, у
меня... никого нет. Странно даже...
- Что?
- Что никого нет...
Снова сплошной мрак. О ком она говорила? Кого нет? Родителей?
Любовника? Знакомых? Абс был прав - без восьмимесячной подготовки в Адапте
я тут ничего нe пойму. Но сейчас мне тем более не хотелось пристыженным
возвращаться за парту.
- Ну, а дальше? - спросил я и, вспомнив, что держу в рyкe бокал,
снова отпил из него. Ее глаза расширились от изумления. Что-то вроде
насмешливой улыбки скользнуло по губам. Она допила свой бокал до дна,
протянула руку к пуху, покрывавшему плечи, и разорвала его - не отстегнула,
не сняла, а просто разорвала, и выпустила обрывки из пальцев, как ненужный
мусор.
- В конце концов мы мало знакомы, - сказала она.
Теперь она, казалось, чувствовала себя свободнее. Улыбалась. Временами
она становилась красивой, особенно когда щурила глаза и нижняя губа,
поднимаясь, обнажала сверкающие зубы. В лице ее было что-то египетское.
Египетская кошка. Очень черные волосы, а когда она сорвала с плеч и груди
этот пушистый мех, я увидел, что она совсем не так худа, как мне показалось.
Но зачем она это сделала... Это что-нибудь значило?
- Ты собирался рассказывать, - сказала она, глядя на меня поверх
бокала.
- Да, - ответил я и почувствовал волнение, будто от моих слов бог
весть что зависело. - Я пилот... был пилотом. Последний раз я был здесь...
только не пугайся!
- Нет. Говори!
Ее глаза были внимательными и блестящими.
- Сто двадцать семь лет назад. Мне тогда было тридцать. Экспедиция...
я был пилотом рейса на Фомальгаут. Это двадцать три световых года. Мы летели
туда и обратно, сто двадцать семь лет по земному времени и десять - по
бортовому. Мы вернулись четыре дня тому назад... "Прометей" - это мой
корабль - остался на Луне. Я прилетел оттуда сегодня. Это все.
Она молча смотрела на меня. Ее губы шевельнулись, раскрылись, снова
сжались. Что было в ее глазах? Изумление? Восхищение? Страх?
- Почему ты молчишь? - спросил я. Мне пришлось откашляться.
- Так... Сколько же тебе на самом деле лет? Я заставил себя
улыбнуться; улыбка получилась невеселой.
- Что значит - "на самом деле"? Биологических - сорок, а по земным
часам - сто пятьдесят семь...
Долгое молчание, и вдруг:
- Там были женщины?
- Подожди, - сказал я. - У тебя найдется что-нибудь выпить?
- Что?
- Ну, что-нибудь покрепче, понимаешь. Одурманивающее. Алкоголь... или
теперь его уже не пьют?
- Очень редко... - ответила она совсем тихо, словно думая о чем-то
другом. Ее руки медленно опустились, коснулись металлической голубизны
платья.
- Я тебе дам... Ангеен, хочешь? Ах, ты же не знаешь, что это такое?
- Да. Не знаю, - ответил я с неожиданным ожесточением.
Она подошла к полке и вернулась с маленькой пузатой бутылочкой. Налила.
Там был алкоголь - немного - и еще что-то; странный, терпкий аромат.
- Не сердись, - сказал я, выпив бокал, и налил еще один.
- Я не сержусь. Ты не ответил. Может, не хочешь?
- Почему же? Могу ответить. Нас было всего двадцать три человека, на
двух кораблях. Второй был "Одиссей". По пять пилотов, остальные - ученые.
Не было никаких женщин.
- Почему?
- Из-за детей, - объяснил я. - Нельзя растить детей на таких
кораблях, и даже если б можно было, никто бы этого не захотел. До тридцати
лет не брали. Нужно окончить два факультета, плюс четыре года тренировки,
всего двенадцать лет. Словом, у тридцатилетних женщин обычно уже есть дети.
Ну... и другие причины.
- А ты? - спросила она.
- Я был один. Выбирали одиночек. То есть добровольцев.
- И ты хотел...
- Да. Разумеется.
- И ты не...
Она оборвала фразу. Я понял, что она хотела сказать. Я молчал.
- Это, должно быть, жутко... так вернуться, - сказала она почти
шепотом. Содрогнулась. И вдруг посмотрела на меня, щеки ее потемнели, это
был румянец. - Слушай, то, что я сказала, просто шутка, правда.
- Что мне сто лет?
- Я просто так сказала, ну, чтобы что-нибудь сказать, это совсем
не...
- Перестань, - пробормотал я. - Если ты еще станешь извиняться, я и
вправду почувствую себя столетним.
Она замолчала. Я заставил себя не смотреть на нее. В глубине комнаты, в
той второй, не существующей комнате за стеклом, огромная мужская голова
беззвучно пела, я видел дрожащую от напряжения темно-багровую гортань,
лоснящиеся щеки, все лицо подрагивало в неслышном ритме.
- Что ты будешь делать? - тихо спросила она.
- Не знаю. Еще не знаю.
- У тебя нет никаких планов?
- Нет. У меня есть немного - такое... ну, премия, понимаешь. За все
это время. Когда мы стартовали, в банк положили на мое имя - я даже не
знаю, сколько там. Ничего не знаю. Послушай, а что такое Кавут?
- Кавута? - поправила она. - Это... такие курсы, пластование, само
по себе ничего особенного, но иногда оттуда можно попасть в реал...
- Постой... так что же ты там, собственно, делаешь?
- Пласт, ну, разве ты не знаешь, что это такое?
- Нет.
- Как бы тебе... чтобы проще, ну, делаю платья, вообще одежду...
все...
- Портниха?
- Что это такое?
- Ты шьешь что-нибудь?
- Не понимаю.
- О небеса, черные и голубые! Ты проектируешь Модели платья?
- Ну... да, в определенном смысле, да. Не проектирую, а делаю...
Я оставил эту тему.
- А что такое реал?
Это ее по-настоящему удивило. Она впервые взглянула на меня как на
существо из иного мира.
- Реал - это... реал, - беспомощно повторила она. - Это такие...
истории, на них смотрят...
- Это? - я показал на стеклянную стену.
- Ах, нет, это визия...
- Так что же? Кино? Театр?
- Нет. Театр, я знаю, такое было - это было давно. Я знаю: там были
настоящие люди. Реал искусственный, но это нельзя отличить. Разве только,
если войдешь туда, к ним...
- Если войдешь...
Голова великана вращала глазами, качалась, смотрела на меня, будто он
испытывал истинное наслаждение, созерцая эту сцену.
- Послушай, Наис, - сказал я вдруг, - или я пойду, потому что уже
поздно, или...
- Предпочла бы второе "или".
- Ты же не знаешь, что я хочу сказать.
- Так скажи.
- Хорошо. Я хотел тебя еще спросить кое о чем. О самом основном, самом
важном я уже немного знаю: я просидел в Адапте на Луне четыре дня. Но там
все было чересчур торжественно. Что вы делаете, когда не работаете?
- Можно делать массу всяких вещей, - сказала она. - Можно
путешествовать, по-настоящему или мутом. Можно развлекаться, ходить в реал,
танцевать, играть в терео, заниматься спортом, плавать, летать - что
угодно.
- Что такое мут?
- Это вроде реала, только до всего можно дотронуться. Там можно
ходить по горам, всюду - сам увидишь, это невозможно рассказать. Но, мне
кажется, ты хотел спросить о чем-то другом...
- Тебе правильно кажется. Как сейчас... у мужчин с женщинами?
Ее веки затрепетали.
- Наверно, так, как всегда было. Что могло измениться?
Все. В те времена, когда я улетел, - только не обижайся - девушка
вроде тебя не пригласила бы меня к себе в такое время.
- В самом деле? Почему?
- Потому что это имело бы вполне определенный смысл.
Она помолчала .
- А почему ты думаешь, что это не имело такого смысла?
Мой вид развеселил ее. Я смотрел на нее; она перестала улыбаться.
- Наис... как же это, - пробормотал я, - ты приглашаешь совершенно
незнакомого парня и... Она молчала.
- Почему ты не отвечаешь?
- Потому что ты ничего не понимаешь. Я не знаю, как тебе объяснить.
Понимаешь, это ничего не значит...
- Ах, вот как. Это ничего не значит, - повторил я.
Я не мог усидеть. Встал. Забывшись, почти подпрыгнул - она
вздрогнула.
- Прости, - буркнул я и начал шагать по комнате. За стеклом
простирался парк, залитый утренним солнцем; по аллее, среди деревьев с
бледно-розовыми листьями, шли трое ребят в рубашках, сверкавших, как
доспехи.
- Браки существуют?
- Ну, конечно.
- Ничего не понимаю! Объясни мне это. Вот ты видишь мужчину, который
тебе подходит, и, не зная его, сразу...
- Но что же тут рассказывать? - неохотно сказала она. - Неужели
действительно в твое время, тогда, девушка не могла впустить в комнату
никакого мужчину?
- Нет, могла, конечно, и даже с такой именно мыслью, но... не через
пять минут после знакомства...
- А через сколько минут?
Я взглянул на нее. Она спросила вполне серьезно. Ну, конечно, откуда ей
было знать; я пожал плечами.
- Дело не во времени, просто... просто она должна была сначала
что-то... ну, увидеть в нем, узнать его, полюбить. Сначала гуляли...
- Подожди, - перебила она. - Ты, кажется, ничего не понимаешь. Ведь
я же дала тебе брит.
- Какой брит? Ах, это молоко? Ну, так что?
- Как что? Разве... тогда не было брита?
Она улыбнулась, потом расхохоталась. Внезапно замолчала, посмотрела на
меня и отчаянно покраснела.
-Так ты думал... ты думал, что я... нет!!
Я присел. Пальцы меня не слушались. Я вытащил из кармана папироску и
закурил. Она широко открыла глаза.
- Что это такое?
- Папироса. А вы не курите?
- Первый раз в жизни вижу такое... и это папироса? Как ты можешь
втягивать в себя дым? Нет, постой - то важнее. Брит вовсе не молоко. Я не
знаю, что там, но чужому всегда дают брит.
- Мужчине?
- Да.
- Ну и что из этого?
- То, что он будет... он должен вести себя хорошо. Знаешь... Может,
тебе какой-нибудь биолог объяснит это.
- К черту биологов. Так это значит, что мужчина, которому ты дала
брит, ничего не может?
- Разумеется.
- А если он не захочет выпить?
- Как он может не захотеть?
Тут кончалось всякое взаимопонимание.
- Ты же не можешь его заставить, - терпеливо начал я.
- Сумасшедший мог бы отказаться, - медленно сказала она, - но я ни о
чем таком не слыхала, никогда...
- Это такой обычай?
- Не знаю, что тебе сказать. Ты из-за обычая не ходишь раздетым?
- Ага. Ну, в некотором смысле да. Но на пляже можно раздеться.
- Догола? - спросила она с внезапным интересом.
- Нет. Купальный костюм... Но в наши времена были такие люди, они
назывались нудисты...
- Знаю. Нет, то другое, я думала, что вы все...
- Нет. Значит, этот брит, это... как платье? Такое же обязательное?
- Да. Когда вдвоем.
- Ну, а потом?
- Что потом?
- Во второй раз?
Идиотский это был разговор, и я себя отвратительно чувствовал, но
должен же я был, наконец, узнать!
- Потом? По-разному бывает. Некоторым... всегда дают брит...
- Пустая похлебка, - вырвалось у меня.
- Что это значит?
- Нет. Ничего. А если девушка идет к кому-нибудь, тогда что?
- Тогда он пьет у себя.
Она смотрела на меня почти с жалостью. Но я упорствовал.
- А если у него нет?
- Брита? Как же может не быть?
- Ну, кончился. Или... он ведь может солгать. Она засмеялась.
- Но ведь это... неужели ты думаешь, что я все эти бутылки держу
здесь, в комнате?
- Нет? А где же?
- Я даже не знаю, откуда они берутся. В твое время был водопровод?
- Был, - хмуро ответил я. Конечно, могло ведь и не быть; я мог прямо
из пещеры влезть в ракету. На мгновение меня охватила ярость; потом я
спохватился - в конце концов это была не ее вина.
- Ну вот, ты разве знал, откуда берется вода, прежде чем...
- Я понял, можешь не продолжать. Ладно. Значит, это такое средство
предосторожности? Очень странно.
- Мне это совсем не кажется странным. Что у тебя там белое, под
свитером?
- Рубашка.
- Что это?
- Ты что, рубашки не видела? Ну, такое - белье в общем. Из нейлона.
Я засучил рукав свитера и показал.
- Интересно, - сказала она.
- Такой обычай, - беспомощно ответил я.
Действительно, мне ведь говорили в Адапте, чтобы я перестал одеваться,
как сто лет назад; а я заупрямился. Однако я не мог не признать ее правоты
- брит был для меня тем же, чем для нее рубашка. В конце концов людей никто
не заставлял носить рубашки, а все их носили. Видно, с бритом обстояло так
же.
- Сколько времени действует брит? - спросил я.
Она слегка покраснела.
- Как тебе не терпится. Ничего еще не известно.
- Я не хотел сказать ничего плохого, - оправдывался я. - Мне только
хотелось узнать... почему ты так смотришь! Что с тобой? Наис!
Она медленно поднялась. Отступила за кресло.
- Сколько ты сказал? Сто двадцать лет?
- Сто двадцать семь. Ну и что?
- А ты... был... бетризован?
- Что это значит?
- Не был?!
- Да я даже не знаю, что это значит. Наис... девочка, что с тобой?
- Нет... не был, - шептала она. - Если б был, ты бы, наверно, знал.
Я хотел подойти к ней. Она вскинула руки.
- Не подходи! Нет! Нет! Умоляю!
Она попятилась к стене.
- Ведь ты же сама говорила, что это брит... сажусь, сажусь. Ну, сижу,
видишь, успокойся. Что это за история с этим бе... как это там?
- Не знаю подробно. Но... каждого бетризуют. При рождении.
- Что же это?
- Кажется, что-то вводят в кровь.
- Всем?
- Да. Потому что... брит... как раз не действует без этого. Не
двигайся!
- Девочка, не будь смешной.
Я погасил папиросу.
- Я ведь все-таки не дикий зверь. Ты не сердись, но... мне кажется,
что вы здесь все чуточку тронутые. Этот брит... это же все равно, что
сковать всем до единого руки, а вдруг да кто-нибудь окажется вором. В конце
концов... можно ведь и доверять немного.
- Ты великолепен, - она будто успокоилась немного, но продолжала
стоять. - Почему же ты так возмущался раньше, что я привожу к себе
незнакомых?
- Это совсем другое.
- Не вижу разницы. Ты наверняка не был бетризован?
- Не был.
- А может, теперь? Когда вернулся?
- Не знаю. Делали мне разные уколы. Какое это имеет значение?
- Имеет. Тебе делали? Это хорошо. Она села.
- У меня есть к тебе просьба, - начал я как можно спокойней. - Ты
должна мне это объяснить...
- Что?
- Твой страх. Ты боялась, что я на тебя наброшусь, да? Но ведь это же
чушь.
- Нет. Если подумать, конечно, чушь, но все это слишком, понимаешь?
Такой шок. Я никогда не видела человека, которого не...
- Но ведь этого же нельзя распознать!
- Можно. Еще как можно!
- Как?
Она помолчала.
- Наис...
- Да я...
- Что?
- Боюсь...
- Сказать?
- Да.
- Но почему?
- Ты понял бы, если б я сказала. Видишь ли, ведь это не из-за брита.
Брит - это только так... побочное... Дело совсем в другом...
Она побледнела. Губы ее дрожали. "Что за мир, - подумал я, - что за
мир!"
- Не могу. Ужасно боюсь.
- Меня?!
- Да.
- Клянусь тебе, то...
- Нет, нет... я тебе верю, только... нет. Этого ты не можешь понять.
- Ты мне не скажешь?
Видно, было в моем голосе нечто такое, что она переборола себя. Ее лицо
стало суровым. Я видел по ее глазам, каких усилий ей это стоило.
- Это... для того... чтобы нельзя было... убивать.
- Не может быть! Человека?!
- Никого...
- И животных?
- Тоже. Никого...
Она сплетала и расплетала пальцы, не сводя с меня глаз, - будто этими
словами спустила меня с невидимой цепи, будто вложила мне в руки нож,
которым я могу ее пронзить.
- Наис, - сказал я совсем тихо. - Наис, не бойся. Правда... не надо
меня бояться. Она пыталась улыбнуться.
- Слушай...
- Что?
- Когда я тебе это сказала...
- Ну?
- Ты ничего не почувствовал?
- А что я должен был почувствовать?
- Представь, что ты делаешь то, что я тебе сказала...
- Что, я убиваю? Я должен это себе представить? Она содрогнулась.
- Да...
- Ну и что?
- И ты ничего не чувствуешь?
- Ничего. Но ведь это же только мысль, я совсем не собираюсь...
- Но ты можешь? Да? Действительно, можешь? Нет, - шепнула она одними
губами, словно самой себе, - ты не бетризован...
Только теперь до меня дошло значение этого, и я понял, что для нее это
могло быть потрясением.
- Это великое дело, - пробормотал я. Немного погодя добавил: - Но,
может, лучше было бы, если б люди отвыкли от этого... без искусственных
средств...
- Не знаю. Может быть, - ответила она. Глубоко вздохнула. - Теперь
ты понимаешь, почему я испугалась?
- По правде говоря, не совсем. Так, немножко. Ну, не думала же ты, что
я тебя...
- Какой ты странный! Как будто ты совсем не... - она запнулась.
- Не человек?
У нее затрепетали веки.
- Я не хотела тебя обидеть, только, понимаешь, если известно, что
никто не может, - понимаешь, даже подумать не может никогда, и вдруг
появляется такой, как ты, и уже сама возможность... то, что есть такой...
- Но ведь это невозможно, чтобы все были - как это? - а,
бетризованы?
- Почему же? Все, уверяю тебя!
- Нет, это невозможно, - упорствовал я. - А люди опасных профессий?
Ведь они должны...
- Опасных профессий нет.
- Что ты говоришь, Наис? А пилоты? А разные спасатели? А те, что
борются с огнем, с водой...
- Таких нет, - сказала она.
Мне показалось, что я не расслышал.
- Что-о?
- Нет, - повторила она. - Это делают роботы.
Наступило молчание. Я подумал, что не легко мне будет переварить этот
новый мир. И вдруг мне пришла в голову мысль, удивительная мысль: мне
показалось, что эта процедура, уничтожающая в человеке убийцу, в
сущности... калечит его.
- Наис, - сказал я, - уже очень поздно. Я, пожалуй, пойду.
- Куда?
- Не знаю. Ах, да! В порту меня должен был ждать человек из Адапта. Я
совсем забыл! Никак не мог его отыскать, понимаешь. Ну, тогда... я поищу
какую-нибудь гостиницу. Они еще существуют?
- Да. Ты откуда?
- Отсюда. Я родился здесь.
С этими словами вернулось ощущение нереальности всего происходящего, и
я уже не мог понять, существовал ли вообще тот город, который теперь был
только во мне, и этот, призрачный, с комнатами, в которые заглядывали головы
великанов. На миг мне показалось, что я еще на корабле и все это только еще
один, особенно отчетливый, кошмарный сон о возвращении.
- Брегг, - будто издалека донесся до меня ее голос.
Я вздрогнул. Я совершенно забыл о ней.
- Да... слушаю.
- Останься!
- Что? Она молчала.
- Ты хочешь, чтобы я остался?
Она молчала. Я подошел к ней, обнял ее холодные плечи, нагнувшись над
креслом. Она безвольно встала. Голова ее откинулась, зубы заблестели, я не
хотел ее, я хотел лишь сказать: "Ведь ты же боишься", - и чтобы она
сказала, что нет. И больше ничего. Глаза ее были закрыты, и вдруг белки
сверкнули сквозь ресницы, я склонился над ее лицом, заглянул в
остекленевшие глаза, словно хотел познать этот страх, разделить его. Она
вырывалась, задыхаясь, но я не чувствовал этого, и лишь когда она начала
стонать: "Нет! нет!" - я ослабил объятия. Она чуть не упала. Стала у стены,
заслонив часть огромного одутловатого лица, которое там, за стеклом,
непрерывно говорило что-то, неестественно шевеля громадными губами, мясистым
языком.
- Наис... - сказал я тихо, опуская руки.
- Не подходи!
- Ты же сама сказала... Ее взгляд был совершенно бессмысленным. Я
прошелся по комнате. Она водила за мной глазами, как будто я... как будто
она стояла в клетке.
- Я пойду... - сказал я. Она не ответила. Я хотел было еще что-то
добавить - слова извинения, благодарности, только бы не выходить просто
так, - но не смог. Если б она боялась меня просто так, как женщина
мужчину, незнакомого, пусть страшного, неизвестного, - это бы еще полбеды,
но тут было совсем другое. Я взглянул на нее и почувствовал, что меня
охватывает гнев. Схватить эти обнаженные белые плечи, Встряхнуть...
Я повернулся и вышел; наружная дверь поддалась, когда я ее толкнул,
большой коридор был почти не освещен. Я никак не мог найти выход на террасу,
но натолкнулся на просвечивавшие блеклым, синеватым светом цилиндры -
кабины лифтов. Тот, к которому я приблизился, уже поднялся навстречу, может
быть, достаточно было того, что нога ступила на порог. Кабина спускалась
медленно. Передо мной чередовались слои темноты и разрезы этажей - белые, с
красноватой прослойкой внутри, как прослойки жира в мускулах, они
поднимались вверх, я потерял им счет, кабина опускалась, все опускалось;
это походило на путешествие на самое дно, как будто меня швырнуло в канал
стерилизационной сети, и этот гигантский, погруженный в сон и беспечность
дом избавлялся от меня. Часть прозрачного цилиндра отошла в сторону, я
шагнул вперед.
Руки в карманы, темнота, твердый, широкий шаг, я жадно вдыхал холодный
воздух, чувствуя, как шевелятся ноздри, как четко работает сердце, разгоняя
кровь. В низко расположенных щелях трепетали огни, то и дело заслоняемые
бесшумными машинами; ни одного прохожего. Среди черных силуэтов едва рдело
зарево, я подумал, что это, может быть, гостиница, но это был всего лишь
освещенный тротуар. Я ступил на него. Надо мной проплывали бледные пролеты
каких-то конструкций, где-то далеко над черными ребрами домов мерно семенили
светящиеся буквы газетных новостей, внезапно тротуар выехал в освещенное
помещение и тут окончился.
Широкие ступени текли вниз, серебрясь, как окаменевший водопад. Меня
поражала пустота - выйдя от Наис, я не встретил еще ни одного человека.
Эскалатор казался бесконечным. Внизу опять широкая освещенная улица, по
обеим сторонам - дома, под деревом с голубыми листьями - а может быть,
это было не настоящее дерево - я увидел парочку, приблизился к ним и
отошел. Они целовались. Я пошел на приглушенные звуки музыки, какой-то
ночной ресторан или бар, ничем не отделенный от улицы. Там сидело
несколько человек. Я хотел войти и спросить гостиницу. И тут же всем телом
натолкнулся на невидимую преграду. Это было совершенно прозрачное стекло.
Вход был рядом. Внутри кто-то засмеялся, показывая на меня другим. Я вошел.
У столика боком сидел мужчина с бокалом в руке, в черном трико, немного
походившем на мой свитер, но воротник весь в буфах, как будто вспененный, и
смотрел на меня. Я остановился перед ним. Смех замер на его полуоткрытых
губах. Я стоял. Стало тихо. Только музыка продолжала играть, словно за
стеной. Какая-то женщина издала странный, слабый звук, я провел взглядом по
замершим лицам и вышел. Только на улице я спохватился, что собирался
спросить гостиницу.
Я вошел в пассаж. Полно витрин. Бюро Путешествий, спортивные магазины,
манекены в разнообразных позах. Собственно говоря, это были даже не витрины,
потому что все это стояло и лежало прямо на улице, по обеим сторонам
приподнятой дорожки, бежавшей посредине. Несколько раз я принял шевелившиеся
в глубине силуэты за людей. Это были рекламные куклы, повторявшие без конца
одно и то же действие. Одна кукла, величиной с меня, карикатурно надув щеки,
играла на флейте - я засмотрелся на нее. Она так здорово это делала, что
мне захотелось заговорить с ней. Потом пошли залы каких-то игр, там
вращались большие радужные колеса; ударяясь, как колокольчики на санках,
звенели подвешенные во множестве под потолком серебряные трубки;
перемигивались призматические зеркала, но внутри было пусто. В самом конце
пассажа в темноте сверкнула надпись: ЗДЕСЬ ХАХАХА. Исчезла. Я направился к
ней. Снова зажглось: ЗДЕСЬ ХАХАХА, и исчезло, словно его задули. При
следующей вспышке я успел разглядеть вход. Послышались голоса. Я вошел
сквозь заслон теплого воздуха.
В глубине стояли два бесколесных авто, горело несколько ламп, трое
мужчин быстро жестикулировали, как будто спорили друг с другом. Я подошел к
ним.
- Хэлло!
Они даже не оглянулись и продолжали быстро говорить. Я ничего не
понимал. "Тогда сапай, тогда сапай", - пискляво повторял самый маленький, с
брюшком. На голове у него была высокая шапка.
- Послушайте, я ищу гостиницу. Где здесь... Они не обращали на меня
внимания, как будто меня не было. Меня охватила злость. Уже совершенно молча
я вошел в их круг. Ближайший ко мне - я видел его глуповато поблескивающие
белки и прыгающие губы - зашепелявил:
- Што я должен шапать? Ты шам шапай!
Как будто он обращался ко мне.
- Что вы строите из себя глухих? - спросил я и внезапно с того места,
где я стоял - точно из меня, из моей груди, - вырвался пискливый крик:
- Вот я тебе? Вот я тебе сейчас!
Я отскочил, и тогда появился обладатель голоса, этот толстяк в шапке,
- я хотел схватить его за плечи, пальцы прошли насквозь и сомкнулись в
воздухе. Я застыл, словно оглушенный, а они продолжали болтать; вдруг мне
показалось, что из темноты над автомобилями, сверху, кто-то смотрит на
меня, я подошел к границе светлого круга и увидел бледные пятна лиц; там,
наверху, было что-то вроде балкона. Ослепленный светом, я не мог разглядеть
его как следует, но в этого было достаточно, чтобы понять, каким ужасным
шутом я предстал. Я выбежал, будто за мной гнались.
Следующая улица шла вниз и кончалась у эскалатора. Я подумал, что там,
может быть, найду какой-нибудь Инфор, и отправился по тускло-золотой
лестнице. Лестница кончалась небольшой круглой площадью. Посреди стояла
колонна, высокая, прозрачная, как из стекла, что-то танцевало в ней,
пурпурные, коричневые и фиолетовые силуэты, ни на что не похожие, как
ожившие абстрактные композиции, но очень забавные. То один, то другой цвет
сгущался, концентрировался, формировался комичнейшим образом; даже
лишенная лиц, голов, рук, ног, вся эта путаница форм не лишена была очень
человеческого, даже карикатурного выражения. Присмотревшись, я понял, что
фиолетовый - это хвастун, надутый, чванливый и в то же время трусливый;
когда он разлетелся на миллион пританцовывающих пузырей, за дело взялся
голубой. Этот был словно неземной, сама скромность, само смирение, но все
это было чуть ханжеское, будто он сам на себя молился. Не знаю, сколько я
так простоял. Я никогда не видел ничего подобного. Кроме меня, здесь никого
не было, только движение черных машин усилилось. Я. не видел даже, есть в
них люди или нет, потому "что все они были без окошек. С этой круглой
площади расходилось шесть улиц - одни вверх, другие вниз, они уходили вдаль
нежной мозаикой цветных огоньков, чуть ли не на милю. И ни одного Инфора.
Я изрядно устал, не только физически - мне казалось, что я переполнен
впечатлениями. Иногда я спотыкался на ходу, хоть вовсе не засыпал; не
помню, как и когда я забрел в широкую аллею; на перекрестке замедлил шаги,
поднял голову и увидел отсвет городских огней на облаках. Это удивило меня,
потому что мне казалось, что я нахожусь под землей. Я шел дальше, теперь уже
среди моря пляшущих огней, лишенных стекол витрин, среди жестикулирующих,
крутящихся юлой, ожесточенно дергающихся манекенов; они протягивали друг
другу какие-то сверкающие предметы, что-то надували - я даже не смотрел в
их сторону. В отдалении показалось несколько человек; но я не был уверен,
что и это не куклы, и не стал их догонять.
Дома расступились, и я увидел большую надпись: ПАРК ТЕРМИНАЛ - и
светящуюся зеленую стрелу.
Эскалатор начинался в проходе между домами, потом вошел в серебряный
тоннель, в стенах которого бился золотой пульс, как будто под ртутной кожей
стен действительно плыл драгоценный металл; пронесся горячий ветерок, все
померкло - я стоял в застекленном павильоне. Он имел форму раковины, в
складках гофрированного потолка брезжила туманная, едва уловимая зелень -
это был блеск тончайших жилочек, словно фосфоресценция одного огромного
подрагивающего листа; во все стороны расходились двери, за ними темнота и
маленькие, ползущие по полу буковки: Парк Терминал, Парк Терминал.
Я вышел. Это в самом деле был парк. Невидимые во мраке, протяжно шумели
деревья, ветра не было, должно быть, он несся высоко вверху, а мерный,
торжественный голос деревьев отделял меня от всего невидимым сводом.
Впервые я почувствовал себя одиноким, но не так, как в толпе, - мне было
хорошо в этом одиночестве. Наверно, в парке было много людей, доносились
шепотки, временами чье-то лицо мелькало бледным пятном, один раз я чуть не
задел кого-то. Вершины деревьев сплелись, и звезды видны были только в
просветах листвы. Я вспомнил, что к парку я поднимался, а ведь уже там, на
площади пляшущих цветов и улице витрин, надо мной было небо, явно хмурое.
Как же могло случиться, что теперь, поднявшись этажом выше, я вижу чистое
звездное небо? Этого понять я не мог.
Деревья расступились, и, не успев еще увидеть, я почувствовал дыхание
воды, запах ила, гниющих корней, намокших листьев - и замер.
Заросли черным кольцом охватывали озеро. Я слышал шелест камышей и
тростника, а вдали, на другой стороне озера, над ним, вздымался единой
громадой массив стекловидно светящихся скал, полупрозрачная гора над
равнинами ночи; едва заметное голубоватое призрачное сияние наполняло
вертикальные бойницы, бастионы и башни, застывшие многогранники зубцов, рвы
и пропасти, и этот светящийся колосс, невероятный и неправдоподобный,
отражался бледным удлиненным двойником в черных водах озера. Я стоял,
потрясенный и восхищенный, ветер доносил тончайшие, тающие отзвуки музыки;
напрягая зрение, я разглядел этажи и террасы этого титанического
сооружения, и вдруг, словно в озарении, понял, что снова вижу космопорт,
гигантский Терминал, в котором блуждал накануне, и, может быть, даже смотрю
на то самое место, где встретил Наис, стоя сейчас на дне поразившей меня
тогда мрачной равнины.
Что это - еще архитектура или уже состязание с природой? По-видимому,
они поняли, что, перейдя определенный рубеж, необходимо отказаться от
симметрии, от правильности форм и идти на выучку к величайшему мастеру -
смышленые ученики планеты!
Я пошел вдоль озера. Колосс, застывший в сияющем взлете, словно
сопровождал меня. Да, это было мужеством - задумать такую форму, воплотить
в ней жестокость пропастей, безжалостность и шершавость обрывов и пиков и не
скатиться до механического копирования, ничего не утратить, не сфальшивить.
Я вернулся к стене деревьев. Бледная, проступающая на черном небе голубизна
Терминала еще виднелась сквозь ветви, потом погасла, заслоненная чащей. Я
раздвигал руками гибкие ветви, колючки цеплялись за свитер, царапали брюки,
слетевшая с листьев роса, как дождь, осыпалась на лицо, я взял в губы
несколько листков, пожевал, они были молодые, горчили, в первый раз по
возвращении я испытывал такое: мне ничего не хотелось, я ничего не искал, ни
в чем не нуждался, только бы идти вот так, сквозь шелестящую чащу, куда
глаза глядят. Так ли все это представлялось мне в течение целых десяти
лет?..
Кусты расступились. Извилистая аллея. Мелкий гравий хрустел под ногами,
слабо светясь, я хотел бы вновь в темноту, но продолжал идти по аллее -
туда, где под каменным кругом стояла человеческая фигура. Понятия не имею,
откуда брался свет, окружавший ее, вокруг было пусто, какие-то скамейки,
креслица, перевернутый столик, песок, сыпучий и глубокий; я чувствовал,
как ноги погружаются в него, какой он теплый, несмотря на ночную прохладу.
Под сводом, возведенным на потрескавшихся, изъеденных колоннах, стояла
женщина, словно ожидая меня. Я уже различал ее лицо, мерцание искорок в
бриллиантовых пластинках, закрывавших уши, белую, серебрящуюся в тени
ткань. Я не мог поверить. Сон? Я был в нескольких десятках шагов от нее,
когда она запела. Среди слепых деревьев ее голос казался слабым, почти
детским; я не различал слов, может быть, их и не было - губы ее были
полуоткрыты, словно она пила, в лице ни малейшего напряжения, ничего, кроме
задумчивости, она, казалось, загляделась, словно видела что-то, чего нельзя
увидеть, и об этом пела теперь. Я боялся спугнуть ее, шел все медленней. Я
был уже в световом кругу, охватившем каменную беседку. Ее голос усилился,
она призывала мрак, умоляла, замирая, руки упали, как будто она забыла о
них, как будто в ней не осталось ничего, кроме голоса, с которым она
уносилась и таяла, казалось, она отрекалась от всего и все отдавала, и
прощалась, зная, что вместе с последним, замирающим звуком умрет не только
песня. Я не знал, что такое возможно. Она умолкла, а я все еще слышал ее
голос. И вдруг за моей спиной какая-то девушка пробежала к беседке, за ней
кто-то гнался, с коротким гортанным смешком она сбежала по ступеням вниз и
пронеслась сквозь стоявшую, и уже летела дальше, догонявший мелькнул черным
силуэтом рядом со мной, они исчезли; снова раздался зовущий смех, и я
остался, как пень, вросший в землю, не зная, смеяться мне или плакать;
призрачная певица снова затянула что-то тихонько. Я не хотел слушать. Я
отошел в темноту с окаменевшим лицом, как ребенок, которому раскрыли, что
сказка - ложь. Это казалось профанацией. Я шел, а ее голос преследовал
меня. Я свернул в сторону, аллея шла дальше, слабо светились кусты живой
изгороди, мокрые фестоны листьев свисали над металлической калиткой. Я
отворил ее. Там было как будто светлее. Изгородь оканчивалась широкой
вольерой, из травы торчали каменные глыбы, одна из них шевельнулась,
приподнялась, на меня глянули два бледных огонька глаз. Я замер. Это был
лев. Он встал тяжело сначала на передние лапы; теперь я увидел его целиком,
в пяти шагах, - грива у него была небольшая, кудлатая, он потянулся
раз-другой, неторопливо, покачивая бедрами, подошел ко мне, не издавая ни
малейшего шороха. Я уже пришел в себя.
- Но, но, не пугай, - сказал я.
Он не мог быть настоящим - призрак, как та певица, как те там, внизу,
возле черных автомобилей, - он зевнул, стоя в одном шаге от меня, в темной
пасти сверкнули клыки, челюсти клацнули с лязгом стального засова, я
почувствовал его смрадное дыхание, что за...
Он фыркнул. Я ощутил капельки слюны, и, прежде чем успел ужаснуться,
он толкнул меня своей огромной головой в бедро, ворча, начал тереться об
меня, я почувствовал идиотские спазмы истерического смеха в груди...
Он подставил мне горло, обвисшую, тяжелую шкуру. Почти не сознавая,
что делаю, я начал почесывать, теребить его, он мурлыкал все громче, сзади
сверкнула вторая пара глаз, еще один лев, нет, львица, она толкнула его
плечом. В горле у него заклокотало, это было мурлыканье, не рев. Львица
настаивала. Он ударил ее лапой. Она яростно фыркнула.
"Это плохо кончится", - подумал я. Я был беззащитен, а львы такие
живые, такие настоящие, каких только можно себе вообразить. Я ощущал тяжелый
смрад их тел. Львица продолжала фыркать; вдруг лев вырвал свои жесткие патлы
из моих рук, повернул к ней свою огромную голову и заревел; львица
распласталась по земле.
- Мне пора, - сказал я, обращаясь к ним, беззвучно, одними губами и
стал отступать к калитке, осторожно пятясь, малоприятная минута, но лев,
казалось, вообще не замечал меня. Он тяжело лег, снова превратившись в
продолговатый камень, львица стояла над ним и толкала его мордой.
Я с трудом удержался, чтобы не броситься бегом, когда закрыл за собой
калитку. Колени подкашивались, в горле першило, и вдруг мое покашливание
сменилось неудержимым смехом: я вспомнил, как говорил ему "но, но, не
пугай", будучи уверен, что это только призрак.
Вершины деревьев отчетливо выделялись на небе; светало. Я был даже рад
этому, потому что не знал, как выбраться из парка. Парк уже совершенно
опустел. Я прошел мимо каменной беседки, где раньше увидел певицу, в
следующей аллее набрел на робота, подстригавшего траву. Он ничего не знал о
гостинице, но объяснил мне, как пройти к ближайшему эскалатору. Я спустился
вниз, на несколько этажей, не меньше, и, выйдя на улицу нижнего горизонта,
удивился, снова увидев над собой небо. Но и моя способность удивляться была
на исходе. Я был сыт по горло. Я куда-то шел, помню, что сидел возле
фонтана, а может быть, то был не фонтан, встал, пошел дальше в нарастающем
свете нового дня, пока не очнулся от забытья прямо против огромных
сверкающих окон с огненными буквами ОТЕЛЬ "АЛЬКАРОН".
В белом холле, напоминавшем перевернутую вверх дном гигантскую ванну,
сидел робот, великолепно стилизованный под портье, полупрозрачный, с
длинными тонкими руками. Ни о чем не спрашивая, он подал мне книгу, я вписал
свое имя и, получив маленький треугольный жетон, отправился наверх. Кто-то
- я уж не помню кто - помог мне открыть дверь, точнее, открыл ее вместо
меня. Стены словно из льда; в стенах - блуждание огоньков; из-под окна, к
которому я подошел, появилось из ничего кресло, сверху уже спускался
плоский лист, чтобы образовать что-то вроде бюро, но мне нужна была кровать.
Я не мог ее найти и даже искать не пытался. Я упал на пенистый ковер и
тотчас заснул в искусственном свете этой комнаты без окон, потому что-то,
что я принял сначала за окно, было, конечно, телевизором, я уходил в сон,
ощущая, что оттуда, из-за стеклянной стены, гримасничает какая-то огромная
рожа, оценивает меня, смеется, болтает, брюзжит... Сон был спасителен, как
смерть; даже время в нем остановилось.
II
Еще не открыв глаз, я коснулся рукой груди. На мне был свитер; если я
спал не раздеваясь, значит была моя вахта. "Олаф!" - чуть было не позвал я
и вдруг вскочил.
Это был отель, а не "Прометей". Я сразу вспомнил все: лабиринты порта,
девушку, посвящение в тайну, ее страх, голубоватую глыбу Терминала над
черным озером, певицу, львов...
В поисках ванной я случайно обнаружил кровать; она сливалась со стеной
и выпадала жемчужным, набухшим квадратом, если что-то там нажать. В ванной
не было ни ванны, ни кранов, ничего, одни лишь блестящие плитки в потолке
и небольшие углубления для ног, выложенные губчатым пластиком. На душ это
тоже что-то не походило. Я почувствовал себя неандертальцем. Быстро разделся
и застыл с одеждой в руках - вешалок тоже не было, зато был небольшой
шкафчик в стене, я втиснул туда все свои вещи. Рядом три кнопки - голубая,
красная и белая. Нажал белую. Погас свет. Красную. Зашумело, но это
все-таки была не вода, просто какой-то мощный вихрь, отдающий озоном и еще
чем-то; он охватил меня с головы до ног, на коже оседали мелкие блестящие
пузырьки, они шипели и исчезали, не ощущалось даже влажности, а так, словно
покалывание маленьких электрических иголочек, массирующих мускулы. Я нажал
напропалую голубую кнопку, и вихрь как-то изменился - теперь он как будто
пронизывал меня насквозь - очень странное ощущение. Я подумал, что если
привыкнуть, то это может даже понравиться. В Адапте на Луне такого не было
- там были обыкновенные ванны. Понятия не имею почему. Кровь теперь бежала
быстрее, я чувствовал себя отлично, недоставало только одного - чем и как
вычистить зубы. В конце концов я решил махнуть на это рукой. В стене была
еще одна дверца, с надписью: "Купальные халаты". Я заглянул внутрь. Никаких
халатов, какие-то три металлические фляжки вроде сифонов.
Но я был абсолютно сух, и мне не нужно было вытираться.
Я открыл шкафчик, в который вложил одежду, и остолбенел: он был пуст.
Хорошо хоть, что плавки я бросил на шкаф. Я вернулся в комнату в плавках и
принялся разыскивать телефон, чтобы разузнать, что случилось с одеждой. Все
это было, пожалуй, слишком хлопотно. Телефон я нашел в конце концов у окна
- так я продолжал называть телеэкран, - он выскочил из стены, когда я
начал во всеуслышание ругаться; наверно, реагировал на голос. Идиотская
мания прятать все в стены. Отозвались из приемной. Я спросил об одежде.
- Вы вложили ее в чист, - ответил мягкий баритон. - Будет готова
через пять минут.
"И на том спасибо", - подумал я. Сел за столик, крышка которого
предупредительно подсунулась под локоть, едва я нагнулся. Как это делалось?
Стоит ли интересоваться; большинство людей пользуется техникой своего
времени, абсолютно не понимая ее.
Я сидел в одних плавках и обдумывал различные возможности. Можно было
пойти в Адапт. Если бы дело было только в ознакомлении с техникой и
обычаями, я бы не стал раздумывать, но я уже на Луне приметил, что
одновременно они стараются навязать определенный подход, даже готовую оценку
явлений, они предлагали готовую шкалу ценностей и, если видели, что вы с
ней не соглашаетесь, объясняли это - и вообще все ваше поведение -
консерватизмом, подсознательным сопротивлением, рутиной, старыми
привычками и так далее. А я и не собирался отказываться ни от своих
привычек, ни от своего консерватизма, по крайней мере до тех пор, пока сам
не решу, что то, что мне предлагают, лучше. Но уроки сегодняшней ночи
нисколько не убедили меня в этом. Не нуждался я ни в их наставлениях с
первой же минуты, ни в их заботливой снисходительности. Интересно, почему
они не подвергли меня этой бетризации? Нужно обязательно узнать.
Можно было бы поискать кого-нибудь из наших, Олафа например. Правда,
это выглядело бы как нарочитое нарушение инструкций Адапта. О да, ведь они
ничего не приказывали, они все время твердили, что действуют в наших
интересах, что я могу поступать как мне заблагорассудится, даже прыгнуть с
Луны прямо на Землю (шуточки доктора Абса), если мне так не терпится. Я не
собирался подчиняться им, но Олафу это могло не понравиться. Во всяком
случае, я ему напишу. Адрес есть.
Работа. Искать работу? Какую, пилота? И что, гонять на линии Марс -
Земля - Марс? Это я бы смог, но...
Я вдруг вспомнил, что у меня есть какие-то деньги. То есть это были не
деньги, они как-то иначе назывались, но я не мог понять, в чем тут
различие, если все равно на них все можно было достать. Я попросил соединить
меня с городом. В трубке зазвучал далекий мелодичный сигнал. На телефоне не
было ни диска, ни цифр, может быть, следовало произнести название банка? Оно
было у меня записано на карточке. Карточка? Там, в одежде... Я заглянул в
ванную, одежда уже лежала в шкафу, будто свежевыстиранная, в карманах
всякая мелочь и эта карточка. Этот банк вовсе не был банком, он назывался
Омнилокс. Я назвал это слово, и тотчас же, будто моего вызова ждали,
отозвался низкий голос:
- Омнилокс слушает.
- Меня зовут Брегг, - сказал я. - Эл Брегг, и кажется, у вас есть
мой счет... я хотел бы узнать, сколько там?
Что-то щелкнуло, и другой, более высокий голос произнес:
- Эл Брегг?
- Да.
- Кто открыл счет?
- Управление космической навигации по распоряжению Планетологического
института и Космической комиссии ООН, но это было сто двадцать семь лет
тому назад...
- У вас есть какие-нибудь удостоверения?
- Нет, только карточка из лунного Адапта, от доктора Освамма...
- Отлично. Ваш счет: двадцать шесть тысяч четыреста семь итов.
- Итов?
- Да. Что вас еще интересует?
- Я хотел бы получить немного де... этих самых итов.
- В каком виде? Не хотите ли кальстер?
- Что это такое? Чековая книжка?
- Нет. Вы сможете сразу платить наличными.
- Ах, вот как! Отлично.
- На какую сумму открыть вам кальстер?
- Понятия не имею - тысяч на пять...
- Пять тысяч. Хорошо. Выслать в отель?
- Да. Одну минутку, я забыл, как он называется, этот отель.
- Это тот, из которого вы звоните?
- Тот самый.
- Это "Алькарон". Мы вышлем сейчас же. Только вот что: не изменилась
ли ваша правая рука?
- Нет... а что?
- Ничего. В противном случае нам пришлось бы изменить кальстер. Вы
сейчас его получите.
- Благодарю, - сказал я, кладя трубку. Двадцать шесть тысяч, сколько
это? Я понятия не имел. Что-то забренчало. Радио? Телефон? Я поднял трубку.
- Брегг?
- Да, - ответил я. Сердце ударило сильней, всего один раз. Я узнал ее
голос. - Откуда ты узнала, где я? - спросил я, потому что она не сразу
отозвалась.
- По Инфору. Брегг... Эл... послушай, я хотела тебе объяснить...
- Нечего объяснять, Наис.
- Ты злишься. Но пойми...
- Я не злюсь.
- Эл, правда? Приходи сегодня ко мне. Придешь?
- Нет, Наис, скажи, пожалуйста, сколько это, двадцать с лишним тысяч
итов?
- Как это сколько? Эл... ты должен прийти.
- Ну... сколько времени можно на это прожить?
- Сколько угодно, мы ведь ничего не тратим на жизнь. Но не надо об
этом. Эл, если бы ты захотел...
- Подожди. Сколько итов ты тратишь в месяц?
- По-разному. Иногда двадцать, иногда пять, а то и вообще ничего.
- Ага. Спасибо.
- Эл! Послушай!
- Я слушаю.
- Это не может так кончиться...
- Что кончится? - сказал я. - Ничего не начиналось. Благодарю тебя
за все, Наис.
Я положил трубку.
На жизнь почти ничего не тратят?.. Это в данную минуту интересовало
меня больше всего. Что же, значит какие-то вещи, какие-то услуги бесплатны?
Снова телефон.
- Брегг слушает.
- Приемная. Вам прислан кальстер из Омнилокса. Высылаю его в ваш
номер.
- Благодарю... Алло!
- Слушаю?
- Нужно платить за номер?
- Нет.
- Скажите, а ресторан... есть в гостинице?
- Да, четыре. Прислать вам завтрак в номер?
- Хорошо, а за еду... платят?
- Нет. Кальстер уже наверху. Завтрак будет через минуту.
Робот отсоединился, и я не успел спросить его, где мне искать этот
кальстер. Я не имел ни малейшего представления, как он выглядит. Встав из-за
столика, который тотчас съежился и увял в одиночестве, я увидел что-то
вроде подставки, вырастающей из стены, возле двери; на ней лежал плоский
предмет, завернутый в полупрозрачный пластик и похожий на небольшой
портсигар. С одной стороны шел ряд окошечек, цифры в них образовывали
1001110001000. Ниже две малюсенькие кнопочки с цифрами "один" и "ноль". Я
смотрел, ошарашенный, и вдруг понял, что это записано 5 тысяч в двоичной
системе. Я нажал кнопку с единичкой, и на ладонь вывалился крохотный
пластмассовый треугольничек с выдавленным на нем "1". Значит, это было нечто
вроде устройства, печатающего или отливающего деньги, в пределах суммы,
обозначенной в окошках, - число уменьшилось на единицу.
Я оделся и уже собирался выйти, но тут вспомнил об Адапте. Я позвонил
туда и объяснил, что не смог найти их человека в Терминале.
- Мы уже беспокоились о вас, - отозвался женский голос, - но
сегодня с утра узнали, что вы поселились в "Алькароне"...
Они знали, где я нахожусь. Почему же они не разыскали меня в порту?
Несомненно, нарочно: рассчитывали, что, заблудившись, я пойму, как
неуместен был мой "бунт" на Луне.
- У вас великолепно поставлена информация, - ответил я с изысканной
вежливостью. - Пока что я отправляюсь осматривать город. Позвоню вам позже.
Я вышел из комнаты; серебряные движущиеся коридоры плыли здесь
целиком, вместе со стенами - для меня это было новостью. Я отправился вниз
эскалатором; на каждом этаже мелькали бары, один был совершенно зеленый,
словно погруженный в воду, каждый этаж имел свой цвет - серебро, золото,
- все это начинало мне понемногу надоедать. Всего лишь за день! Странно,
что им это нравилось. Впрочем... я вспомнил ночной вид на Терминал.
Нужно немного привести себя в порядок, с таким решением я вышел на
улицу.
День был пасмурный, но облака светлые, высокие, и солнце временами
пробивалось сквозь них. Только теперь с бульвара, где в два ряда стояли
огромные пальмы с розовыми, как языки, листьями, я увидел панораму города.
Дома располагались отдельными островками, кое-где в небо вонзались иглы
небоскребов, словно взметнувшиеся на невероятную высоту и окаменевшие в
полете струи. Они вздымались не меньше, чем на километр. Я знал - кто-то
мне говорил еще на Луне, - что их теперь уже не строят, что мода на них
скончалась естественной смертью именно после постройки этих гигантов. Они
высились памятниками быстро угасшей архитектурной эпохи - ведь, кроме
высоты, изуродованной худосочностью, они ничем не радовали глаз.
Темно-коричнево-золотые, бело-черные в поперечную полоску или серебряные -
словно трубы, которые не то поддерживают, не то ловят облака; выступавшие
на фоне неба посадочные площадки на трубчатых опорах напоминали этажерки.
Несравненно красивее были новые дома. В них не было окон, и это
позволяло целиком расписывать стены. Весь город казался одним гигантским
вернисажем, на котором соперничали мастера цвета и формы. Не скажу, что мне
нравилось все, что украшало эти двадцати- и тридцатиэтажные сооружения, но,
учитывая мой почти стопятидесятилетний возраст, меня, пожалуй, нельзя было
обвинить в излишнем консерватизме. Больше всего мне понравились здания с
висячими садами, часто пальмовыми. Полосы буйной зелени этих
садов-оранжерей как бы рассекали на части фасады домов, их прозрачные стены
создавали впечатление легкости. Верхние этажи словно покоились на
воздушных подушках.
По бульвару мимо мясистых пальм, которые мне как-то особенно не
понравились, неслись два потока черных маши...
