Стивен Кинг. Сияние
страница №12
...ило тем вечером, как изведра.
- Да, но...
- И с улицы он всегда приходит расцарапанный, с разбитыми локтями. А
спросишь его, откуда та царапина или эта, так он просто заявляет: "Играл"
- и дело с концом.
- Джек, все дети падают и набивают шишки. А уж мальчишки принимаются
за это сразу, как выучатся ходить, и не останавливаются лет до
двенадцати-тринадцати.
- Что Дэнни свое получает, я не сомневаюсь, - ответил Джек. - Он
ребенок активный. Но я не забыл ни тот день в парке, ни тот вечер, когда
мы ужинали. И не могу понять: все ли синяки и шишки нашего чада происходят
от того, что он нет-нет, да и полетит вверх тормашками. Этот доктор
Эдмондс сказал, что Дэнни вырубился прямо у него в кабинете, Господи ты
Боже мой!
- Ну хорошо. Но эти синяки - от _п_а_л_ь_ц_е_в_. Клянусь. Их, падая,
не набьешь.
- Он впадает в трансы, - сказал Джек. - Может быть, видит то, что
некогда случилось в этой комнате. Спор. А может, самоубийство. Сильные
эмоции. Это не кино смотреть - мальчик, в очень внушаемом состоянии,
попадает в самую гущу этой пакости. Возможно, его подсознание
материализовало происходившее там символическим путем... в виде снова
ожившей покойницы, зомби, нежити, упыря - называй, как хочешь.
- У меня мурашки по коже, - сказала она охрипшим голосом.
- И у меня. Я не психиатр, но, кажется, такая идея отлично подходит.
Разгуливающая покойница символизирует умершие чувства, оконченные жизни,
которые просто не желают сдаться и исчезнуть... но, поскольку она - образ
подсознательный, она одновременно и _с_а_м _Д_э_н_н_и_. В состоянии транса
сознание Дэнни подавлено, за ниточки тянет фигура из подсознания. Дэнни
обхватывает руками собственную шею и...
- Перестань, - велела Венди. - Я поняла. По-моему, Джек, это еще
страшнее, чем крадущийся по коридорам чужак. От чужака можно уехать. А от
себя - нет. Ты же говоришь о шизофрении.
- Очень ограниченного типа, - заявил он, но в тоне сквозило легкое
беспокойство. - И очень специфической природы. Потому что мальчик, похоже,
умеет читать мысли и действительно время от времени способен на вспышки
провидения. При всем старании не могу считать это психическим
заболеванием. В конце концов, все мы несем в себе шизоидные задатки.
Думаю, когда Дэнни станет постарше, он справится с этим.
- Если ты прав, то увозить его отсюда нужно обязательно. Какая
разница, что с ним - в этом отеле Дэнни становится хуже.
- Я бы не сказал, - возразил Джек. - Если бы он делал, как ему
говорят, то, прежде всего, не полез бы в тот номер и ничего бы не
случилось.
- Господи, Джек! По-твоему, если человек не послушался, самое
подходящее - это... это наполовину задушить его?
- Нет... нет. Конечно, нет. Но...
- Никаких но, - объявила Венди, яростно мотая головой. - Истина
заключается в том, что мы только строим предположения. И понятия не имеем,
в какой момент он может свернуть за угол и попасть в одну из этих...
воздушных ям, коротких фильмов ужасов или что оно там такое. Мы должны
у_в_е_з_т_и_ его отсюда. - Она немножко посмеялась в темноте. - Дальше и у
нас начнутся видения.
- Не болтай чепуху, - сказал Джек и во тьме комнаты увидел
сгрудившихся у дорожки древесных львов - голодных ноябрьских львов,
которые уже не охраняли, а стерегли тропу. На лбу выступил холодный пот.
- Ты действительно ничего не видел, да? - спрашивала Венди. - Я хочу
сказать, когда поднялся в тот номер. Ничего не видел?
Львы исчезли. Теперь перед ним появилась пастельно-розовая занавеска
и покоящийся за ней темный силуэт. Закрытая дверь. Он снова услышал
приглушенное быстрое "бух!" и последовавшие за ним звуки, которые могли
оказаться топотом бегущих ног. Как страшно, неровно колотилось сердце,
пока он боролся с ключом.
- Ничего, - ответил Джек и не погрешил против истины. Он был
взвинчен. Не уверен в том, что же происходит. У него не было случая
проанализировать свои мысли и найти разумное объяснение синякам на шее
сына. Черт возьми, он и сам здорово поддается внушению. Иногда
галлюцинации оказываются заразными.
- А ты не передумал? В смысле - насчет снегохода?
Руки Джека внезапно сжались в тугие кулаки.
(Хватит ко мне приставать!)
- Я согласился, верно? Значит, так и будет. Теперь спи. День был
длинный и тяжелый.
- Да еще какой, - согласилась она. Когда она повернулась поцеловать
его в плечо, простыни зашелестели. - Я люблю тебя, Джек.
- И я тебя, - ответил он, но слова были просто движением губ. Кулаки
так и не разжались, как будто руки заканчивались булыжниками. На лбу
заметно пульсировала жила. Венди ни слова не сказала о том, что же им
делать _п_о_с_л_е_ того, как вечеринка окончится и они окажутся внизу. Ни
единого слова. Только "Дэнни то", да "Дэнни се", да "Джек, как я боюсь!"
Да, да, она боится, что в шкафу живет бука, да не один, боится качающихся
теней - еще как боится. Но и в реальных причинах для боязни недостатка не
было. Спустившись вниз, они объявятся в Сайдвиндере с шестьюдесятью
долларами и в тех шмотках, что на себе. Даже без машины. Даже будь в
Сайдвиндере ломбард (а его там нет), им нечего было бы заложить, кроме
коротковолнового приемничка "Сони" и кольца Венди за девяносто долларов -
обручального, с бриллиантом. Приемщик в ломбарде дал бы им двадцать
долларов. _Д_о_б_р_ы_й_ приемщик. Работы он не найдет ни временной, ни
сезонной - разве что расчищать подъездные дороги, по три доллара за вызов.
Джек Торранс, тридцати лет, однажды опубликовавшийся в "Эсквайре" и
лелеявший мечты (ему казалось, не столь уж беспочвенные) стать за
следующие десять лет ведущим американским писателем, который со взятой в
сайдвиндерском "Вестерн-Авто" лопатой на плече звонит в двери... эта
картина вдруг встала у Джека перед глазами куда отчетливей, чем львы живой
изгороди. Он еще крепче сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в
ладони, оставляя таинственные кровоточащие следы-полумесяцы. Джон Торранс
стоит в очереди, чтоб обменять свои шестьдесят долларов на продуктовые
карточки; а вот он стоит в другой очереди в сайдвиндерской методистской
церкви, чтобы получить на благотворительной раздаче что-нибудь из вещей и
гнусные взгляды местных. Джек Торранс, который объясняет Элу, что им
просто пришлось уехать - пришлось бросить "Оверлук" со всем содержимым на
растерзание вандалам или ворам на снегоходах и выключить котел, потому что
"видишь ли Эл, _а_т_т_а_н_д_э _в_у_, Эл, там живут приведения и они желают
зла моему мальчику. Пока, Эл". Раздумья о главе четвертой - "Для Джека
Торранса пришла весна". Что тогда? Когда - тогда? Джек полагал, что, может
быть, им удалось бы добраться на фольксвагене до западного побережья.
Достаточно поставить новый бензонасос. Пятьдесят миль к западу отсюда
дорога идет все время под горку - черт побери, можно пустить "жука" чуть
ли не нейтральным ходом и вдоль берега добраться до Юты. Вперед, в
солнечную Калифорнию, край апельсинов и случайностей. Человек с репутацией
настоящего алкоголика, избивающего ученика и гоняющегося за привидениями,
несомненно, сумеет сам выписать себе путевку. Все, что угодно.
Техник-смотритель - обслуживание автобусов "Грейхаунд". Автомотобизнес -
прорезиненная униформа мойщика машин. Не исключено кулинарное искусство -
мытье тарелок в столовой. Или более ответственный пост - например,
заливать бензин. Такая работа даже стимулирует интеллект: посчитать сдачу,
выписать кредитную квитанцию... "Могу дать вам двадцать пять часов в
неделю за минимальную плату". В год, когда хлеб "Чудо" идет по шестьдесят
центов за буханку, нелегко слушать такие песни.
С ладоней закапала кровь. Ни дать, ни взять стигматы. Да-да. Джек
покрепче сжал кулаки, ожесточая себя болью. Жена спала рядом - почему бы
ей не спать? Проблемы исчезли. Он согласился увезти их с Дэнни от
противного бяки и проблем не стало. "Вот видишь, Эл, я подумал, что лучше
всего будет..."
(убить ее.)
Эта мысль, обнаженная, ничем неприкрашенная, поднялась ниоткуда.
Страстное желание вышвырнуть ее, голую, недоумевающую, еще не
проснувшуюся, из постели и душить - большие пальцы на дыхательном горле,
остальные давят на позвонки; вцепиться в шею, как в зеленый побег молодой
осинки; вздернуть голову Венди и с силой опустить на дощатый пол, еще, еще
раз, со стуком и треском, кроша и круша. Танцуем джаз, детка.
Встряхнись-повернись. Джек заставит ее получить по заслугам, свое
лекарство Венди получит. До капельки. До последней горькой капли.
Джек смутно сознавал, что где-то за пределами его жаркого,
лихорадочного внутреннего мирка слышен приглушенный шум. Он бросил взгляд
через комнату - Дэнни снова воевал в постели, крутился, сминая простыни.
Из глубины гортани несся стон - тихий, сдавленный звук. Какой-то кошмар?
Лиловая, давно умершая женщина шаркает ему вдогонку по извилистым
коридорам отеля? Джек отчего-то думал, что это не так. За Дэнни во сне
гналось что-то другое. Пострашнее.
Горькую плотину эмоций прорвало. Он вылез из кровати и подошел к
мальчику, чувствуя дурноту и стыд за себя. Надо было думать о Дэнни - не о
Венди, не о себе. Только о Дэнни. Неважно, в какую форму Джек загнал факты
- в глубине души он знал, что Дэнни увезти необходимо. Он расправил
простыни и закрыл мальчика пледом, лежавшим в изножье кровати. Дэнни уже
опять успокоился. Джек дотронулся до лба спящего
(что за чудовища беснуются прямо под костной перегородкой?)
и нашел его теплым, но в меру. К тому же, мальчик снова мирно спал.
Странно.
Он забрался обратно в постель и попытался уснуть. Безуспешно.
Как несправедливо, что дела приняли такой оборот - похоже, к ним
подкралось невезение. Переехав сюда, они в конечном счете не сумели от
него отделаться. К тому времени, как завтра днем они прибудут в
Сайдвиндер, золотой шанс уже улетучится. Уйдет за синим замшевым ботинком,
как имел обыкновение выражаться давний однокашник Джека, с которым он
делил комнату. Подумать только, если они не уедут, если как-нибудь
продержаться, все будет совсем иначе. Он, не одним, так другим способом,
закончит пьесу. Приделает какую-нибудь концовку. Может быть, его
неуверенность относительно героев придаст первоначальному варианту финала
заманчивый оттенок неопределенности. Вполне вероятно, ему удастся на этом
подзаработать. Но и без пьесы Эл отличным образом может убедить
стовингтонский совет снова взять Джека на работу. Разумеется, целых три
года ему придется оттрубить в качестве профессионала-преподавателя, но,
если ему удастся воздерживаться от спиртного и не бросать творчество, то,
вероятно, весь этот срок оставаться в Стовингтоне не придется. Конечно,
раньше он за Стовингтон и гроша ломаного не дал бы, он чувствовал, что
задыхается, что похоронен заживо. Но то была незрелая реакция. Более того
- как может человеку нравиться преподавать, если каждые два-три дня на
первых трех уроках череп разрывает похмельная головная боль? Такого больше
не будет. Джек был уверен, что сумеет куда лучше справиться со своими
обязанностями.
Где-то на середине этой мысли все стало рассыпаться на кусочки и Джек
уплыл в царство сна. Вслед ему колокольным звоном полетела последняя
мысль:
"Похоже, здесь мне удастся обрести покой. Наконец-то. Если только мне
позволят".
Когда Джек проснулся, он стоял в ванной комнате номера 217.
(Снова бродил во сне? - почему? - здесь нет радиопередатчика, который
можно разбить.)
В ванной горел свет, комната за спиной тонула во мраке. Длинная ванна
на львиных лапах была затянута занавеской. Коврик для ног возле нее смялся
и отсырел.
Ему стало страшно, но страх был призрачным, как во сне, и Джек
догадался, что все это - не наяву. В "Оверлуке" призрачным казалось очень
многое.
Он подошел к ванне, не желая лишить себя возможности ретироваться.
И откинул занавеску.
В ванне лежал совершенно голый Джордж Хэтфилд. Он покачивался на
воде, словно ничего не весил, и в груди у него торчал нож. Сама вода
окрасилась в ярко-розовый цвет. Глаза Джорджа были закрыты. Вяло плавающий
член напоминал водоросль.
Джек услышал собственный голос:
- Джордж...
При этих словах Джордж медленно раскрыл глаза. Серебряные. В них не
было ничего человеческого. Белые, как рыбье брюшко, руки Джорджа нащупали
края ванны, он подтянулся и сел. Воткнутый точно между сосками нож торчал
в груди. Края раны уже стянулись.
- Ты переставил таймер вперед, - сказал Джордж с серебряными глазами.
- Нет, Джордж, нет. Я...
- Я не заикаюсь.
Теперь Джордж поднялся на ноги, по-прежнему не сводя с Джека
серебряных нечеловеческих глаз, а его рот растянула мертвая
улыбка-гримаса. Он перекинул через фарфоровый бортик ванны ногу. Белая,
сморщенная ступня оказалась на коврике.
- Сперва ты пытался переехать меня, когда я катался на велосипеде, а
потом перевел вперед таймер, а потом пытался насмерть заколоть меня, но я
ВСЕ РАВНО НЕ ЗАИКАЮСЬ, - Джордж шел к нему, вытянув руки со слегка
скрюченными пальцами. От него пахло сыростью и плесенью, как от попавших
под дождь листьев.
- Ради твоей же пользы, - выговорил Джек, пятясь. - Я перевел его
вперед для твоей же пользы. Более того, я случайно знаю, что ты
смошенничал с итоговым сочинением.
- Я не мошенник... и не заика.
Руки Джорджа коснулись его шеи.
Джек развернулся и кинулся бежать, но вместо этого, словно сделавшись
невесомым, медленно поплыл, как частенько бывает во сне.
- Нет, ты мошенник! - в страхе и ярости выкрикнул он, минуя
неосвещенную спальню-гостиную. - Я докажу!
Руки Джорджа снова оказались на его шее. Страх заполнял сердце Джека,
пока тот не уверился, что сейчас оно лопнет. А потом, наконец, его рука
ухватила дверную ручку, та повернулась и Джек распахнул дверь настежь. Он
вынырнул из комнаты, но не в коридор третьего этажа, а в подвал позади
арки. Горела затянутая паутиной лампочка. Под ней стоял его складной стул
- застывшая геометрическая форма. Вокруг, куда ни глянь, громоздились
миниатюрные горные хребты из коробок и ящиков, перевязанных пачек
накладных и Бог знает чего еще. Джека пронизало облегчение.
- Я найду его! - услышал он собственный крик. Он схватил отсыревшую,
заплесневелую картонную коробку, та развалилась у него в руках, выплеснув
водопад желтых тоненьких листков. - Оно где-то здесь! Я НАЙДУ ЕГО! -
Погрузив руки вглубь бумаг, он одной вытащил высохшее, словно бумажное,
осиное гнездо, а другой - таймер. Таймер тикал. От его задней стенки шел
длинный провод, к другому концу которого был прикреплен заряд динамита. -
ВОТ! - взвизгнул Джек. - ВОТ, ПОЛУЧИ!
Облегчение превратилось в полное торжество. Он не просто убежал от
Джорджа - он победил. Пока у него в руках такие талисманы, Джордж никогда
не тронет его снова! Джордж в ужасе обратится в бегство.
Он начал оборачиваться, чтоб можно было встретить преследователя
лицом к лицу - и тут-то на шее Джека сомкнулись руки Джорджа. Пальцы
стиснули горло, перекрыли кислород. Он в последний раз судорожно втянул
воздух, широко разевая рот, и перестал дышать.
- Я НЕ ЗАИКА, - донесся из-за спины шепот Джорджа.
Джек выронил осиное гнездо и оттуда яростной желто-коричневой волной
хлынули осы. Легкие горели. Перед глазами все колыхалось, но взгляд Джека
упал на таймер, и чувство торжества вернулось, а с ним - вздыбленный вал
праведного гнева. Вместо того, чтобы соединять таймер с динамитом, провод
тянулся к золотому набалдашнику массивной черной трости, вроде той,
которую завел себе отец Джека, попав в аварию с молоковозом.
Джек ухватил ее и провод отделился. Руки ощутили тяжесть трости -
здесь она казалась на своем месте. Он широко размахнулся. На обратном пути
трость зацепила провод, с которого свисала лампочка, и та закачалась из
стороны в сторону, отчего тени, окутывающие комнату, пустились отплясывать
на полу и стенах какой-то чудовищный танец. Опускаясь палка ударила что-то
очень твердое. Джордж завизжал. Пальцы, сжимавшие горло Джека, ослабли.
Вырвавшись на свободу из рук Джорджа, Джек быстро обернулся. Джордж
стоял на коленях, пригнув голову, обеими руками закрывая макушку. Под
пальцами проступала кровь.
- Пожалуйста, - робко прошептал Джордж, - отпустите меня, мистер
Торранс.
- Сейчас ты свое получишь, - прорычал Джек. - Клянусь Богом. Щенок.
Никчемная шавка. Сейчас, клянусь Богом. До капли. До последней поганой
капли!
Над головой покачивалась лампочка, плясали тени. Джек замахивался
вновь и вновь, нанося удар за ударом, поднимая и опуская руку, как робот.
Окровавленные пальцы Джорджа, защищавшие голову, соскользнули, но Джек все
опускал и опускал трость - на шею, на плечи, на спину с руками. Вот только
трость перестала быть тростью и превратилась в молоток с яркой полосатой
ручкой. В молоток, у которого одна сторона помягче, а другая - потверже.
Рабочий конец был выпачкан кровью, на него налипли волосы. Потом
монотонные размеренные шлепки, с которыми молоток врезался в тело,
сменились гулким стуком, раскаты которого эхом гуляли по подвалу. Да и
голос самого Джека стал таким же - гулким, бестелесным. Но одновременно,
как это ни парадоксально, он зазвучал слабее, невнятно, обиженно... будто
Джек был пьян.
Коленопреклоненная фигура медленно, умоляюще подняла лицо.
Собственно, лица уже не было - лишь кровавая маска, из которой выглядывали
глаза. Размахнувшись для последнего свистящего удара, Джек полностью
разогнал молоток и только потом заметил, что полное мольбы лицо у его ног
принадлежит не Джорджу, а Дэнни. Это было лицо его сына.
- ПАПОЧКА...
И тут молоток врезался в мишень, он ударил Дэнни прямо между глаз,
закрывая их навсегда. Джеку почудилось, будто где-то кто-то
расхохотался...
(Нет!)
Когда он очнулся, он голышом стоял над кроваткой Дэнни с пустыми
руками, обливаясь потом. Последний крик Джека раздался лишь в его
воображении. Он снова повторил, на этот раз шепотом:
- Нет. Нет, Дэнни. Никогда.
На подгибающихся, будто резиновых, ногах Джек вернулся в постель.
Венди спала глубоким сном. Часы на ночном столике показывали без четверти
пять. Он лежал без сна до семи, а когда зашевелился просыпающийся Дэнни,
перекинул ноги через край кровати и начал одеваться. Пора было идти вниз
проверять котел.
33. СНЕГОХОД
Вскоре после полуночи, пока все спали беспокойным сном, снег
прекратился, насыпав на старую корку еще восемь дюймов. Тучи разошлись,
свежий ветер унес их прочь, и теперь Джек стоял в пыльном слитке
солнечного света, пробивающегося сквозь грязное окошко в восточной стене
сарая.
Помещение было длиной почти с товарный вагон и не уступало ему по
высоте. Пахло машинным маслом, бензином и смазкой, а еще (слабый,
вызывающий ностальгию, запах) - прелой травой. Вдоль южной стены, как
солдаты на смотре, выстроились в ряд четыре мощные газонокосилки. Те две,
на которых можно ездить, напоминали маленькие трактора. Слева
расположились: бур-машина; закругленные лопаты, которыми подравнивают поле
для гольфа; цепная пила; электрическая машинка для стрижки живой изгороди
и длинный тонкий стальной шест с красным флажком на макушке. "Мальчик,
чтоб через десять секунд мой мяч был тут. Получишь четвертак". "Да,
с_э_р_".
У восточной стены, особенно ярко освещенной утренним солнцем,
громоздились один на другом три стола для пинг-понга. В углу - грудой
сваленные грузики для шаффлборда [шаффлборд - игра, где игроки с силой
ударяют по диску и тот должен проскользнуть через игровую площадку (обычно
45 футов) на одну из пяти отметок, за которые начисляются очки] и комплект
для игры в роке - скрученные вместе проволокой воротца, яркие шары,
уложенные во что-то наподобие картонки для яиц (ну и странные же у вас тут
куры, Уотсон... да, а видели б вы тех зверюшек на газоне перед фасадом,
хе-хе) и два набора молотков в стойках.
Джек подошел к ним, для чего пришлось перешагнуть через старый
восьмигнездный аккумулятор (несомненно, когда-то он сидел под капотом
тутошнего грузовичка), устройство для подзарядки и пару лежащих между ними
мотков кабеля с разъемами Дж. К. Пенни. Вытащив из той стойки, что была
ближе, молоток с короткой ручкой, Джек отсалютовал им, как рыцарь,
приветствующий перед битвой своего короля.
На ум опять пришли кусочки сна (который уже спутался и поблек) -
что-то про Джорджа Хэтфилда и отцовскую трость. Этого хватило, чтобы Джеку
стало не по себе от того, что его рука сжимает молоток - обычный старый
молоток для игры в роке на свежем воздухе. Довольно абсурдно, но Джек
почувствовал себя немного виноватым. Не то, чтобы роке был такой уж
распространенной игрой для улицы, сейчас куда популярнее крокет - более
современный родственник... и, уж если на то пошло, детский вариант этой
игры. Внизу, в подвале, Джек обнаружил заплесневелый сборник правил роке,
напечатанный в начале двадцатых годов, когда в "Оверлуке" прошел
Североамериканский турнир по этой игре. Да, игра что надо.
(ошизительная)
Джек легонько нахмурился, потом улыбнулся. Да, честно говоря, игра
безумная. Что прекрасно выражал молоток. Мягкая сторона и твердая сторона.
Тонкая, требующая зоркости игра... но одновременно игра, требующая грубых,
мощных ударов.
Джек взмахнул молотком... УУУУУУУУУУПП!.. и чуть улыбнулся, услышав,
с каким мощным свистом тот рассекает воздух. Потом вернул его в стойку и
развернулся влево. То, что Джек там увидел, заставило его сдвинуть брови.
Почти посреди сарая стоял снегоход, довольно новый, но Джеку было
абсолютно наплевать, как эта штука выглядит. Сбоку на обтекателе было
написано "Бомбардир Скиду", на Джека взглянули черные буквы, наклоненные
назад - вероятно, чтобы подчеркнуть скорость. Черными были и выдающиеся
вперед полозья. Справа и слева от обтекателя расположились черные трубки -
в спортивных машинах они называются направляющими. Но все прочее было
выкрашено в яркий глумливый желтый цвет - он-то и не понравился Джеку.
Сидящий в квадрате утреннего солнца снегоход с желтым телом и черными
направляющими, полозьями и обивкой открытой кабины напоминал чудовищную
механическую осу. Должно быть, при движении он и звук производил такой же
- зудел и жужжал, готовый ужалить. Но тогда на что ж еще ему быть похожим?
По крайней мере, он не притворялся. Ведь когда он сделает свое дело, им
станет очень больно. Всем. К весне семейство Торрансов погрузится в такую
боль, что то, что осы сделали с рукой Дэнни, покажется материнскими
поцелуями.
Он вытащил из заднего кармана носовой платок, обтер губы и подошел к
"Скиду". Он остановился, глядя на снегоход сверху вниз и заталкивая платок
обратно в карман. Морщина на лбу углубилась. Снаружи в стену внезапно
ударил порыв ветра, и сарай закачался и заскрипел. Джек выглянул в окошко
и увидел, как ветер несет пелену сверкающих снежных кристалликов в сторону
занесенного тыла отеля, высоко крутя их в пронзительно синем небе.
Ветер так же неожиданно улегся, и Джек вернулся к созерцанию машины.
Честное слово, она внушала отвращение. Того гляди, сзади высунется длинное
проворное жало. Проклятые снегоходы никогда не нравились Джеку. Они
разрывали соборную тишину зимы на миллион дребезжащих осколков, пугали
дикую природу. Загрязняя воздух, выпускали густые колышущиеся облачка
голубоватого бензинового перегара - кха, кха, э-э, дайте подышать. Не
исключено, что снегоходы - последняя нелепая игрушка раскручивающегося
допотопного бензинового века, которую получают на Рождество десятилетки.
Он вспомнил, как в стовингтонской газете прочел статью, действие
разворачивалось где-то в штате Мэн. Ребенок, не обращая внимания на
окружающее, гонял по совершенно незнакомой дороге со скоростью более
тридцати миль в час. Ночью. Фары не горели. Между двумя столбиками была
натянута тяжелая цепь, посередине висела табличка: "ПОСТОРОННИМ ВХОД
ВОСПРЕЩЕН". Должно быть, луна зашла за тучу. Парнишка при всем желании не
смог бы увидеть ограду. Цепью ему снесло голову. Тогда, читая эту историю,
Джек испытывал чуть ли не радость, и теперь, при виде снегохода, это
чувство вернулось.
(Если бы не Дэнни, я бы с большим удовольствием схватил молоток,
открыл капот и лупил бы до тех пор, пока)
Джек медленно, длинно выдохнул томившийся в легких воздух. Венди
права. Пусть потоп, благотворительная очередь, пусть все валится в
тартарары - Венди права. Забить машину до смерти было бы верхом безумия;
неважно, насколько такое безумие приятно. Это было бы равносильно тому,
что забить до смерти собственного сына.
- Луддит, мать твою, - сказал он вслух.
Он обошел машину сзади и отвинтил крышку бензобака. Вдоль стен на
уровне груди шли полки, на одной Джек отыскал измеритель глубины и сунул в
бак. Обратно мокрой вылезла последняя восьмушка дюйма. Не очень много, но
достаточно, чтоб проверить, заведется ли проклятая штуковина. Потом можно
откачать горючее из фольксвагена и тутошнего грузовичка.
Он снова завинтил колпачок и открыл капот. Ни свечей, ни
аккумулятора. Вернувшись к полке, Джек принялся шарить по ней, отпихивая в
сторону гаечные и разводные ключи, однокамерный карбюратор, извлеченный из
старой газонокосилки, и пластиковые коробочки с шурупами, гвоздями и
болтами разных размеров. Полка потемнела от толстого слоя застарелой
грязи, к которой, словно мех, прилипла копившаяся долгие годы пыль.
Дотрагиваться до этого было противно.
Он нашел маленькую, запачканную маслом коробочку с лаконичной
карандашной пометкой "Скид". Джек встряхнул ее, внутри что-то загремело.
Свечи. Одну из них он поднес к свету, пытаясь без штангенциркуля
определить зазор. Мать ее, обиженно подумал он, кидая свечу обратно в
коробочку. Если зазор неподходящий, хуже и быть не может, черт побери.
Круто, мать их так.
За дверью стояла табуретка. Джек подтащил ее к снегоходу, уселся,
вставил четыре свечи зажигания, потом навинтил на каждую крошечный
резиновый колпачок. Проделав это, он позволил пальцам быстро пробежать по
магнето. Когда я садился к пианино, все смеялись.
Назад к полкам. На этот раз он не мог найти то, что хотел - маленький
аккумулятор. Трех- или четырехгнездный. Там были торцевые ключи, ящик с
дрелями и сверлами, мешочки удобрений для газона и "вигоро" для клумб, но
никакого аккумулятора для снегохода. Однако Джека это нимало не тревожило.
У него гора с плеч свалилась. "Капитан, я сделал все, что мог, но
закончить не удалось". "Отлично, сынок. Я собираюсь представить тебя к
Серебряной звезде и Пурпурному снегоходу. Ты делаешь честь своему полку".
"Спасибо, сэр. Видит бог, я старался".
Лазая по оставшимся двум или трем футам полки, Джек в ускоренном
темпе засвистел "Долину Красной реки". Ноты вырывались маленькими белыми
облачками пара. Он сделал вдоль полки полный круг, но аккумулятора не
оказалось. Может, кто-нибудь его свистнул. Может, Уотсон. Джек громко
рассмеялся. Старый контрабандный трюк. Немного бумажных обрезков, парочка
пачек бумаг... кто хватится скатерти или столового прибора "Голден
Ригал"... а как насчет аккумулятора к снегоходу? Штука-то полезная. Сунуть
в мешок. Интеллигентское преступление, Детка. У всех липнет к пальцам.
Когда мы были ребятишками, то называли это "приделать ноги".
Джек вернулся к снегоходу и, проходя мимо, от души пнул его в бок.
Ну, вот и все. Надо только сказать Венди: извини, детка, но...
В углу у двери притаилась коробка. Прямо под табуреткой. На крышке -
карандашное сокращение: "Скид".
При взгляде на нее улыбка на губах Джека усохла. "Смотрите, сэр, вот
и кавалерия". "Похоже, ваши дымовые сигналы в конце концов сработали".
Так нечестно.
Черт побери, просто-напросто нечестно.
Что-то - везение, судьба, провидение - пытались спасти его. Некое
иное, белое везение. Но в последний момент вернулось прежнее злосчастье
Джека Торранса. Карта все еще шла хреновая.
К горлу мрачной, серой волной подкатила обида. Руки снова сжались в
кулаки.
(Нечестно, будьте вы прокляты, нечестно!)
Что ему было не посмотреть куда-нибудь в другое место? В любое
другое. Почему не вступило в шею, не засвербило в носу и не приспичило
моргнуть? Любой такой поступок - и он никогда не заметил бы эту коробку.
Ах, так? Ну, значит, он ее и не видел. Вот и все. Это галлюцинация,
такая же, как то, что вчера случилось у того номера на третьем этаже или с
проклятой живой изгородью. Минутное напряжение - вот и все. Вообрази, мне
показалось, что в углу я вижу аккумулятор от снегохода. А сейчас там
ничего нет. "Должно быть, боевая усталость, сэр. Извините". "Держи хвост
морковкой, сынок. Рано или поздно, такое случается со всеми нами".
Он так дернул дверь, что чуть не сорвал ее с петель, втащил свои
снегоступы в сарай и так саданул ими об пол, что налипший на них снег
взвился облаком. Джек сунул левую ногу в снегоступ... и остановился.
Снаружи, у площадки для подвоза молока, оказался Дэнни. Видно, он
пытался слепить снеговика. Не слишком удачно - снег был недостаточно
липким, чтобы держаться. И все же Дэнни давал ему возможность показать
себя, мальчик укутанный по самую макушку, пятнышко на сверкающем снегу под
сверкающим небом. И шапочка козырьком назад, как у Карлтона Фишке.
(Господи, о чем ты думал?)
Ответ пришел незамедлительно.
(О себе. Я думал о себе.)
(Он вдруг вспомнил, как лежал прошлой ночью в постели - лежал и вдруг
понял, что обдумывает убийство собственной жены.)
В то мгновение, что Джек стоял там на одном колене, ему все стало
ясно. "Оверлук" трудился не только над Дэнни. Над ним тоже. Слабое звено
не Дэнни - он сам. Это он уязвим, его можно согнуть и скручивать, пока не
хрустнет.
(Пока я не сдамся и не усну... а когда я сделаю это... если
сделаю...)
Он взглянул вверх на занесенные окна. Их многогранные поверхности
отражали слепящий блеск солнца, но он все равно смотрел. И впервые
заметил, как эти окна похожи на глаза. Отражая солнце, внутри они
сохраняли свой собственный мрак. И смотрели они не за Дэнни. А за ним.
В эти несколько секунд Джек понял все. Ему вспомнилась одна
черно-белая картинка, которую он еще мальчишкой видел на уроке закона
божия. Монахиня поставила ее на мольберт и назвала чудом Господним. Класс
тупо смотрел на рисунок и видел только бессмысленную, беспорядочную
путаницу черного и белого. Потом кто-то из детей в третьем ряду ахнул:
"Там Иисус!" и отправился домой с новеньким Новым заветом и святцами в
придачу. Ведь он был первым. Остальные уставились еще пристальнее, Джекки
Торранс среди прочих. Один за другим ребята одинаково ахали, а одна
девочка впала чуть ли не в экстаз, визгливо выкрикивая: "Я вижу Его!
Вижу!" Ее тоже наградили Новым заветом. Под конец лицо Иисуса в путанице
черного и белого разглядели все - все, кроме Джекки. Перепугавшись, он
сильнее напряг глаза, но какая-то часть его "я" цинично думала, что
остальные просто выпендриваются, задабривая сестру Беатрису, а часть была
в тайне убеждена, что он ничего не видит, потому что Господь счел его
самым большим грешником в классе. "Разве ты не видишь, Джекки?" - спросила
своим печальным приятным голосом сестра Беатриса. Он затряс головой, потом
притворился взволнованным и сказал: "Да, вижу! Ух ты! Это _п_р_а_в_д_а
Иисус!" И все в классе засмеялись и захлопали ему, отчего Джекки ощутил
торжество, стыд и испуг. Позже, когда все остальные, толкаясь, поднимались
из церковного подвала на улицу, он отстал, разглядывая ничего не значащую
черно-белую сумятицу, которую сестра Беатриса оставила на мольберте.
Джекки ненавидел рисунок. Остальные притворились - так же, как он сам и
сама сестра. Все это была большая липа. "Дерьмо, дерьмо чертово", -
прошептал он себе под нос, а когда повернулся, чтобы уйти, то уголком
глаза заметил лик Иисуса, печальный и мудрый. Он обернулся, сердце
выпрыгивало из груди. Вдруг щелкнув, все встало на место, и Джек с
изумлением и испугом уставился на картину, не в состоянии поверить, что не
замечал ее. Глаза. На изборожденный заботой лоб зигзагом легла тень.
Тонкий нос. Полные сострадания губы. Он смотрел на Джека Торранса.
Бессмысленно разбросанные пятна внезапно превратились в несомненный
черно-белый набросок лика Господа-Нашего-Иисуса-Христа. Полное страха
изумление перешло в ужас. Он богохульствовал перед образом Иисуса. Он
будет проклят. Он окажется с грешниками в аду. Лик Иисуса был на картинке
все время. Все время.
Сейчас, став на одно колено в солнечном пятне и наблюдая за играющим
в тени отеля сыном, Джек понял, что все это правда. Отелю понадобился
Дэнни - может быть, они все, но уж Дэнни - точно. Кусты на самом деле
двигались. В 217-ом обитает покойница. В большинстве случаев эта женщина,
может быть, всего лишь безвредный дух, но сейчас она активна и опасна. Ее,
как злобную игрушку, запустило странное сознание самого Дэнни... и его
Джека. Это Уотсон говорил, что на площадке для роке один раз кого-то
насмерть хватил удар? Или это рассказал Уллман? Все равно. Потом на
третьем этаже произошло убийство. Сколько же давних ссор, самоубийств,
ударов? Сколько убийств? Может, по западному крылу рыщет Грейди с топором,
поджидая лишь одного: чтобы Дэнни завел его и можно было бы шагнуть за
двери?
Опухшее кольцо синяков на шее Дэнни.
Подмигивающие, еле видные, бутылки в пустынном баре.
Рация.
Сны.
Альбом для вырезок, который обнаружился в подвале.
(Мидок, здесь ли ты, радость моя? Снова во сне бродила я...)
Джек вдруг поднялся и швырнул снегоступы за дверь. Его била дрожь. Он
захлопнул дверь и поднял коробку с аккумулятором. Та выскользнула из
трясущихся пальцев
(О Господи, что если я его разбил)
и боком ударилась об пол. Джек раскрыл картонные клапаны и вытащил
наружу аккумулятор, не страшась того, что, если корпус треснул, из него
может подтекать кислота. Но тот был целехонек. С губ Джека сорвался тихий
вздох.
Осторожно, как ребенка, Джек отнес аккумулятор к "Скиду" и установил
на место перед мотором. На одной из полок он отыскал небольшой разводной
ключ и быстро, без проблем, подсоединил к аккумулятору провода. Тот ожил,
подзаряжать не было нужды. Когда Джек ткнул плюсовым кабелем в клемму
аккумулятора, раздался треск электрического разряда и запахло озоном.
Закончив работу, Джек стал поодаль, нервно вытирая ладони о выгоревшую
джинсовую куртку. Вот. Заработал. С чего бы ему не работать? Никаких
причин, вот только снегоход - это часть "Оверлука", а "Оверлук"
действительно не хочет выпустить их отсюда. Ни капельки. "Оверлук" до
чертиков приятно проводит время. Тут тебе и маленький мальчик, чтоб
стращать, и мужик с женой, чтоб стравливать друг с другом, и, если
правильно разыграть свою партию, все они могут кончить тем, что станут
витать в холлах "Оверлука" подобно невещественным теням из романа Ширли
Джексон. Что бы ни бродило по Хилл-Хаус, оно бродило в одиночестве. Но в
"Оверлуке" одиночество никому не угрожает, о нет, общества будет
предостаточно. Однако, у снегохода действительно не было причин не
заводиться. Конечно, если не считать того, что
(если не считать того, что на самом деле ему все еще не хочется
уезжать)
да, если не считать этого.
Джек стоял и глядел на "Скиду", дыхание замерзшими струйками
вырывалось наружу. Ему хотелось, чтобы все оставалось так, как есть.
Заходя сюда, он не испытывал сомнений. Тогда он знал, что спуститься на
равнину - неверное решение. Просто-напросто Венди напугалась буки,
придуманного истеричным мальчишкой. Теперь вдруг он сумел поставить себя
на ее место. Как в пьесе, в его проклятой пьесе. Джек перестал понимать,
на чьей он стороне и как следует поступить. Стоило разглядеть в путанице
черного и белого лик Господа, как все, туши фонари - невозможно было и
дальше не замечать его. Прочие могли смеяться, заявляя: "что это за
бессмысленные грязные пятна, вы мне дайте старого доброго Маэстро,
картину, написанную титаном", но _т_ы_ всегда будешь видеть выглядывающий
оттуда лик Господа-нашего-Иисуса-Христа. У тебя на глазах он одним махом
обрел форму, и в этот потрясающий миг прозрения сознание и подсознание
смешались в одно. Ты всегда будешь видеть его. Твое проклятие - всегда
видеть его.
(Снова во сне бродила я...)
Все было в порядке, пока Джек не увидел, как Дэнни возится в снегу.
Вот кто виноват. Виной всему Дэнни. У него - "сияние", или как его там.
Нет, не сияние. Проклятие. Будь они с Венди здесь одни, зима прошла бы
очень приятно. Нечего было бы ломать голову.
(Не хочешь уехать? Не можешь?)
"Оверлук" хотел, чтоб они остались, и Джек тоже хотел этого. Все,
даже Дэнни. Может быть, "Оверлук", будучи огромным, грохочущим Сэмюэлем
Джонсоном, выбрал Джека на роль своего Босуэлла. Говорите, новый сторож
пишет? Отлично, наймите его. Пора определиться, однако, давайте сперва
избавимся от этой женщины и сынка, который сует нос, куда не следует. Мы
не хотим, чтобы его отвлекали. Мы не...
Джек стоял у кабины снегохода и головная боль возвращалась. К чему
все свелось? Уехать или остаться. Очень просто. И нечего усложнять. Мы
уезжаем или остаемся?
"Если уезжаем, сколько пройдет времени, прежде, чем ты найдешь в
Сайдвиндере какую-нибудь тамошнюю дыру, - спросил его внутренний голос, -
темную каморку с паршивым цветным теликом, где небритые безработные
день-деньской смотрят развлекательные программы, убивая время. Где в
мужской уборной воняет мочой, которой не меньше двух тысяч лет, а в очке
унитаза всегда плавает бычок "Кэмела"? Где стакан пива - тридцать центов,
закусываешь солью, а в музыкальный автомат загружено семьдесят старых
"кантри"?"
Сколько времени? О Господи, как же он боится, что времени понадобится
совсем немного.
- Я не могу выиграть, - очень тихо выговорил он. Вот оно. Словно Джек
пытается играть в "солитер", но из-под руки пропал туз.
Он резко наклонился к мотору "Скиду" и выдернул магнето. Легкость, с
какой оно оторвалось, вызывала дурноту. Джек взглянул на него, потом
прошел к задней двери сарая и открыл ее.
Оттуда открывался ничем не загороженный вид на горы - в мерцающем
блеске утра он был красив, как на почтовой открытке. Вверх по склону,
почти на милю, до первых сосен простиралась снежная целина. Джек кинул
магнето в снег так далеко, как только сумел. Оно улетело куда дальше, чем
должно было, и упав, взметнуло легкое снежное облачко. Ветерок унес
снежную крупу к новым местам отдыха. Рассеять ее, вот оно как. Нечего тут
смотреть. Все прошло. Рассеялось.
Джека охватило чувство покоя.
Он долго простоял в дверях, дыша отличным горным воздухом, потом
решительно затворил их и ушел через другую дверь сказать Венди, что они
остаются. По дороге он задержался и поиграл в снежки с Дэнни.
34. КУСТЫ
Настало 29 ноября. Три дня назад был День Благодарения. Последняя
неделя выдалась на славу. Такого обеда, как на День Благодарения, дома им
еще не приходилось есть. Для разнообразия Венди приготовила индейку Дика
Холлоранна, но все наелись до отвала, даже не приступив к расчленению
веселой птички. Джек простонал, что есть им теперь индейку до конца зимы -
в сандвичах, с лапшой, в сметане, с сюрпризом...
Венди чуть улыбнулась.
- Нет, - сказала она, - только до Рождества. А потом будет каплун.
Джек и Дэнни хором застонали.
Синяки с шеи Дэнни исчезли, а с ними - почти все страхи. В День
Благодарения Венди катала сына на санках, а Джек работал над пьесой,
которая уже близилась к завершению.
- Все еще боишься, док? - поинтересовалась Венди, не зная, как
спросить не так прямо.
- Да, - просто ответил тот, - но теперь я держусь в безопасных
местах.
- Папа говорит, рано или поздно лесники заинтересуются тем, почему мы
не выходим на связь по рации. И приедут посмотреть, все ли в порядке.
Тогда можно будет уехать. Нам с тобой. А папа останется до весны. У него
есть на это веские причины. В определенном отношении, док... знаю, тебе
трудно это понять... мы загнаны в угол.
- Ага, - уклончиво ответил мальчик.
Этим сияющим полднем родители остались вдвоем наверху, и Дэнни знал,
что они занимаются любовью. Сейчас они задремали. Дэнни знал, они
счастливы. Мама еще побаивалась, а вот папина позиция была странной. Как
будто он сделал что-то очень трудное и сделал правильно. Но, похоже, Дэнни
не вполне понимал, что именно. Отец даже в мыслях тщательно охранял это.
Дэнни размышлял: можно ли радоваться поступку и одновременно стыдиться его
настолько, чтобы стараться о нем не думать? Вопрос не давал покоя. Дэнни
считал, что в норме такого быть не может. Как ни старался мальчик
проникнуть в отцовские мысли, получалась лишь неясная картинка: высоко в
пронзительно-синем небе кружилось нечто вроде осьминога. Два раза Дэнни
сосредотачивался достаточно сильно, чтобы уловить, что это, и оба раза
папа вдруг упирался в него таким пронзительным и пугающим взглядом, будто
знал, чем Дэнни занят.
Сейчас Дэнни в вестибюле готовился выйти на улицу. Он гулял часто,
прихватывая то санки, то снегоступы. Ему нравилось бывать вне отеля. Когда
он оказывался за дверями, в солнечном свете, у него словно гора падала с
плеч.
Мальчик притащил стул, встал на него и из шкафчика возле
танцевального зала достал парку и стеганые штаны, а потом уселся, чтобы их
надеть. Сапоги лежали в ящике для обуви. Он натянул их, а, когда принялся
шнуровать и завязывать аккуратным "бабушкиным" узлом сыромятные шнурки, то
язык от старательности выполз из уголка рта наружу. Митенки, лыжная маска
- и готово.
Протопав через кухню к черному ходу, мальчик помедлил. Ему надоело
играть на заднем дворе, к тому же, в эти часы место, где он играл,
закрывала тень отеля. Дэнни не нравилось быть в тени "Оверлука". Он решил,
что вместо этого наденет снегоступы и сходит на детскую площадку. Дик
Холлоранн велел держаться подальше от кустов живой изгороди, но мысль о
зверях-деревьях не слишком беспокоила мальчика. Сейчас их похоронили под
собой сугробы, виднелись лишь бугры неопределенной формы - некогда они
были головой кролика и львиными хвостами. В таком виде, выглядывая из-под
снега, они казались скорее нелепыми, чем пугающими.
Дэнни открыл черный ход и взял с площадки для подвоза молока свои
снегоступы. Пять минут спустя на парадном крыльце он прикрепил их к ногам.
Папа говорил, что у него (Дэнни) талант ходить на снегоступах - ленивый
шаркающий шаг, поворот лодыжки, от которого пушистый снег слетает с
креплений как раз перед тем, как нога снова опускается на землю, - ему
остается только нарастить на бедра, голени и лодыжки необходимую
мускулатуру. Дэнни обнаружил, что лодыжки устают раньше прочего. Хождение
на снегоступах точно так же утомляло их, как катание на коньках - ведь
приходилось все время отряхивать крепления. Примерно каждые пять минут
Дэнни приходилось останавливаться, чтоб отдохнуть, расставив ноги и
выровняв снегоступы.
Но по дороге к детской площадке отдыхать не потребовалось, он все
время катился под горку. Дэнни с трудом перебрался через чудовищный
сугроб, больше похожий на дюну, которую намело на парадное крыльцо, и
меньше чем через десять минут уже держался рукой в митенке за горку на
детской площадке. Он почти не запыхался.
Детская площадка под глубоким снегом выглядела куда симпатичнее, чем
осенью. Она напоминала парк аттракционов. Цепи качелей примерзли в
странных положениях, сиденья покоились прямо на снегу. Полоса препятствий
превратилась в ледяную пещеру, которую стерегли ледяные зубы сосулек.
Из-под снега торчали только трубы игрушечного "Оверлука",
(Хорошо бы и настоящий так же завалило... только, чтобы нас не было
внутри.)
да в двух местах, как эскимосские иглу, выдавались верхушки цементных
колец. Дэнни протопал к ним, присел на корточки и начал копать. Очень
скоро темная пасть одного из колец отворилась, и мальчик протиснулся в
холодный тоннель. Он воображал себя Патриком Макгуэном, секретным агентом
(эту программу по беррингтонскому телеканалу показывали дважды, и папа ни
разу ее не пропустил - он готов был не ходить в гости, чтобы остаться дома
и посмотреть "Секретного агента" или "Мстителей", а Дэнни всегда смотрел
вместе с ним), убегающий по швейцарским горам от агентов КГБ. Тут были
лавины, а его подружку убил отравленной стрелой печально известный агент
КГБ Слоббо, но где-то неподалеку находилась антигравитационная машина
русских. Возможно, в конце этого тоннеля. Он вытащил свой автомат и
зашагал по цементному тоннелю, широко раскрыв настороженные глаза, выдыхая
воздух.
Дальний конец кольца оказался плотно перекрыт снегом. Дэнни
попробовал прокопаться насквозь и удивился (а немного и встревожился), до
чего крепким - почти как лед - оказался снег из-за холодного груза,
который постоянно давил сверху.
Выдуманная игра распалась. Дэнни вдруг сообразил, что заперт в тесном
цементном тоннеле, отчего сильно нервничает. Он услышал собственное
дыхание, которое показалось влажным, гулким и быстрым. Он находился под
снегом, а через отверстие, которое Дэнни выкопал, чтобы попасть сюда, свет
почти не проникал. Мальчику вдруг больше всего на свете захотелось
оказаться наверху, он внезапно вспомнил, что папа с мамой спят и не знают,
где он, и что если выкопанную им дыру засыплет, он окажется в ловушке - а
"Оверлук" его недолюбливает.
Дэнни с некоторым трудом повернулся и пополз по цементной трубе
обратно, за спиной деревянно потрескивали снегоступы, под ладошками
хрустели мертвые осиновые листья последнего листопада. Только он добрался
до конца, до льющегося сверху холодного света, как снег ДЕЙСТВИТЕЛЬНО
обвалился - совсем немного, но достаточно, чтобы припудрить малыша,
перекрыть выкопанное им в снегу отверстие и оставить Дэнни в темноте.
На мгновение рассудок мальчика оцепенел в полнейшей панике, не
способный размышлять. Потом, словно из далекого далека, послышался наказ
отца: никогда не играть на стовингтонской свалке, ведь дураки, бывает,
выкидывают старые холодильники, не сняв дверцы. Если заберешься внутрь и
она случайно захлопнется, выбраться невозможно. Умрешь в темноте.
(Ты ведь не хочешь, чтобы такое случилось с тобой, а, док?)
(Нет, папа.)
Но такое _с_л_у_ч_и_л_о_с_ь_, в неистовстве подсказал рассудок,
с_л_у_ч_и_л_о_с_ь_, ты в темноте, ты заперт и тут холодно, как в
холодильнике. И...
(тут со мной есть что-то еще)
Судорожно ахнув, Дэнни перестал дышать. По жилам растекся нагоняющий
сон ужас. Да. Да. Здесь вместе с ним было что-то еще, что-то ужасное, что
"Оверлук" приберег именно для такого случая. Может быть, огромный паук,
прячущийся в норе под опавшими листьями, или крыса... а может, труп
какого-нибудь малыша, который умер тут, на детской площадке. Случалось ли
тут такое? Да, подумал Дэнни, может быть. В голову лезла та женщина в
ванне. Кровь с мозгом на стене Президентского люкса. И малыш с разбитой
при падении не то с брусьев, не то с качелей, головой, который ползет за
ним в темноте, ухмыляясь, и ищет одного последнего товарища для игр на
бесконечной детской площадке. Навсегда. Вот-вот станет слышно, как он
приближается.
В дальнем конце цементного тоннеля раздался негромкий шорох опавших
листьев, будто что-то на четвереньках ползло к Дэнни... В любой момент на
щиколотку опустится холодная ручонка...
Эта мысль избавила Дэнни от паралича. Он кинулся рыть обвалившийся
рыхлый снег, закупоривающий этот конец цементного кольца, выбрасывая его
назад между ногами, как собака, выкапывающая кость. Сверху сочился
голубоватый свет и Дэнни рвался к нему, как ныряльщик с глубины. Он
царапал спину о край кольца. Один снегоступ зацепился за другой. Под
лыжную маску и за воротник парки набился снег. Он копал его, вцепляясь в
холодную рыхлую массу. Казалось, снег хочет удержать мальчика, всосать
обратно, вниз, в цементное кольцо, где поджидало невидимое
с_у_щ_е_с_т_в_о_, хрустящее листвой, и оставить там. Навсегда.
Потом Дэнни очутился на свободе, лицо оказалось повернутым вверх, к
солнцу, он полз по снегу, уползал от полупогребенного цементного кольца,
хрипло хватая воздух; от пушистого снега лицо стало комически белым -
живая маска ужаса. Прихрамывая, мальчик добрался до полосы препятствий и
уселся, чтобы перевести дух и заново прикрепить снегоступы. Поправляя и
перевязывая крепления, он не сводил глаз с отверстия, которым
заканчивалась цементная труба. Он выжидал - не покажется ли оттуда
что-нибудь. Ничего не появилось, и Дэнни задышал ровнее. Что бы ни жило
там, это существо не выносило солнечного света. Его держали там взаперти и
выходить наружу оно, может быть, могло только в темноте... или когда оба
конца его круглой тюрьмы забивало снегом.
(Но сейчас я в безопасности, в безопасности и просто вернусь домой,
потому что теперь я)
Позади что-то мягко ухнуло.
Дэнни обернулся и посмотрел на отель. Но даже раньше, чем он
посмотрел,
(видишь индейца на этой картинке?)
он уже знал, что увидит - ведь мальчик понял, что это за глухой удар.
С таким звуком обваливается большой снежный пласт - соскальзывает с крыши
отеля и падает на землю.
(видишь?)
Да. Он видел. Снег обвалился с куста, подстриженного в форме собаки.
Когда Дэнни пришел сюда, это был всего лишь безвредный сугроб за пределами
площадки. Теперь из-под снега явилась собака - неуместный всплеск зелени
посреди белизны, от которой на глаза навертываются слезы. Собака служила,
словно выпрашивала конфетку или кусочек чего-нибудь съ...
