Стивен Кинг. Сияние
страница №10
... вглубь комнаты, Дэнни огляделся. Мягкийворсистый ковер приятного розового цвета. Успокаивающего. Двуспальная
кровать под белым покрывалом. Конторка
(Извольте отвечать: чем ворон похож на конторку?)
возле большого, закрытого ставнями окна. Во время сезона
какому-нибудь Заядлому Бумагомараке.
(здорово до ужаса, жаль, вас нет)
открывался прекрасный вид на горы, можно было написать про него
домой, родне.
Мальчик сделал еще шаг от двери. Там ничего не было - вообще ничего.
Просто пустая комната, холодная потому, что сегодня папа топил в восточном
крыле. Письменный стол. Шкаф, раскрытая дверца которого являла ряд
казенных вешалок того типа, что не украдешь. На столике - Библия
Гидеоновского издания. Слева от Дэнни находилась дверь в ванную, закрытая
большим, в полный рост, зеркалом. В зеркале отражался он сам с побелевшим
лицом. Дверь была приоткрыта и...
Дэнни увидел, как его двойник медленно кивает.
Да. Что бы это ни было, оно было там. Внутри. В ванной. Двойник Дэнни
двинулся вперед, словно собираясь покинуть зеркало. Он поднял руки и
прижал их к ладоням Дэнни. Потом, когда дверь ванной распахнулась настежь,
он откачнулся вниз и вбок. Дэнни заглянул внутрь.
Продолговатая, несовременная, похожая на пульмановский вагон комната.
Пол выложен крошечными кафельными шестиугольниками. В дальнем конце -
унитаз с поднятой крышкой. Справа - раковина, а над ней еще одно зеркало,
из тех, за которыми обычно скрывается аптечка. Слева - громадная ванна на
львиных лапах, занавеска душа задернута. Дэнни переступил порог и, как во
сне, пошел к ванне - им словно бы двигало что-то извне, как в одном из тех
снов, которые приносил Тони, а значит, отдернув занавеску, он может
увидеть что-нибудь приятное: что-нибудь, потерянное папой или забытое
мамой, такое, что обрадует их обоих...
И мальчик отдернул занавеску.
Женщина в ванне была мертва уже не первый день. Она вся покрылась
пятнами, полиловела, раздутый газами живот выпирал из холодной,
окаймленной льдинками, воды, как остров плоти. Блестящие, большие, похожие
на мраморные шарики глаза, вперились в Дэнни. Лиловые губы растянула
ухмылка, больше напоминающая гримасу. Груди покачивались на воде. Волосы
на лобке плыли. Руки неподвижно вцепились в насечки на краях фарфоровой
ванны, как крабьи клешни.
Дэнни завизжал. Однако с губ не сорвалось ни звука, визг рванулся
обратно, прочь и канул во тьме его нутра, как камень в колодце. Сделав
один-единственный неверный шажок назад, Дэнни услышал, как звонко
защелкали по белым кафельным шестиугольникам каблуки, и в тот же момент
обмочился.
Женщина садилась.
Она садилась, продолжая ухмыляться, не сводя с него тяжелого
каменного взгляда. Мертвые руки скребли фарфор. Груди колыхались, как
старые-престарые боксерские груши. Тихонько треснул ломающийся лед. Она не
дышала. Уже много лет это был труп.
Дэнни развернулся и побежал. Он стрелой вылетел из двери ванной,
глаза выскакивали из орбит, волосы встали дыбом, как у ежа, который
приготовился свернуться клубком
(для крокета? для роке?)
мячиком, который будет принесен в жертву; разинутый рот не исторгал
ни звука. Мальчик полным ходом подлетел к выходной двери номера 217, но та
оказалась закрыта. Он забарабанил по ней, совершенно не соображая, что
дверь не заперта и достаточно просто повернуть ручку, чтобы выбраться
наружу. Изо рта Дэнни неслись оглушительные вопли, но уловить их
человеческим ухом было невозможно. Он мог лишь барабанить в дверь и
прислушиваться, как покойница подбирается к нему - пятнистый живот, сухие
волосы, протянутые руки - нечто, волшебным образом забальзамированное и
пролежавшее здесь, в ванне, мертвым, наверное, не один год.
Дверь не откроется, нет, нет, нет.
А потом донесся голос Дика Холлоранна, так внезапно и неожиданно и
такой спокойный, что перехваченные голосовые связки малыша отпустило, и он
тихонько заплакал - не от страха, а от благословенного облегчения.
(Не думаю, что оно может причинить тебе вред... как картинки в
книжке... закрой глаза, оно исчезнет.)
Ресницы Дэнни сомкнулись. Руки сжались в кулачки. Силясь
сосредоточиться, он ссутулился.
(Здесь ничего нет, здесь ничего нет, вообще ничего нет, ЗДЕСЬ НИЧЕГО
НЕТ, НЕТ ТУТ НИЧЕГО!)
Время шло. И только мальчик начал расслабляться, только начал
понимать, что дверь, должно быть, не заперта и можно выйти, как вечно
сырые, покрытые пятнами, воняющие рыбой руки мягко сомкнулись на его шее,
неумолимо разворачивая, чтобы Дэнни взглянул в мертвое, лиловое лицо.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. "В СНЕЖНОМ ПЛЕНУ"
26. КРАЙ СНОВИДЕНИЙ
От вязания ей захотелось спать. Сегодня ее потянуло бы в сон даже от
Бартока, но из маленького проигрывателя лился не Барток, а Бах. Ее пальцы
двигались все медленнее, медленнее, и к тому времени, как сын приступил к
знакомству с давней обитательницей номера 217, Венди уснула, уронив
вязание в колени. Пряжа и спицы медленно колыхались в такт дыханию. Сон
Венди был глубоким, без видений.
Джек Торранс тоже уснул, но его сон был легким, беспокойным,
населенным видениями, которые казались слишком яркими для того, чтобы быть
просто снами. Несомненно, таких живых снов Джек никогда не видел.
Пока Джек пролистывал пачки счетов на молоко - а их, сложенных по
сто, было, похоже, несколько десятков тысяч, - голова его отяжелела. И все
же он бегло просмотрел все листки до единого, опасаясь, что, если будет
небрежен, то упустит именно ту часть "оверлукианы", без которой не создать
некую мистическую связь - ведь Джек был уверен, что это недостающее звено
где-то здесь. Он ощущал себя человеком, который в одной руке держит провод
шнур питания, а другой шарит по чужой темной комнате в поисках розетки.
Если он сумеет отыскать ее, то будет вознагражден чудесным зрелищем.
Джек объявил войну звонку Эла Шокли и его требованиям. В этом ему
помог странный случай на детской площадке. Случай этот слишком напоминал
нечто вроде нервного срыва, и Джек не сомневался - так его рассудок
восстал против высокомерного требования Эла Шокли, будь он проклят, забыть
о замысле написать книгу. Не исключено, что это означало, до какой степени
нужно задавить в Джеке уважение к себе, чтоб оно исчезло окончательно.
Книгу он напишет. Если это подразумевает разрыв с Элом Шокли, ничего не
поделаешь. Он напишет историю отеля - напишет честно, без недомолвок, а
прологом станет его галлюцинация: движущиеся кусты живой изгороди,
подстриженные в форме зверей. Название будет не вдохновенным, но
приносящим прибыль:
СТАРЫЙ КУРОРТ. ИСТОРИЯ ОТЕЛЯ "ОВЕРЛУК".
Без недомолвок, да, но и без мстительности, без попыток взять реванш
над Элом или Стюартом Уллманом или Джорджем Хэтфилдом или отцом (жалкий
хулиган и пьяница, вот кто он был), или, раз уж речь зашла об этом, еще
над кем-нибудь. Он напишет эту книгу, поскольку "Оверлук" приворожил его -
возможно ли более простое и правдивое объяснение? Он напишет ее по той
самой причине, по которой писались все великие книги, и художественные, и
публицистика: истина всегда выходит на свет божий, в итоге она всегда
выясняется. Он напишет эту книгу, поскольку чувствует: это его долг.
"Пятьсот галл. цельного молока. Сто галл. сливок. Оплач. Счет отослан
в банк. Триста пинт апельсинового сока. Оплач."
Не выпуская из рук пачки квитанций, Джек немного осел на стуле. Но он
уже не видел, что там напечатано. Зрение утратило четкость. Веки
отяжелели. От "Оверлука" мысли скользнули к отцу, тот служил санитаром в
берлинской общественной больнице. Крупный мужчина. Этот толстяк возвышался
на шесть футов и два дюйма, и Джек так с ним и не сравнялся - когда,
достигнув шести футов, он перестал расти, старика уже не было в живых.
"Коротышка поганый", - говорил он, награждая Джека любящим шлепком и
разражался смехом. Было еще два брата, оба выше отца, и Бекки - та в
неполных шесть лет была ниже Джека всего на два дюйма, и почти все время,
что они были детьми, даже выше него.
Отношения Джека с отцом напоминали медленно разворачивающийся,
обещающий стать прекрасным, цветок. Однако, когда бутон полностью
раскрылся, оказалось, что изнутри цветок сгнил. Несмотря на шлепки,
синяки, иногда - фонари под глазом, Джек сильно, не критикуя, любил этого
высокого пузатого мужчину. Пока не отпраздновал свой седьмой день
рождения.
Он не забыл бархатные летние ночи - притихший дом, старший брат,
Бретт, гуляет со своей девушкой, средний - Майкл, что-то зубрит, Бекки с
мамой в гостиной смотрят старенький капризный телевизор, а сам он сидит в
холле, притворяясь, что играет с машинками, на самом деле поджидая ту
минуту, когда тишину нарушит стук распахнувшейся двери и отец, заметив
поджидающего его Джекки, зычно приветствует мальчика. Собственный
счастливый вопль в ответ, здоровяк идет по коридору, в свете лампы сквозь
стрижку-"ежик" сияет розовая кожа. Из-за больничной белой униформы - вечно
расстегнутая, иногда измазанная кровью куртка, отвороты брюк ниспадают на
черные башмаки - при таком освещении отец всегда казался мягким
колеблющимся огромным признаком.
Он подхватывал Джекки на руки, и тот взлетал кверху с такой
горячечной скоростью, что просто чувствовал, как воздух свинцовым колпаком
давит на голову. Выше, выше, оба кричали: "Лифт! Лифт!" Бывали вечера,
когда пьяный отец не успевал железными руками вовремя остановить подъем,
тогда Джекки живым снарядом перелетал через плоскую отцовскую макушку и с
грохотом приземлялся на пол позади папаши. Но бывало и по-другому -
заходящийся смехом Джекки взлетал туда, где воздух подле отцовского лица
был насыщен сырым туманом пивного перегара, и там мальчика трясли,
переворачивали, гнули, как хохочущий тряпичный сверток, чтобы в конце
концов поставить на ноги.
Выскользнув из расслабленных пальцев, квитанции медленно покачиваясь
поплыли вниз, чтоб лениво приземлиться на пол. Сомкнутые веки, на изнанке
которых вырисовывалось объемное изображение отцовского лица, чуть
приоткрылись - и опустились вновь. Джек легонько вздрогнул. Его сознание
плыло вниз, как эти квитанции, как листья осины в листопад.
Такова была первая фаза его отношений с отцом. Она закончилась, когда
Джек понял, что и Бекки, и братья - все старше него - ненавидят
Торранса-старшего, а мать, неприметная женщина, которая редко говорила в
полный голос и все бормотала себе под нос, терпит мужа только потому, что
ее католическое воспитание подсказывает: это твой долг. В те дни Джеку не
казалось странным, что все свои споры с детьми отец выигрывает кулаками -
так же, как не казалось странным, что любовь к отцу идет рука об руку со
страхом: Джек боялся игры в "лифт", которая в любой вечер могла кончится
тем, что он упадет и разобьется; он боялся, что грубоватый, но добрый
настрой отца по выходным вдруг сменится зычным кабаньим ревом и ударами
"моей старушки правой"; а иногда, вспомнил Джек, он боялся даже того, что
во время игры на него упадет отцовская тень. К концу этой фазы он начал
замечать, что Бретт никогда не приводит домой своих подружек, а Майк с
Бекки - приятелей.
К девяти годам любовь начала скисать, как молоко - тогда трость
папаши уложила мать в больницу. С тростью он начал ходить годом раньше,
став хромым после автомобильной аварии. С тех пор он никогда с ней не
расставался - с длинной черной толстой палкой с золотым набалдашником.
Тело дремлющего Джека дернулось и съежилось от раболепного страха - оно не
забыло смертоносный свист, с которым трость рассекала воздух, и треск,
когда она тяжело врезалась в стену... или живую плоть. Мать старик избил
ни за что ни про что, внезапно и без предупреждения. Они ужинали. Трость
стояла возле отцовского стула. Был воскресный вечер, конец папиного
трехдневного уик-энда. Все выходные он, в своей неподражаемой манере,
пропьянствовал. Жареный цыпленок. Бобы. Картофельное пюре. Мать передавала
блюда. Папа во главе стола дремал - или готов был задремать - над полной
до краев тарелкой. И вдруг он полностью стряхнул сон, в глубоко
посаженных, заплывших жиром глазах сверкнуло какое-то тупое, злобное
раздражение. Взгляд перескакивал с одного домочадца на другого, на лбу
вздулась жила - что всегда было плохим признаком. Большая веснушчатая
ладонь опустилась на золоченый набалдашник трости, лаская ее. Отец сказал
что-то про кофе - Джек до сего дня не сомневался, что отец сказал "кофе".
Мама открыла рот, чтобы ответить, и тут палка со свистом рассекла воздух,
врезавшись ей в лицо. Из носа брызнула кровь. Бекки завизжала. Мамины очки
свалились в жаркое. Палка взвилась вверх и снова опустилась, на этот раз
она рассекла кожу на макушке. Мама упала на пол. Покинув свое место, отец
пошел вокруг стола туда, где на ковре, оглушенная, лежала мать. Двигаясь с
присущей толстякам гротескной быстротой и проворством, он размахивал
палкой. Глазки сверкали. Когда он заговорил с женой теми же словами,
какими обращался к детям во время подобных вспышек, челюсть у него
дрожала: "Ну. Ну, клянусь Господом. Сейчас ты получишь, что заслужила.
Проклятая тварь. Отродье. Ну-ка, получи свое". Палка поднялась и
опустилась еще семь раз, и только потом Бретт с Майком схватили его,
оттащили, вырвали из рук палку. Джек
(Джекки-малыш, он теперь стал малышом Джекки, вот сейчас - задремав
на облепленном паутиной складном стуле, бормоча, а топка за спиной ревела)
точно знал, сколько раз отец ударил, потому что каждое мягкое "бум!"
по телу матери врезалось в его память, как выбитое на камне зубилом. Семь
"бум". Ни больше, ни меньше. Мамины очки лежали в картофельном пюре. Одно
стекло треснуло и испачкалось в жарком. Глядя на это, не в силах поверить,
они с Бекки расплакались. Бретт из коридора орал отцу, что шевельнись тот,
и он убьет его. А папа вновь и вновь повторял: "Проклятая тварь. Проклятое
отродье. Отдай трость, проклятый щенок. Дай мне ее". Бретт в истерике
размахивал палкой и приговаривал: "да, да, сейчас я тебе дам, только
шевельнись, я тебе дам и еще пару раз добавлю, ох, _и _н_а_д_а_ю_ же я
тебе". Мама, шатаясь медленно поднялась на ноги, лицо уже распухало,
раздувалось, как перекачанная старая шина, из четырех или пяти ссадин шла
кровь, и она сказала ужасную вещь - из всего, что мать когда-либо
говорила, Джек запомнил слово в слово только это: "У кого газеты? Папа
хочет посмотреть комиксы. Что, дождь еще идет?" Потом она снова опустилась
на колени, на окровавленное, распухшее лицо свисали волосы. Майк звонил
врачу, что-то бормоча в трубку. Нельзя ли приехать немедленно? Мама. Нет,
он не может сказать, в чем дело. Не по телефону. Это не телефонный
разговор. Просто "приезжайте". Доктор приехал и забрал маму в больницу,
где папа проработал всю свою взрослую жизнь. Папа, отчасти протрезвев (а
может, это была тупая хитрость, как у любого загнанного в угол зверя),
сказал врачу, что мать упала с лестницы. Кровь на скатерти... он же
пытался обтереть ее милое личико. "И что, очки пролетели через всю
гостиную в столовую, чтоб совершить посадку в жаркое с пюре?" - спросил
доктор с ужасающим, издевательским сарказмом. - "Так было дело, Марк? Я
слыхал о ребятах, которые золотыми зубами ловили радиостанции и видел
мужика, который получил пулю между глаз, но сумел выжить и рассказывал об
этом, но такое для меня новость". Папа просто потряс головой - черт его
знает, должно быть, очки свалились, когда он нес ее через столовую. Дети
молчали, ошеломленные огромностью этой хладнокровной лжи. Четыре дня
спустя Бретт бросил работу на лесопилке и пошел в армию. Джек всегда
чувствовал: дело было не только во внезапной и необъяснимой трепке,
которую отец устроил за ужином, но и в том, что в больнице, держа руку
местного священника, мать подтвердила отцовскую сказочку. Исполнившись
отвращения, Бретт покинул их на милость того, что еще могло случиться. Его
убили в провинции Донг Хо в шестьдесят пятом, когда старшекурсник Джек
Торранс примкнул к активной студенческой агитации за окончание войны. На
митингах, которые посещало все больше народу, он размахивал окровавленной
рубашкой брата, но, когда говорил, перед глазами стояло не лицо Бретта, а
лицо матери - изумленное, непонимающее лицо, - и звучал ее голос: "У кого
газеты?"
Через три года, когда Джеку исполнилось двенадцать, сбежал Майк - он
отправился в нью-хемпширский университет и получил немалую стипендию
Мерита. Годом позже отец умер от внезапного обширного удара, настигшего
его, когда он готовил пациента к операции. Он рухнул на пол в
развевающемся, незастегнутом белом халате и умер, наверное, еще до того,
как ударился о черно-красный казенный больничный кафель. Через три дня
человек, властвовавший над жизнью Джекки, необъяснимый белый Бог-Призрак,
оказался под землей.
К надписи на плите, "Марк Энтони Торранс, любящий отец" Джек добавил
бы еще одну строчку: "Он знал, как играть в "лифт"."
Они получили очень большую страховку. Есть люди, собирающие страховые
полисы не менее увлеченно, чем прочие - монеты или марки; к ним-то и
относился Марк Торранс. Деньги за страховку пришли как раз тогда, когда
закончились ежемесячные полицейские штрафы и счета на спиртное. Пять лет
они были богаты. Почти богаты...
В неглубоком, беспокойном сне перед Джеком, как в зеркале, возникло
собственное лицо - свое и не свое: широко раскрытые глаза и невинно
изогнутый рот мальчика, который сидит со своими машинками в холле и ждет
папу, ждет белого призрачного бога, ждет, чтобы взлететь на лифте с
головокружительной, веселящей скоростью в солоноватый, пахнущий опилками
туман - дыхание бара, ждет, может статься, что лифт рухнет вниз и из ушей
посыплются старые колесики и пружинки, а папа будет реветь от смеха, и это
лицо
(превратилось в лицо Дэнни, так похожее на его, прежнее, только у
него были светло-голубые глаза, а у Дэнни они туманно-серые, но изгиб губ
такой же и волосы светлые, Дэнни в его кабинете, на нем спортивные
трусики, а бумаги все промокли, от них поднимается приятный слабый запах
пива... поднимающееся на крыльях дрожжей возбуждение, страшное желание
ударить, причинить боль... дыхание бара... треск кости... собственный
голос, пьяно причитающий: "Дэнни, ты в порядке, док?.. Ах ты, Боже мой,
бедная ручка..." и это лицо превратилось в)
(мамино изумленное лицо, избитое, окровавленное, оно появилось из-под
стола, мама говорила)
("...от вашего отца. Повторяю, чрезвычайно важное сообщение от вашего
отца. Пожалуйста, не меняйте настройку или немедленно настройтесь на
частоту Счастливого Джека, повторяю, немедленно настройтесь на частоту
Счастливого Часа. Повторяю...")
Медленное растворение. Бестелесные голоса доносились к нему, как эхо,
гуляющее по бесконечному туманному коридору.
(Все время что-то мешает, Томми, миленький...)
(Мидок, здесь ли ты, радость моя? Снова во сне бродила я.
Бесчеловечных чудовищ боюсь...)
(Извините, мистер Уллман, но разве это не...)
...контора - полки для скоросшивателей, большой письменный стол
Уллмана, чистая книга для регистрации забронированных номеров на следующий
год уже на месте - ничего-то он не упустит, этот Уллман - все ключи
аккуратно висят на гвоздиках
(кроме одного, какого? которого? универсала, универсала, универсала,
у кого ключ-универсал? если мы поднимемся наверх, возможно, станет ясно)
и большой трансивер на полке.
Джек со щелчком включил его. Сквозь потрескивание короткими
всплесками прорывалось вещание Американской радиокомпании. Он переключил
волну и порыскал среди обрывков музыки, новостей, разглагольствований
проповедника перед тихонько постанывающей паствой, сводок погоды. Вот и
другой голос. Джек вернулся к нему. Это был голос его отца.
"...убить его. Тебе придется убить его, Джекки, и ее тоже. Ведь
настоящий художник должен страдать. Ведь каждый убивает тех, кого любит.
Они же всегда будут что-то замышлять против тебя, будут пытаться мешать
тебе, тащить на дно. В эту самую минуту твой мальчишка там, где ему вовсе
не место. Куда посторонним вход воспрещен. Вот оно как. Проклятый щенок.
Отлупи его палкой, Джекки, мальчик мой, отходи его так, чтоб выбить из
него дух вон. Пропусти стаканчик, Джекки, и мы поиграем в лифт. А потом я
пойду с тобой, и он получит по заслугам. Я знаю, ты сможешь. Конечно,
сможешь. Ты должен убить его. Тебе придется убить его, Джекки, и ее тоже.
Потому что настоящий художник должен страдать. Потому, что каждый..."
Голос отца звучал все выше и выше, становясь нечеловеческим, сводящим
с ума, превращаясь в нечто пронзительное, назойливое, выводящее из
терпения - превращаясь в голос божества-призрака, божества-свиньи; он
несся из приемника прямо в лицо Джеку и
- НЕТ! - завопил он в ответ. - ТЫ УМЕР, ты лежишь в своей МОГИЛЕ,
тебя во мне нет, нет! - Ведь Джек вытравил из себя отца до капли и то, что
тот вернулся, прополз те две тысячи миль, которые отделяли отель от
городка в Новой Англии, где отец жил и умер, было несправедливо,
неправильно.
Он занес радио над головой и швырнул вниз. Приемник вдребезги
разлетелся на полу, усеяв его старыми колесиками и лампами, словно
какой-то безумец играл в лифт и вдруг игра пошла вкривь и вкось, от этого
голос отца исчез, остался только его собственный голос, голос Джека, голос
Джекки, который твердил в холодной реальности конторы:
- ...УМЕР, ТЫ УМЕР, ТЫ УМЕР!
Потом сверху донесся испуганный топот Венди и ее изумленный, полный
страха голос:
- Джек? ДЖЕК!
Он стоял, моргая над разбитым приемником. Теперь для связи с внешним
миром остался только снегоход в сарае. Он закрыл лицо руками, сжал виски.
Ну вот, заработал себе дополнительную головную боль.
27. КАТАТОНИЯ
Промчавшись по коридору в одних чулках, Венди сбежала с лестницы в
вестибюль, прыгая через две ступеньки. На покрытый ковром пролет, ведущий
на третий этаж, она не взглянула. А если бы взглянула, то заметила бы: на
верхней ступеньке, сунув палец в рот, неподвижно и молча стоит Дэнни. На
шее и под самым подбородком вспухли синяки.
Крики Джека прекратились, но страх Венди от этого не ослаб. Вырванная
из сна голосом Джека, звучавшим на прежней, высокой, оскорбительной ноте,
которую Венди так хорошо помнила, она все еще думала, что спит, а другой
частью рассудка понимала, что проснулась, и это пугало ее куда сильнее.
Венди на пятьдесят процентов не сомневалась, что, ворвавшись в контору,
обнаружит пьяного Джека, смущенно стоящего над распростертым телом Дэнни.
Она влетела в двери. Джек стоял там, растирая виски. Лицо было белым,
как у привидения. У ног россыпью битого стекла лежал их приемник.
- Венди? - неуверенно спросил он. - Венди?
Похоже, недоумение усилилось, и на миг Венди увидела его настоящее
лицо - лицо, которое обычно Джек так хорошо скрывал. Это было лицо
отчаянно несчастного человека, пойманного в ловушку зверя, которому не под
силу разобраться в ситуации и сдаться без потерь. Потом заработали мышцы:
они шевелились под кожей, рот безвольно дрожал, адамово яблоко подымалось
и опадало.
Смущение и удивление Венди отступили перед потрясением: Джек готов
был расплакаться. Ей приходилось видеть его плачущим, но с тех пор, как он
бросил пить, - ни разу... да и в те дни он плакал, только надравшись до
положения риз и исполнившись патетической жалости к себе. Он был жестким
парнем, натянутым, как кожа на барабане, и такая потеря контроля над собой
опять перепугала ее.
Он приблизился. На нижних веках уже набрякли слезы, голова
непроизвольно тряслась, словно тщетно пыталась прогнать эту бурю чувств,
грудь поднимали судорожные вздохи, слившиеся в мощный, мучительный всхлип.
Ноги, обутые в тапочки, споткнулись об останки радио, и Джек буквально
упал жене в объятия, та даже отшатнулась под тяжестью его тела. Ее обдало
дыхание мужа, но спиртным не пахло. Конечно, не пахло - здесь нет никакой
выпивки.
- Что случилось? - Она удерживала его, как могла. - Джек, что это?
Сперва ему удалось только всхлипнуть. Он жался к жене хватаясь за нее
так, что ей стало нечем дышать; прижимаясь лицом к плечу Венди, он тряс и
мотал головой - беспомощно, будто что-то отгоняя. Тяжелые всхлипы было
трудно унять. Джека всего трясло, под джинсами и рубашкой подергивались
мышцы.
- Джек? Что? Скажи мне, что случилось?
Наконец, всхлипы начали превращаться в слова - сперва в основном
невнятные, однако, стоило потечь слезам, как речь стала яснее.
"...сон, по-моему, это был сон, но он был таким всамделишным, я...
это моя мать сказала, что по радио будет выступать папа, и я... не знаю...
он... он велел мне... не знаю... он _о_р_а_л_ на меня... поэтому я разбил
приемник... чтоб он заткнулся. Чтоб заткнулся. Он умер. Не хочу его видеть
даже во сне. Господи, Венди, он умер. У меня такой кошмар первый раз в
жизни. Больше не хочу. Иисусе! Это было ужасно".
- Ты что, просто уснул в конторе?
- Нет... не здесь. Внизу.
Теперь он немного распрямился, прекратив давить на Венди своей
тяжестью, а непрерывное движение головы взад-вперед сначала замедлилось, а
потом прекратилось.
- Я там просматривал старые бумаги. Стул туда принес, сел. Счета на
молоко. Скучная штука. Я, наверное, просто задремал. И тут мне приснился
сон. Должно быть, я пришел сюда во сне. - Он издал тихий, дрожащий смешок
прямо ей в шею. - Тоже впервые в жизни.
- Где Дэнни, Джек?
- Не знаю. А он что, не с тобой?
- Он не ходил... с тобой вниз?
Оглянувшись, Джек прочел в лице жены такое, что его собственное лицо
напряглось.
- Ты никогда не позволишь мне забыть про это, а, Венди?
- Джек...
- Когда я буду лежать на смертном одре, ты склонишься надо мной и
скажешь: "Так тебе и надо - помнишь, как ты сломал Дэнни руку?"
- Джек!
- Что - Джек? - горячо спросил он и вскочил на ноги. - Скажешь, ты
так не думаешь? Что я поднял на него руку? Что я однажды уже поднял руку
на Дэнни и могу это сделать снова?
- Я хочу знать, где он, вот и все!
- Ну давай, обосрись, чтоб твоя хренова башка отвалилась, тогда все
будет в порядке, правда?
Она повернулась и вышла из комнаты.
На миг Джек оцепенел с облепленной кусочками битого стекла
промокашкой в руке и глядел, как Венди уходит. Потом он кинул промокашку в
корзинку для мусора, пошел следом и догнал жену возле стойки
администратора в вестибюле. Положив руки ей на плечи, он развернул Венди к
себе. Застывшее, настороженное лицо.
- Венди, прости. Расстроился из-за этого сна... Прощаешь?
- Конечно, - сказала Венди, не изменив выражения лица. Одеревеневшие
плечи выскользнули у Джека из рук. Она вышла на середину вестибюля и
крикнула:
- ЭЙ, ДОК! ТЫ ГДЕ?
Ответом было молчание. Она прошла к двустворчатой парадной двери,
открыла одну створку и вышла на расчищенную Джеком дорожку. Дорожка больше
напоминала окоп - утрамбованные сугробы, в которых Джек проложил ее,
вместе с тем, что нападало сверху, доходили Венди до плеч. Выдыхая белые
облачка пара, она еще раз позвала сына. Когда она вернулась в дом, вид у
нее сделался испуганный.
Справляясь с вызванным Венди раздражением, Джек рассудительно сказал:
- Ты _у_в_е_р_е_н_а_, что он не спит у себя в комнате?
- Говорю тебе, он где-то играл, пока я вязала. Я слышала его внизу.
- Ты что, уснула?
- А при чем тут это? Да, _Д_э_н_н_и_?
- Когда ты сейчас спускалась вниз, ты заглянула к нему в комнату?
- Я... - Она замолчала.
Он кивнул.
- Так я и думал.
Не дожидаясь Венди, Джек начал подниматься по лестнице. Она
последовала за ним чуть ли не бегом, но он прыгал через две ступеньки.
Когда он как вкопанный затормозил на площадке второго этажа, Венди чуть не
врезалась ему в спину. Он прирос к месту, глядя наверх широко открытыми
глазами.
- Что?.. - начала она и проследила его взгляд.
Дэнни все еще стоял там и сосал палец. Глаза были пустыми. Свет
установленных в холле электрических светильников безжалостно
демонстрировал отметины на горле.
- ДЭННИ! - взвизгнула она.
Крик нарушил паралич Джека и они вместе ринулись вверх по ступенькам,
туда, где стоял сын. Упав перед мальчиком на колени, Венди обхватила его.
Дэнни достаточно податливо подчинился, но не обнял ее в ответ. Будто она
держала в объятиях набитую войлоком куклу, отчего во рту сразу же появился
сладковатый привкус страха. Он сосал палец, равнодушно тараща глаза на
колодец лестничного пролета за их спинами, и все.
- Дэнни, что случилось? - спросил Джек. Он потянулся, чтобы потрогать
шею Дэнни там, где она распухла. - Кто это с тобой сде...
- НЕ СМЕЙ ЕГО ТРОГАТЬ! - прошипела Венди. Она сжала Дэнни в объятиях,
подхватила на руки и отступила на полпролета вниз, так, что сбитый с толку
Джек успел лишь выпрямиться.
- Что? Венди, какого черта ты...
- Не смей его трогать! Я убью тебя, если ты еще хоть раз протянешь к
нему лапы!
- Венди...
- Ублюдок!
Она повернулась и сбежала вниз по лестнице на второй этаж. При этом
голова Дэнни мягко покачивалась вверх-вниз. Большой палец надежно покоился
во рту. Глаза напоминали затянутые мыльной пленкой окна. У подножия
ступенек Венди свернула направо, и Джек услышал, как ее шаги удалились в
конец коридора. Хлопнула дверь их спальни. Задвинулся засов. Защелкнулся
замок. Короткая тишина. Потом тихие, невнятные причитания.
Неизвестно, как долго Джек стоял там, буквально парализованный всем,
что случилось за столь короткий отрезок времени. Сон еще не оставил его,
придавая всему легкий оттенок нереальности, будто Джек хлебнул мескаля.
Может, Венди права, он сделал Дэнни больно? Попробовал задушить сына по
требованию покойного отца? Нет. Никогда он не тронет Дэнни.
(Она упала с лестницы, доктор)
Теперь он в жизни не тронет Дэнни.
(Откуда мне было знать, что дымовая шашка бракованная?)
Никогда в жизни Джек не был намеренно жесток... трезвый.
(Не считая случая, когда ты чуть не убил Джорджа Хэтфилда)
- Нет! - выкрикнул в темноту. И с силой обрушил кулаки на ляжки -
еще, и еще, и еще.
Венди сидела на слишком туго набитом стуле у окна. Она держала Дэнни
на коленях, обнимая его, бормоча те старые как мир бессмысленные слова,
что потом никак не можешь вспомнить - неважно, как обернулось дело. Он
безвольно опустился к ней на колени, не выразив ни радости, ни протеста,
будто был бумажной куклой, повторявшей его силуэт. Когда где-то в холле
Джек выкрикнул: "Нет!", Дэнни даже не взглянул на дверь.
Путаница в мыслях у Венди немного улеглась, но за ней обнаружилось
кое-что похуже. Паника.
Несомненно, это дело рук Джека. Отрицания мужа ничего не значили для
Венди. Ей казалось вполне вероятным, что Джек во сне пытался придушить
Дэнни - так же, как разбил во сне приемник. У него какой-то нервный срыв.
Но что предпринять? Невозможно до бесконечности сидеть тут взаперти. Им
нужна будет еда.
В действительности вопрос стоял только один - его-то и задавал полный
холодности и прагматизма внутренний голос Венди, голос ее материнства,
который, будучи направлен из замкнутого круга мать-дитя вовне, к Джеку,
превратился в холодный и бесстрастный. Он спрашивал:
(Насколько он опасен?)
Джек отрицал, что это его работа. Синяки и тихая неумолимая
отъединенность Дэнни от окружающего привели его в ужас. Если это сделал
он, ответственность лежала на некой обособленной части его "я". То, что
Джек сделал это во сне ужасным, извращенным образом ободряло. Возможно,
ему можно доверить вывезти их отсюда? Увезти на равнину, подальше от
гор... После чего...
Но дальше благополучного прибытия их с Дэнни к доктору Эдмондсу в
Сайдвиндер она не умела заглянуть. Правда, особой нужды в этом не было.
Текущего кризиса было вполне достаточно, чтоб Венди не могла отвлечься.
Она причитала над Дэнни, укачивая его на груди. Касавшиеся рубашки
малыша пальцы отметили, что она сырая, однако в мозг Венди поступило лишь
беглое сообщение. Поступи информация в полном объеме, Венди могла бы
припомнить, что, когда Джек обхватил ее в конторе, всхлипывая ей в шею,
руки у него были сухими. Это могло бы дать ей передышку. Но ее мысли
по-прежнему занимало совсем иное. Следовало принять решение - можно
подходить к Джеку или нет?
На самом деле это было не бог весть какое решение. В одиночку Венди
ничего не могла сделать - даже перенести Дэнни вниз, в контору, чтоб
вызвать помощь по радио. Мальчик пережил сильнейший шок. Его следует
побыстрее увезти отсюда, пока не причинен непоправимый вред. Она
отказывалась поверить, что непоправимое уже могло случиться.
Все же Венди мучилась над этим вопросом, судорожно выискивая
альтернативы. Ей не хотелось, чтобы Дэнни опять попал в пределы
досягаемости Джека. Теперь Венди сознавала, что уже приняла одно неверное
решение, не послушавшись ни своих ощущений, ни ощущений Дэнни. Она
позволила снегу запереть их тут... ради Джека. Следующее неудачное решение
она приняла, когда отложила развод. Мысль, что она может опять ошибиться,
да так, что всю оставшуюся жизнь будет ежедневно, ежеминутно жалеть об
этом, почти парализовала ее.
Ничего огнестрельного тут не было. В кухне с магнитных планок свисали
ножи, но между ними и Венди стоял Джек.
В попытках принять верное решение, найти альтернативу, ей не пришло в
голову, как горько ироничны эти мысли: час назад она заснула с твердым
убеждением, что все нормально и скоро станет еще лучше. Теперь же она
рассматривала возможность использовать мясницкий нож против собственного
мужа, если тот попытается вмешаться в их с сыном дела.
Наконец, с Дэнни на руках, она встала. Ноги дрожали. Выход был один.
Придется смириться с тем, что Джек бодрствующий - это нормальный Джек,
который поможет увезти Дэнни в Сайдвиндер, к доктору Эдмондсу. А если Джек
попытается _н_е _т_о_л_ь_к_о_ помочь, Господи, помоги _е_м_у_.
Венди подошла к двери и отперла ее. Подвинув Дэнни повыше на плечо,
она открыла дверь и вышла в коридор.
- Джек? - нервно позвала она, но ответа не получила.
С растущим трепетом она прошла к лестничной клетке, но Джека там не
оказалось. Пока она стояла на площадке соображая, что же делать дальше,
снизу донеслось громкое, сердитое, горькое пение:
Опрокинь меня в кле-е-евер,
и давай-ка еще разок!
Звук его голоса напугал Венди еще сильнее, чем молчание, но все
равно, других вариантов не было. Она начала спускаться по лестнице.
28. ЭТО БЫЛА ОНА!
Джек стоял на лестнице, прислушиваясь к приглушенным причитаниям и
уговорам, которые неслись из-за запертой двери, и замешательство
постепенно сменилось гневом. Так ничего и не изменилось. Для Венди, во
всяком случае. Можно двадцать лет не брать в рот спиртного и все равно
видеть (ощущать) легкое движение ноздрей жены, когда та пытается различить
отправляющийся в дальние страны на поезде Джекова дыхания джин или виски.
Венди всегда была склонна признавать самое худшее: попади они с Дэнни в
аварию из-за упившегося слепого, которого перед самым столкновением хватил
удар, она отвернулась бы, негласно обвинив Джека в полученных Дэнни
увечьях.
Лицо жены, уволакивающей от него Дэнни - вот что появилось у Джека
перед глазами, и ему вдруг захотелось стереть написанный на этом лице гнев
кулаками.
Она, черт побери, не имеет никакого права!
Да, возможно, сперва так оно и было. Он пил, он вел себя ужасающе.
Сломать руку Дэнни - страшное дело! Но, раз человек меняется к лучшему, не
заслуживает ли он, чтобы рано или поздно ему предоставили кредит под его
исправление? А если кредита нет, не следует ли этому человеку оправдать
недоверие? Если отец будет постоянно обвинять дочку-девственницу в том,
что та трахается со всеми мальчишками-старшеклассниками без разбора, разве
она в итоге не утомится от этих нагоняев настолько, что начнет получать их
не зря? А если жена тайком - да не так уж и тайком - продолжает верить,
что ее муж-трезвенник пьет...
Джек поднялся, медленно сошел вниз, на площадку второго этажа, и
минутку постоял там. Из заднего кармана он вытащил платок, обтер губы и
задумался: может быть, пойти, как следует постучать в спальню, требуя,
чтоб его впустили посмотреть на сына? Она не имеет никакого права быть
такой высокомерной, черт ее возьми.
Ладно, рано или поздно ей придется выйти оттуда - если только она не
выдумала для обоих какую-нибудь диету, снимающую все проблемы. От этой
мысли губы Джека тронула довольно неприятная усмешка. Ну, пусть придет.
Придет - в свое время.
Он спустился на первый этаж, в вестибюле бесцельно постоял возле
администраторской стойки и свернул направо. Он зашел в столовую и
остановился на пороге. Прямо в глаза Джеку заблестели пустые столы под
белыми льняными скатертями, которые были аккуратно выстираны, выглажены и
закрыты чистой прозрачной клеенкой. Сейчас комната была пустынна, однако
(Обед подадут в восемь. Маски снимут в полночь. Тогда же танцы)
Джек начал пробираться между столиков, мигом позабыв, что наверху -
жена с сыном, позабыв свой сон, разбитый приемник, синяки. Он вел пальцем
по скользкому пластику, пытаясь представить себе ту августовскую жаркую
ночь сорок пятого - война выиграна, впереди простирается полное новизны,
разнообразное будущее, похожее на край сновидений. Все кольцо подъездной
дороги увешано яркими, пестрыми китайскими фонариками, из высоких окон
(сейчас занесенных снегом) льется золотисто-желтый свет. Мужчины и женщины
в маскарадных костюмах: тут - сиятельная принцесса, там - кавалер в
ботфортах. Блестящие остроты и сверкающие драгоценности. Танцы. Реки
спиртного - сначала вина и шампанского, потом, может быть, чего-нибудь
покрепче. Звук голосов все выше, выше и вот с эстрады, где сидят
музыканты, раздается веселый крик: "Маски долой! Маски долой!"
(И над всем воцарилась Красная Смерть!)
Джек обнаружил, что стоит на противоположном конце столовой, под
двустворчатыми дверями бара "Колорадо", где в ту ночь сорок пятого года
шла дармовая пьянка.
(Пузом к стойке. Пардон! Выпивка - за счет заведения.)
Он прошел в дверь и дальше, в окутывающую бар глубокую тень. Тут
случилось нечто странное. Джек уже заходил сюда раньше, а один раз - чтобы
сверить оставленный Уллманом инвентаризационный список, поэтому знал, что
в баре хоть шаром покати. Но сейчас, в смутном свете, сочившемся из
столовой (которая и сама освещалась тускло, поскольку окна загораживал
снег) ему почудилось, будто он видит заговорщически подмигивающие из-за
стойки бесконечные ряды бутылок, сифоны и даже пиво, капающее из всех трех
надраенных до блеска кранов. Да, Джек сумел даже ПОЧУВСТВОВАТЬ запах пива
- влажный дрожжевой аромат закваски, ничем не отличающийся от того
тончайшего тумана, что каждый вечер окутывал лицо его отца, когда тот
возвращался с работы домой.
С расширившимися глазами Джек пошарил по стене в поисках выключателя.
Над стойкой зажегся неяркий, интимный свет - он шел от трех колец
двадцативаттных лампочек, посаженных на люстры, имитирующие тележные
колеса.
Все полки были пусты. Там еще даже толком не скопилась пыль. Пивные
краны, как и идущие от них хромированные трубки, были сухими. Справа и
слева его окружали обитые бархатом кабинки с высокими спинками: каждую
сконструировали так, чтобы создать сидящей внутри парочке максимум
уединения. Дальше, по другую сторону красного ковра, закрывающего пол,
стояли сорок высоких табуреток. Все они были обиты кожей. На каждой
уцелело выпуклое тавро, которое некогда носила корова в стаде: "Г-Кружок",
"Д-Бар" (очень подходяще), "У-Трясун", "Лодырь Би".
Джек приблизился, легонько качнув в смущении головой: ему вспомнился
тот день на детской площадке... но что толку думать об этом? И все же он
мог поклясться, что смутно видел эти бутылки, так, как видишь темные
силуэты мебели в комнате с задернутыми шторами. Единственное, что осталось
- запах пива, но Джек знал: через определенный срок этот запах въедается
во все деревянное в любом баре на свете, и ни один из изобретенных
очистителей не в состоянии его искоренить. Но здесь запах казался
резким... чуть ли не свежим.
Усевшись на табуретку, он оперся локтями на обитый мягкой кожей край
стойки. По левую руку оказалась вазочка для арахиса - сейчас, разумеется,
пустая. Первый раз за девятнадцать месяцев Джек зашел в бар и - его
обычное везение! - тот оказался пуст, проклятый. Все равно на него мощной
мучительной волной накатила тоска по прежним временам, а страстное
физиологическое желание выпить распространилось от живота Джека к гортани,
рту и носу. Ему казалось, что по дороге оно заставляет живые ткани
съеживаться, ссыхаться и требовать чего-нибудь влажного, холодного... да
побольше.
С дикой, безумной надеждой Джек еще раз взглянул на полки, но те были
по-прежнему пусты. Он обиженно и смущенно ухмыльнулся. Пальцы, медленно
сжавшиеся в кулаки, оставили на обитой кожей стойке бара крошечные
царапины.
- Привет, Ллойд, - сказал Джек. - Сегодня вечером дела не очень-то
идут, а?
Ллойд подтвердил. Ллойд поинтересовался, что Джек будет пить.
- Честное слово, я рад, что ты спросил, - сказал Джек. - Правда, рад.
Оказывается у меня в кошельке - две двадцатки и две десятки, и я уж начал
бояться, что сидеть им там до следующего апреля. Тут ведь поблизости ни
одного "Семь-одиннадцать", можешь себе представить? А я-то думал, эти
тошниловки завелись уже и на _л_у_н_е_, мать ее так.
Ллойд выразил сочувствие.
- Ну, так вот что, - объявил Джек. - Налей-ка мне ровно двадцать
мартини. Ровно двадцать, так вот, _к_а_з_а_н_г_. По одному за каждый
месяц, что я был в завязке, и стаканчик для кайфа. Можешь это сделать, а?
Ты не слишком занят?
Ллойд сказал, что вовсе не занят.
- Молодчина. Выстроишь этих марсиан вдоль стойки, а я всех прикончу
по очереди. Бремя белого человека, Ллойд, дружище.
Ллойд повернулся к нему спиной, чтобы заняться работой. Джек полез в
карман за кошельком и вместо денег вытащил флакон экседрина. Бумажник
остался на столе в спальне, а его женушка, которая влезет и под шкуру,
выперла Джека за дверь. Неплохо, Венди. Сука поганая.
- Кажется, меня одолело легкомыслие, - сообщил Джек. - Кстати, как
там мой кредит на вашей точке?
Ллойд ответил, что с кредитом все в порядке.
- Великолепно. Ты мне нравишься, Ллойд. Остальные всегда тебе и в
подметки не годились. Будь я проклят, от Барра до Портленда (штат Мэн) ты
- лучший владелец пивнушки. Ну, к слову сказать, даже до Портленда, штат
О_р_е_г_о_н_.
За такие слова Ллойд выразил благодарность.
Сбив крышечку с флакона с экседрином, Джек вытряс пару таблеток и
закинул в рот. Рот заполнился знакомым кисловатым вкусом.
Вдруг у Джека возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдает - с
любопытством и некоторым презрением. У него за спиной не осталось ни одной
пустой кабинки - в них сидели седеющие изысканные мужчины с красивыми
молодыми девицами, и те, и другие - в маскарадных костюмах. Они с холодным
весельем наблюдали за этим печальным упражнением в искусстве драмы.
Джек крутанулся на табуретке.
Кабинки, простиравшиеся в обе стороны от дверей бара, были пусты.
Слева от Джека ряд кабинок, огибая подкову стойки, под углом поворачивал к
более широкой стене. Мягкие кожаные спинки и сиденья. Поблескивающие
темные столики "Формика", на каждом - пепельница, в каждой пепельнице -
коробок спичек, на каждом коробке в золотом листочке над изображающем
двери салуна значком отпечатано: "Бар "Колорадо".
Он повернулся обратно, с гримасой проглотив остаток растворившегося
экседрина.
- Ллойд, ты просто чудо, - сказал Джек. - Уже готово! Твоя
проворность уступает лишь одухотворенной красоте твоих неаполитанских
глаз. _С_а_л_ю_т_.
Джек задумчиво рассматривал двадцать воображаемых порций. Сверкающие
каплями влаги бокалы с мартини. В каждом - соломинка, воткнутая в пухлую
зеленую оливку. В воздухе прямо-таки висел запах джина.
- Завязка... - сказал Джек. - Был ты когда-нибудь знаком с
джентльменом, который вдруг раз - и завязал?
Ллойд позволил себе заметить, что время от времени такие джентльмены
встречаются.
- А приходилось тебе возобновлять знакомство с таким человеком после
того, как он развяжет?
Честное слово, Ллойд затруднялся припомнить.
- Стало быть, с тобой такого не бывало, - объявил Джек. Обхватив
ладонью первый бокал, он поднес кулак к раскрытому рту и вздернул кверху.
Сделав глоток, Джек выкинул воображаемый стакан через плечо. Снова
появились люди, только что с маскарада; они разглядывали его, тайком
посмеиваясь. Он ощущал их присутствие. Будь за стойкой бара вместо
дурацких пустых полок зеркало, Джек мог бы их увидеть. Ладно, пяльтесь.
Мать вашу так. Пяльтесь все, кому охота.
- Нет, не бывало, - сказал он Ллойду. - Мало кто развязывает эту
легендарную Завязку, но рассказы тех, кто оказался способен на это и
вернулся, ужасают. Когда завяжешь, кажется, что чище и светлее быть не
может - словно плывешь на повозке в десяти футах над землей, над сточными
канавами, где валяются все пьяницы со своими коричневыми пакетами, в
которых спрятан "Буревестник" или "Бурбон папаши Флэша "Лопни башка". ТЫ
удалился от всех, кто бросает на тебя мерзкие взгляды и велит либо
исправляться, либо сваливать в другой городишко. Из канавы кажется, что
лучше этой повозки ты в жизни не видел, Ллойд, мальчик мой. Все обвешано
флажками, а впереди - духовой оркестр и по три мажоретки с каждой стороны
- они размахивают жезлами, аж трусики сверкают. Мужик, готово дело - тебе
приспичило попасть туда, подальше от алкашни, которая шныряет по помойкам
за бычками - всего-то пол-дюйма от фильтра! - и тянет из жестянок
горячительное, чтоб опять забалдеть.
Джек осушил еще два воображаемых бокала и перебросил их через плечо.
Он прямо-таки слышал, как они вдребезги разлетелись на полу. И черт его
возьми, если он не начал чувствовать, что на взводе. Это все экседрин.
- Вот ты и забираешься в нее, - сказал он Ллойду, - и как же ты рад!
Господи боже мой, да я клянусь в этом. Повозка - самая большая и красивая
на параде, на улицах полно народу, все выстроились вдоль мостовой,
хлопают, подбадривают, машут, и все - в твою честь. Только алкашам,
отрубившимся в канавах, наплевать на это. Ты дружил с ними, но это
осталось позади.
Поднеся ко рту пустой кулак, Джек влил в себя еще порцию - четыре
проскочило, шестнадцать осталось. Хорошо пошло. Он чуть покачнулся на
табуретке. Пускай пялятся, если они так прикалываются. Снимайте, ребята,
останется фотка на память.
- Потом, Ллойди - мальчик мой, начинаешь кое-что понимать. Чего не
видно из канавы. Например, дно твоей повозки - просто прямые сосновые
доски, такие свежие, что еще течет смола и стоит снять ботинки, как
наберешься заноз. А еще - сидеть негде, кроме длинных скамеек без подушек
и с высокими спинками, и скамейки эти на самом-то деле церковные, а через
каждые пять футов или около того разложены сборники псалмов. И сидят в
повозке на этих скамьях, оказывается, одни только плоскогрудые "эль
бирдос" в длинных платьях с маленькими кружевными воротничками, и волосы у
них стянуты на затылке в пучок так туго, что просто слышишь, как они
пищат. Лица у всех плоские, бледные, осиянные и все они поют: "Соберемся
мы у реки, у прекрасной, прекрасной ре-е-е-ки", а перед ними играет на
органе вонючая светловолосая сука и велит петь погромче, погромче. Тут
кто-нибудь сует тебе в руки молитвенник и говорит: "Пой с нами, брат. Если
хочешь остаться на Повозке, придется петь утро, день и ночь напролет.
Особенно ночь". Тогда-то и понимаешь, что такое эта повозка на самом деле,
Ллойд. Это храм с решетками на окнах - храм для баб и тюрьма для тебя.
Он умолк. Ллойда не было. Хуже того, он тут с самого начала не
появлялся. Не появлялась и выпивка. Только люди в кабинках, люди с
бала-маскарада - Джек слышал, как они сдавленно смеются, зажимая рты
ладонями и показывая на него пальцем. В глазах искрились крохотные
жестокие огоньки.
Он снова крутанулся к ним.
- Оставьте меня...
(в покое?)
Все кабинки пустовали. Смех замер, как шорох осенних листьев. Джек
довольно долго не сводил широко раскрытых потемневших глаз с пустынного
бара. На лбу явственно пульсировала жила. Где-то в самой середине его "я"
росла холодная уверенность, уверенность в том, что он теряет рассудок. Он
почувствовал настоятельную необходимость поднять соседнюю табуретку,
перевернуть ее и пройтись по комнате мстительным смерчем. Вместо того он
снова повернулся к стойке и принялся громко распевать:
Опрокинь меня в клеееевер,
и давай-ка еще разок!
Перед ним встало лицо Дэнни - не привычное, живое и настороженное, с
сияющими широко раскрытыми глазами, а оцепеневшее, напоминающее зомби лицо
незнакомца: мутные, равнодушные глаза, рот по-младенчески сомкнут вокруг
большого пальца. Что это он сидит тут, как угрюмый подросток, и
разговаривает сам с собой, если где-то наверху его сын ведет себя как
некая принадлежность помещения с обитыми тюфяками стенами? Так, как по
словам Уолли Холлиса вел себя Вик Стэнджер, пока людям в белых халатах не
пришлось приехать и забрать его?
(Но я и пальцем его не тронул! Черт побери, нет!)
- Джек! - робкий неуверенный голос.
Он так удивился и испугался, что, поворачиваясь, чуть не упал со
стула. В самых дверях стояла Венди. У нее на руках, напоминая бледного
идиота из фильмов ужасов, лежал Дэнни. Втроем они представляли живописное
зрелище, Джек очень сильно это почувствовал - вот-вот должен был ...
