Уильям Мейкпис Теккерей. Английские юмористы XVIII века
страница №9
...беспредельное стремление кидеалу и красоте грозят нам внушить. В этом, как и во многом другом, его
рисунки сходны с лучшими романами Смоллета и Фильдинга". - Чарльз Лэмб.
"Известно, что рисунки Хогарта совершенно не похожи на всякие другие
зарисовки с подобными сюжетами, поскольку они обладают своеобразием и имеют
неповторимый характер. Может быть, стоит подумать о том, в чем состоит эта
их отличительная особенность.
Во-первых, это в самом строгом смысле _исторические_ рисунки; и если
верить Фильдингу, что его роман "Том Джонс" следует рассматривать как
эпическую поэму в прозе, потому что в ней есть закономерное развитие фабулы,
характеров, образов и чувств, то произведения Хогарта с гораздо большим
основанием могут притязать на название эпических, чем многие, которые за
последнее время без всякого на то права присвоили себе это определение.
Когда мы говорим, что Хогарт подходил к теме исторически, мы имеем в виду,
что его рисунки показывают нравы и чувства человечества в действии, а
людские характеры в различных их проявлениях. Все в его рисунках полно жизни
и движения. Не только то, что в центре внимания, всегда бывает динамично, -
он заставляет работать каждую черточку, каждый мускул; создается точное
ощущение момента, которое доведено до высшей точки, мгновенно схвачено и
навеки запечатлено на полотне. Выражение всегда схвачено en passant {На ходу
(франц.).}, в изменении или в развитии и, так сказать, выпукло... люди у
него не сливаются с фоном: даже картины на стенах обладают своеобразием. И
лица, изображенные Хогартом, по выразительности, разнообразию и
характерности, опять-таки обладают всей подлинностью и правдивостью
портретов. Он показывает крайности характера и его проявлений, причем с
идеальной правдивостью и точностью. Именно это отличает его произведения от
всех прочих произведений подобного рода, так что они равно далеки от
карикатуры и от простых натюрмортов... Его образы приближаются к самой грани
карикатуры и все же никогда (по нашему убеждению ни в одном-единственном
случае) не преступают ее". - Хэзлитт.}
Знаменитая серия картин, которая называется "Модный брак" и выставлена
сейчас в Национальной галерее в Лондоне, представляет собой самые
замечательные и талантливые Сатиры Хогарта. Тщательность и систематичность,
с каковой обоснованы моральные предпосылки этих картин, столь же
примечательны, как остроумие и искусство наблюдательного и талантливого
художника. Он берет темой сватовство молодого виконта Транжира, беспутного
сына подагрического старого Графа, к дочери богатого Олдермена. Высокомерие
и пышность проявляются во всем, что окружает Графа. Он сидит, облаченный в
золотые кружева и бархат, - разве может такой граф носить что-либо, кроме
бархата и золотых кружев? Его корона запечатлена повсюду: на скамеечке для
ног, на которой покоится одна вывернутая подагрическая ступня; на
канделябрах и зеркалах; на собаках; даже на костылях его светлости; на его
огромном, великолепном кресле и огромном балдахине, под которым он
восседает, величественно указуя на свою родословную, которая
свидетельствует, что род его произошел от чресел Вильгельма Завоевателя; а
пред ним старый Олдермен из Сити, который для такого случая нацепил шпагу и
олдерменскую цепь, а также принес целый мешок монет, закладных и
тысячефунтовых банкнот, дабы свершить предстоящую сделку. Пока управитель
(методист, а следовательно лицемер и мошенник, так как Хогарт презирал
папистов и сектантов) сводничает между стариками, дети их сидят рядом, но
при этом каждый особняком. Милорд разглядывает себя в зеркале, невеста
вертит обручальное кольцо, продев в него носовой платок, и с печальным
выражением лица слушает советника Краснобая, который выправлял бумаги.
Девица смазлива, но художник с поразительной проницательностью придал ей
сходство с отцом, и точно также в чертах молодого Виконта заметно сходство с
благородным властительным Графом. Корона ощущается во всей картине, как,
по-видимому, и в мыслях того, кто ее носит. Картины, развешанные по стенам,
- это лукавые намеки на положение жениха и невесты. Мученика ведут на
костер; Андромеду приносят в жертву; Юдифь готовится убить Олоферна. Есть и
портрет графского родоначальника (на картине это сам Граф в молодости) с
кометой над головой, знаменующей блестящее и быстротечное будущее рода. На
втором рисунке старый лорд, по-видимому, уже умер, потому что графская
корона теперь над постелью и туалетным зеркалом миледи, а сама она сидит и
слушает коварного советника Краснобая, чей портрет висит у нее в комнате,
тогда как сам советник непринужденно развалился на софе рядом с нею, -
видимо, он друг дома и доверенный хозяйки. Милорда нет, он развлекается
где-то на стороне, а когда вернется, пресыщенный и пьяный, из "Розы", то
застанет свою зевающую жену в гостиной - партия в вист окончена, а в окно
уже льется дневной свет; иногда супруг развлекается в самой что ни на есть
дурной компании, а жена его сидит дома, слушая иностранных певцов, или
транжирит деньги на аукционах, или, хуже того, ищет развлечений на
маскарадах. Печальный конец известен заранее. Милорд бросается на советника,
который убивает его и пытается скрыться, но его арестовывают. Миледи
поневоле возвращается к Олдермену и падает в обморок, читая предсмертную
речь советника Краснобая в Тайберне, где упомянутого советника казнили за
то, что он отправил его светлость на тот свет. Мораль: не слушай коварных
краснобаев; не выходи замуж за человека, польстившись на его знатность, не
женись на женщине, польстившись на ее деньги; не ходи на дурацкие аукционы и
балы-маскарады без ведома мужа; не заводи на стороне порочных приятелей, не
пренебрегай женой, иначе тебя проткнут насквозь, и тогда конец всему, позор
и Тайберн, Все люди шалят, и за это злой дядя посадит их в мешок. В "Карьере
мота" распутная жизнь приводит к столь же прискорбному концу. Мот вступает
во владение богатством отца-скряги; повеса окружен льстецами и тратит
состояние на самых порочных приятелей; его ждут судебные исполнители,
игорный дом и, в конце концов, Бедлам. В знаменитой серии "Прилежание и
леность" мораль выражена столь же ясно. Белокурый Фрэнк Умник с улыбкой
прилежно трудится, а негодный Том Бездельник хранит над ткацким станком.
Фрэнк читает поучительные баллады об Уиттингтоне и "Лондонского
подмастерья", а дрянной Том Бездельник предпочитает "Молль Флендерс" и
хлещет пиво. В воскресенье Фрэнк идет в церковь и райским голосом поет с
хоров гимны, а Том валяется возле церкви на могильной плите и играет в
монетку с уличными бродягами, за что церковный сторож по заслугам лупит его
палкой. Фрэнка назначают мастером на фабрике, а Тома отдают в матросы. Фрэнк
становится компаньоном хозяина, женится на хозяйской дочке, посылает объедки
бедным и, в ночной рубашке и колпаке, вместе с любезной миссис Умницей,
слушает свадебную музыку оркестрантов в Сити и концерт, исполняемый на
костях и кухонных ножах, а бездельник Том, вернувшись из плаванья, дрожит на
чердаке, боясь, как бы его не пришли арестовать за то, что он лазил по
карманам. Почтенный Фрэнсис Умник, эсквайр, становится шерифом Лондона и
присутствует на самых великолепных обедах, какие только возможно устроить за
деньги и переварить олдермену; а беднягу Тома накрыли в ночном погребке
вместе с презренным одноглазым сообщником, который научил его играть в
монетку в то роковое воскресенье. Что же происходит дальше? Том предстает
перед судьей в лице олдермена Умника, который проливает слезу, узнав своего
брата-подмастерья, но одноглазый приятель Тома выдает его, и секретарь
выписывает бедному бродяге билет в Ньюгетскую тюрьму. И вот финал. Тома
отправляют в Тайберн на тележке, везущей его гроб; а достопочтенный Фрэнсис
Умник, лорд-мэр Лондона, едет в свой дворец в раззолоченной карете с
четырьмя лакеями на запятках и телохранителем, причем лондонские гильдии
проходят перед ним величественной процессией, а городское ополчение -палит
из ружей и напивается в его честь; и - о великое счастье и ликование,
венчающее все, - его величество король взирает на героя с балкона своего
монаршего дворца, украсив лентой грудь, при звезде и при королеве, на углу
улицы, близ собора св. Павла, где ныне магазин игрушек.
Как переменились времена! Новая почта, заведение далеко не бесполезное,
стоит теперь на том месте, где на рисунке изображен эшафот и подвыпивший
ополченец, который ухватился за столб, чтобы не упасть, причем парик у него
съехал на один глаз, а на галерее подмастерье пытается поцеловать
хорошенькую девушку. Исчезли с лица земли и подмастерье и девушка! Исчез
подвыпивший ополченец в парике и с патронташем! На месте, где Том Бездельник
(которого мне от души жаль) покинул сей порочный мир и где вы видите палача,
который курит трубку, прислонившись к виселице и глядя вдаль, на холмы
Хэрроу или Хэмпстеда, теперь великолепная мраморная арка, огромный
современный город - чистое, полное свежего воздуха, пестрое полотно, - где
так и кишат няньки с детьми, обитель богатства и комфорта, здесь возвышается
элегантная, процветающая, изысканная Тайберния, самый респектабельный уголок
на всей земле!
На последнем листе серии про лондонских подмастерий, где запечатлен
апофеоз достопочтенного Фрэнсиса Умника, в углу простого, бесхитростного
рисунка изображен оборванец, предлагающий купить листок, на котором,
очевидно, напечатано сообщение, что появился призрак Тома Бездельника,
казненного в Тайберне. Если бы призрак Тома мог появиться в 1847, а не в
1747 году, какие перемены увидел бы с удивлением этот беглый преступник! По
той самой дороге, по которой обычно ездил палач да дважды в неделю -
оксфордская почтовая карета, теперь каждый день проезжает десять тысяч
экипажей; а за другой дорогой, по которой Дик Терпин бежал в Виндзор и
сквайр Вестерн прибыл в Лондон, чтобы поселиться на окраине, в "Геркулесовых
столбах", как теперь бурлит цивилизация и торжествует порядок! Какие полчища
джентльменов с зонтиками поспешают в банки, конторы и присутствия! Какие
армии нянек и младенцев, какие мирные процессии полисменов, какие легкие
пролетки, ярко раскрашенные кареты, что за рои деловитых подмастерий и
ремесленников на крышах омнибусов кишат здесь ежедневно и ежечасно! Со
времен Тома Бездельника все изменилось до неузнаваемости, многие обычаи,
которыми в его дни восхищались, теперь не в чести. Собратья бедняги Тома
теперь встречают больше жалости, доброты и снисхождения, чем в те
бесхитростные времена, когда Фильдинг его повесил, а Хогарт его изобразил.
Для историка эти восхитительные работы просто бесценны, ибо они полно и
правдиво отражают нравы и даже мысли людей минувшего века. Мы смотрим на
них, и перед нашими глазами предстает Англия, какой она была сто лет назад,
- пэр у себя в гостиной, светская дама в своем будуаре среди
певцов-иностранцев, а вокруг полно всяких безделушек, которые были тогда в
моде; церковь с ее причудливой, витиеватой архитектурой и поющие прихожане;
священник в огромном парике и церковный сторож с палкой; все они перед нами,
и правдивость этих картин не вызывает сомнений. Мы видим лорд-мэра за
торжественным обедом; мотов, которые пьют и развлекаются в веселом доме;
бедную девушку, которая теребит пеньку в Брайдуэлле; видим, как вор делит
добычу со своими сообщниками и пьет пунш в погребке, открытом всю ночь, и
как он кончает свой путь на виселице. Мы можем положиться на совершенную
точность этих странных и разнообразных портретов людей давно ушедшего
поколения: мы видим одного из членов парламента Уолпола, которого чествуют
после избрания, его приверженцы празднуют это событие и наперебой пьют за
Претендента; мы видим гренадеров и городских ополченцев, шагающих навстречу
врагу; и перед нами, со шпагами и кремневыми ружьями, в шляпах, на которых
вышита белая ганноверская лошадь, те самые люди, которые бежали вместе с
Джонни Коупом и которые победили при Каллодене. Йоркширский дилижанс
въезжает во двор гостиницы; сельский священник в сапогах, белом воротнике и
коротком облачении рысью едет в город, и кажется, что это сам пастор Адаме
со своими проповедями в кармане. "Солсберийская муха" отправляется из
старого "Ангела" - видно, как пассажиры садятся в большой, тяжелый экипаж,
поднимаясь по деревянным ступенькам, и шляпы их прихвачены платками под
подбородками, а под мышкой у каждого шпага, кинжал и оплетенная бутыль;
хозяйка - вся красная от вина, которое выпила у себя же в буфете, - дергает
колокольчик, горбатый форейтор, который мог бы скакать впереди кареты Хамфри
Клинкера, просит на чаек; скупец ворчит, что счет слишком велик. Джек из
"Центуриона" лежит на крыше неуклюжего экипажа, а рядом с ним солдат - это
мог бы быть Джек Хэтчуэй Смоллета, он похож на Лисмахаго. Вы видите ярмарку
в пригороде и труппу бродячих актеров; хорошенькая молочница распевает под
окнами разъяренного французамузыканта: именно такую девушку Стиль
очаровательно описал в "Страже", за несколько лет до того, поющую под окном
мистера Айронсайда на Шэр-лейн свой милый гимн майскому утру. Вы видите
аристократов и шулеров, они кричат и заключают пари перед площадкой, где
устраиваются петушиные бои; видите Гаррика, загримированного для "Короля
Ричарда"; Макхита и Полли в одеждах, в которых они пленяли наших предков в
те времена, когда аристократы с голубыми лентами сидели на сцене и слушали
их восхитительную музыку. Видите оборванных французских солдат в белых
мундирах и с кокардами у ворот Кале; вполне возможно, что они из того самого
полка, в который поступил наш друг Родерик Рэндом перед тем, как его спас
его хранитель мсье де Стран, с которым он сражался в знаменитый день битвы
при Деттингене. Вы видите судей во время заседания; публику, смеющуюся на
площадке для петушиных боев; студента в оксфордском театре; горожанина,
который вышел прогуляться по предместью; вы видите боксера Брафтона, убийцу
Сару Малькольм, предателя Саймона Ловета, демагога Джона Уилкса, который
искоса смотрит на вас взглядом, вошедшим в историю, видите это лицо,
которое, как оно ни было безобразно, он, по его словам, мог сделать не менее
привлекательным для женщин, чем первый красавец в городе. Все эти сцены и
люди перед вами. Взглянув на ворота Сент-Джеймского дворца, изображенные
Хогартом в "Карьере мота", вы можете наполнить улицы, почти не изменившиеся
за эти сто лет, раззолоченными каретами и бесчисленными портшезами, в
которых носильщики доставляли ваших предков на прием к королеве Каролине
более ста лет назад.
Каков же он был, человек *, создавший все эти портреты, - такие разные,
такие верные и великолепные? В Национальной галерее в Лондоне многие из нас
видели лучшие, совершеннейшие серии его комических рисунков, а также
изображение собственной его честной физиономии, где с полотна блестят его
яркие голубые глаза, как бы возрождая тот острый и смелый взгляд, которым
Уильям Хогарт смотрел на мир. Не было на свете человека, менее похожего на
героя; вы видите его перед собой и легко можете представить себе, каков он
был, - веселый честный лондонец, крепкий и здоровый; сердечный, откровенный
человек, который любит посмеяться **, любит друзей, любит выпить стакан
вина, поесть ростбифа, какой готовили в старой Англии, и питает вполне
плебейское презрение к французским лягушкам, ко всяким мусью и вообще к
деревянным башмакам, к иностранным скрипачам, иностранным певцам и прежде
всего к иностранным художникам, которых он, как это ни смешно, в грош не
ставил.
{* Хогарт был внуком йомена из Уэстморленда. Его отец переселился в
Лондон, где работал школьным учителем и заодно пописывал. Уильям родился в
1698 году (насколько это нам теперь известно) в приходе Сент-Мартин в
Ладгете. Еще ребенком он был отдан в ученики к граверу, который резал по
металлу гербы. Приводим отрывки из его "Рассказов о себе" (издание 1833 г.).
"Так как у меня от природы были способности и любовь к рисованию,
зрелища всякого рода приносили мне в детстве необычайное удовольствие;
склонность к подражанию, свойственная всем детям, была во мне особенно
развита. От игр меня отвлекла возможность бывать у художника, жившего по
соседству; и я при всяком случае что-нибудь рисовал. Я познакомился с
человеком, занимавшимся этим делом, и вскоре научился совершенно правильно
выписывать всю азбуку. Мои ученические упражнения были замечательны скорее
орнаментом, их украшавшим, чем содержанием. В содержании, как я скоро
обнаружил, тупицы с лучшей чем у меня памятью могли намного меня превзойти;
но в рисовании я не имел себе равных...
Мне казалось еще менее вероятным, что, идя обычным путем и копируя
старые рисунки, я когда-нибудь научусь делать новью, о чем я мечтал больше
всего на свете. Поэтому я развивал в себе своего рода техническую память, и
повторяя в уме части, из которых состоят предметы, постепенно научился
сочетать их и зарисовывать карандашом. Таким образом, при всех невыгодах,
которые проистекали из упомянутых мною обстоятельств, я имел над своими
соперниками одно существенное преимущество, а именно - привычку, которую я
тем самым рано приобрел, удерживать перед умственным взором, а не
бесстрастно копировать на месте то, что я хотел изобразить.
Как только у меня появилась возможность распоряжаться своим временем, я
решил заняться гравированием на меди. По этой части я сразу нашел работу, и
в скором времени фронтисписы к книгам, например, гравюры к "Гудибрасу" в
двенадцатую долю листа, обратили на меня внимание публики. Но племя
книготорговцев осталось таким же, как во времена моего отца... и я решил
издаваться за собственный счет. Но тут мне опять-таки пришлось столкнуться с
монополией торговцев гравюрами, столь же низменных и опасных для
неискушенного человека, ибо едва появилась первая моя работа под названием
"Вкусы города", где я высмеял царящую вокруг, глупость, как я увидел ее
копии в лавке гравюр, предлагаемые за полцены, тогда как подлинные оттиски
мне вернули обратно, и я вынужден был продать оригинал за ту цену, которую
эти разбойники соблаговолили назначить, так как продать ее можно было только
через их лавки. Вследствие этого, а также в силу других обстоятельств вплоть
до тридцати лет я едва зарабатывал гравированием себе на хлеб; _но даже
тогда я был аккуратен во всех платежах_.
Потом я женился и..."
(Но здесь Уильям несколько опережает события. Он "тайно обвенчался" 23
марта 1729 г. с Джейн, дочерью сэра Джеймса Торнхилла, главного придворного
живописца. Некоторое время сердце сэра Джеймса и его кошелек оставались
закрыты, но "вскоре и то и другое щедро раскрылось перед молодой четой". -
Николс и Стивенс, "Творчество Хогарта", т. I, стр. 44.)
"...начал рисовать небольшие жанровые картинки высотой от двенадцати до
пятнадцати дюймов. Это было ново и несколько лот имело успех".
(Примерно в это время Хогарт снял на лето дом в Саут-Ламбете и
занимался различными работами, "украшая Спринг-Гарденс в Воксхолле", и тому
подобное. В 1731 году он выпустил сатирическую гравюру, направленную против
Попа, основываясь на широко известном обвинении, что Поп высмеял герцога
Чандосского под именем Тимона в своей поэме о Вкусе. На гравюре был
изображен Берлингтон-Хаус, который Поп белит, причел! забрызгивает карету
герцога Чандосского. Поп ничего не ответил и никогда ни словом не обмолвился
о Хогарте.)
"Прежде чем я сделал что-либо значительное на этом пути, я питал
некоторые надежды преуспеть в том, что в книгах рекламируется как "Великий
стиль исторической живописи", и, не сделав еще ни одного мазка в этом
великом жанре, я бросил мелкие портреты и мелкие жанровые картинки и,
посмеиваясь над собственным рвением, взялся за исторические сюжеты, после
чего над огромной лестницей больницы святого Варфоломея изобразил два
библейских сюжета: "Купальню в Вифезде" и "Доброго самаритянина" с фигурами
высотой в семь футов... Но так как религия, которая в других странах
всячески поддерживает этот стиль, в Англии его отвергла, я не захотел
скатиться до роли _портретиста-ремесленника_ и, все еще мечтая быть
неповторимым, оставил всякие надежды извлечь что-либо из этого источника и
снова обратился к изображению быта простых людей.
Что же до портретной живописи, это главный жанр, с помощью которого
художник может обеспечить себе сносное существование, и единственный,
благодаря которому человек, любящий деньги, может нажить состояние, а
обладающий очень небольшими способностями - достичь большого успеха, так как
ловкость и изворотливость торговца тут бесконечно полезней, чем талант
художника. В той манере, в которой теперешние английские знаменитости его
развивают, он тоже превращается в натюрморт".
"Должен признаться, что я испытывал сильное отвращение к потоку
глупостей и славословий (речь идет об успехе Ванлоо, который приезжал в
Англию в 1737 г.) и решил попытаться всеми доступными мне средствами
запрудить этот поток и, _противодействуя ему, покончить с ним совершенно_. Я
смеялся над потугами этих шарлатанов от живописи, высмеивал их поделки,
слабые и достойные презрения, и утверждал, что не надо ни вкуса, ни таланта,
чтобы превзойти их самые знаменитые творения. Это мое вмешательство было
встречено с немалой враждебностью, потому что, как заявили мне мои
противники, мои рисунки сделаны в совсем иной манере. Вы, добавили они, с
таким презрением отзываетесь о портретной живописи; если это столь легкое
дело, почему вы не докажете это всем, сами написав портрет? Под влиянием
этих разговоров, я в один прекрасный день поставил в Академии на
Сент-Мартин-лейн такой вопрос: допустим, кто-нибудь в наше время нарисует
портрет так же хорошо, как Ван-Дейк, станут ли на этот портрет смотреть,
признают ли его достоинства и получит ли художник заслуженное вознаграждение
и славу?
Вместо ответа меня спросили, могу ли я написать такой портрет. И я, не
кривя душой, ответил, что, конечно, да...
О могучем таланте, который, как считалось, необходим для живописи, я
был не весьма высокого мнения".
Теперь послушаем, что он говорит об Академии:
"Чтобы насолить всем трем великим сословиям нашей империи, глупо, на
мой взгляд, заставлять два или три десятка студентов срисовывать человека
или лошадь; но настоящая причина в том, что некоторые пролазы, имеющие
доступ к высокопоставленным лицам, хотят таким образом приобрести
превосходство над своими собратьями, заполучить хорошие места и жалование,
как во Франции, за то, что они будут говорить юноше, что рука или нога - на
его рисунке получилась слишком длинной или слишком короткой...
Франция, всегда по-обезьяньи подражавшая величию других народов, сама
обрела пустое великолепие, достаточное, чтобы ослепить глаза соседним
державам и выкачать из нашей страны побольше денег...
Но вернемся к нашей Королевской Академии; говорят, что главная ее
задача - посылать молодых людей за границу изучать античные статуи, ибо
такое изучение иногда может усовершенствовать возвышенный гений, хоть и не
способно его породить; и какова бы ни была причина, это путешествие в
Италию, в тех случаях, которые мне довелось наблюдать, только удаляло
ученика от натуры и побуждало его рисовать мраморные статуи, причем он
пользовался великими произведениями древности, как трус, который надевает
доспехи Александра; ибо, имея подобные претензии и подобное тщеславие, этот
художник мнит, что его станут превозносить как второго Рафаэля из Урбино".
А вот что он говорит о своей "Сигизмунде":
"Поскольку самыми яростными и ядовитыми нападками "Сигизмунду" осыпала
банда негодяев, с которыми я всегда воюю и горжусь этим, - я имею в виду
истолкователей тайн старых мастеров, - некоторые люди говорили мне, что они
недостойны моего внимания. Это справедливо по отношению к ним самим, но,
имея доступ к лицам высокопоставленным, которым не менее приятно, когда их
обманывают, как и этим _торговцам_ обманывать их, они способны наделать
серьезных пакостей нынешнему художнику. Сколь бы ни был презренен торговец
ядом, его снадобье губительно; мне его действие причинило довольно
неприятностей. Злобность распространяется столь стремительно, что пришла
пора каждой мелкой сошке в нашей профессии подать голос!"
Далее следует своеобразное изложение его ссоры с Уилксом и Черчиллем.
"Застой в делах побудил меня приняться за что-нибудь своевременно, дабы
наверстать упущенное и заполнить брешь в моем бюджете. Так появилась моя
гравюра "Четыре времени суток" на тему, которая имела своей целью
восстановить мир и единодушие и выставила противников этих гуманных целей в
таком свете, что те, которые пытались разжечь недовольство в душах людей,
оскорбились. Один из них, пользующийся наибольшей печальной известностью, до
сих пор называвший себя моим другом и льстивший мне, напал на меня в
"Северном британце" в таком недостойном и злобном тоне, что сам он, под
нажимом своих лучших друзей, должен был прибегнуть к жалкому оправданию и
заявить, что был пьян, когда писал это...
Нарисовав портрет этого знаменитого патриота, который я постарался
сделать как можно более похожим и снабдил некоторыми чертами, отражающими
его взгляды, я заставил его как нельзя лучше служить моим целям. Всякому
бросалось в глаза, как он смешон! Брут! Спаситель народа с этакой рожей -
это получился столь явный фарс, что он не только вызвал немало смеха у
зрителей, но сильно уязвил его самого и его приверженцев...
Черчилль, льстивый подпевала Уилкса, переложил пасквиль из "Северного
британца" на стихи, сочинив "Послание к Хогарту"; но так как клевета
осталась прежней, разве что приняв чуть более возвышенную поэтическую форму,
которая выеденного яйца не стоит, это не произвело впечатления... Однако
поскольку у меня под рукой оказалась старая незаконченная гравюра, на
которой были только фон и собака, я стал раздумывать, как бы мне
использовать эту свою работу, и живо изобразил мэтра Черчилля в обличье
медведя. Удовлетворение и прибыль, которые я извлек из этих двух гравюр, да
изредка прогулки верхом настолько поправили мое здоровье, что большего в
моем возрасте и желать нечего".
** "Когда-то, еще в молодости, Хогарту позировал некий аристократ, на
редкость противный и уродливый. Портрет был выполнен с искусством, делавшим
честь способностям художника; но сходство было строжайше соблюдено, и Хогарт
даже не подумал хоть немного польстить оригиналу. Пэр, охваченный
отвращением к этому своему двойнику, не собирался уплатить за портрет,
который мог только вызывать у него досаду своим уродством. Выждав некоторое
время, художник обратился к нему с просьбой уплатить за работу; после этого
он обращался с той же просьбой еще не раз (в то время у него не было
надобности в банкире), но без успеха. Наконец художник прибег к крайнему
средству... Суть была изложена в записке:
"Мистер Хогарт свидетельствует свое уважение лорду... Убедившись, что
он не намерен забрать картину, написанную для него, мистер Хогарт снова
напоминает, что он настоятельно нуждается в деньгах. Поэтому, если его
светлость не пришлет деньги в течение трех дней, портрет будет передан, с
добавлением хвоста и некоторых других мелких придатков, мистеру Хейру,
владельцу известного зверинца; мистер Хогарт предварительно договорился с
упомянутым джентльменом и обещал отдать картину, которая будет выставлена в
случае отказа его светлости".
Этот намек возымел желаемое действие". - Николс и Стивенс, "Творчество
Хогарта", т. I, стр. 25.}
До чего же, наверное, забавно было слышать, как он обрушивался на
Корреджо и Каррачи, видеть, как он бьет кулаком по столу, щелкает пальцами и
говорит: "Черт бы побрал исторических живописцев. Ей-богу, перед вами
человек, который за сотню фунтов переплюнет любого из них. "Сигизмунда"
Корреджо! Да вы поглядите на "Сигизмунду" Билла Хогарта; поглядите на мою
роспись алтаря церкви святой Марии Редклиффской в Бристоле; посмотрите на
моего "Павла перед Феликсом" и вы сами убедитесь, что я лучше любого из них"
*.
{* "Сам Гаррик не был так падок на лесть, как он. Одно слово похвалы
"Сигизмунде" могло исторгнуть у нашего художника пробный или даже авторский
оттиск..."
"Нижеследующая история о нашем художнике, подлинность которой
удостоверена (про этот случай рассказал покойный мистер Белчер, член
Королевского общества и известный хирург), также свидетельствует, насколько
легче заметить неуместную или неумеренную лесть по отношению к другим, чем к
самим себе. Однажды, когда Хогарт обедал со знаменитым Чеселденом и еще
несколькими знакомыми, ему сказали, что мистер Джон Фрик, хирург больницы
святого Варфоломея, несколько дней назад в кофейне Дика уверял, что Грин
такой же блестящий мастер композиции, как Гендель. "Однако этот Фрик, -
заметил Хогарт, - всегда безумно бросается словами. Гендель - исполин в
музыке; а Грин - всего только дамский композитор". - "Да, - продолжал тот,
кто рассказал об этом нашему художнику, - но в то же время мистер Фрик
заявил, что вы превосходный портретист, не уступающий Ван-Дейку". - "Вот тут
он прав, - заметил Хогарт, - черт возьми, так оно и есть, дайте мне только
срок и возможность выбрать натуру". - Николс и Стивенс, "Творчество
Хогарта", т. I, стр. 2S6, 237.}
Потомки не вполне согласились с мнением честного Хогарта относительно
его талантов в сфере возвышенного. Хотя Свифт "всех этих тонкостей не знал",
потомки не разделили презрение настоятеля к Генделю; мир разобрался в
тонкостях, он искренне восторгался и восхищался Хогартом, но не как
художником, писавшим картины на библейские сюжеты, и не как соперником
Корреджо. Наша любовь к нему, а также нравственная ценность его произведений
и их юмор, равно как и наше восхищение многочисленными достоинствами его
картин ничуть не становятся меньше, если мы не забываем, что он до
последнего своего дня был уверен, будто весь мир в заговоре против него и не
желает признать его талант исторического живописца и что шайка наемных
бандитов, как он их называл, старается унизить его гений. Говорят, Листон
твердо верил, что он великий непризнанный трагический актер; говорят, каждый
из нас в душе уверен или хотел бы уверить других, будто он обладает чем-то,
чего у него на самом деле нет. Одним из самых главных "бандитов" Хогарт
называет Уилкса, обрушившегося на него в "Северном британце", вторым -
Черчилля, который облек нападки на "Северного британца" в стихотворную форму
и напечатал "Послание к Хогарту". Хогарт ответил карикатурой на Уилкса, на
которой мы и сейчас можем видеть этого патриота с сатанинской улыбкой и
взглядом, а также карикатурой на Черчилля, где он изображен медведем с
посохом, на котором ясно можно прочесть: "Ложь первая, ложь вторая... ложь
десятая". Сатира честного Хогарта всегда недвусмысленна: если он рисует
человека с перерезанным горлом, то голова у этого человека почти напрочь
отделена от туловища; и он постарался сделать то же самое со своими
противниками в этой мелкой ссоре. "У меня под рукой оказалась старая
незаконченная гравюра, - пишет он, - на которой были только фон и собака, я
стал раздумывать, как бы мне использовать эту свою работу, и живо изобразил
мэтра Черчилля в обличье медведя; удовлетворение и прибыль, которые я извлек
из этих двух гравюр, да изредка прогулки верхом настолько поправили мое
здоровье, что большего в моем возрасте и желать нечего".
Свою причудливую книжечку различных историй он заканчивает так: "До
последнего времени я жил в свое удовольствие и, надеюсь, ни в коей мере не
причинил зла кому-либо другому. Я могу с уверенностью сказать, что по мере
своих возможностей делал окружающим добро, и самый лютый мой враг не может
утверждать, что я когда-либо намеренно причинял зло. А что будет дальше, бог
весть".
Сохранилось забавное описание увеселительной прогулки, предпринятой
Хогартом вместе с четырьмя друзьями; они отправились в путь, подобно
знаменитому мистеру Пиквику и его спутникам, но ровно за сто лет до этих
литературных героев; они посетили Грейвзенд, Рочестер, Ширнесс и их
окрестности *. Один из них записывал все события, а Хогарт и его
собрат-художник делали зарисовки. Эта книга интересна для нас главным
образом тем, что показывает городскую жизнь в те времена, а также отражает
грубоватое, радостное веселье не только наших пятерых друзей, но тысяч их
веселых современников. Хогарт и его друзья, выехав с песней из харчевни
"Герб Бедфорда" в Ковент-Гардене, отправились водой в Биллингсгет,
обмениваясь любезностями с лодочниками, пока плыли вниз по реке. В
Биллингсгете Хогарт нарисовал "карикатуру" на веселого носильщика по
прозвищу Герцог Падлдок, который охотно развлек компанию местным юмором.
Отсюда они наняли отдельную лодку до Грейвзенда; для них постелили соломы,
чтобы было на чем лежать, и соорудили парусиновый навес, после чего они
пустились ночью вниз по реке, спали, а потом весело пели хором.
{* Он совершил эту поездку в 1732 году в обществе Джона Торнхилла (сына
сэра Джеймса), живописца Скотта, Тотхолла и Форреста.}
Они прибыли в Грейвзенд в шесть часов утра, умылись и отдали попудрить
парики. Потом отправились пешком дальше в Рочестер и выпили по дороге три
жбана пива. В час они пообедали и выпили отличного портвейна и еще немало
пива, а потом Хогарт и Скотт играли в "классы" в ратуше. По-видимому,
ночевали они чуть ли не все в одной комнате и, по словам их летописца,
проснулись в семь часов и стали рассказывать друг другу свои сны.
Сохранились зарисовки Хогарта, изображающие события этой увеселительной
прогулки. Мы видим крепыша-художника, растянувшегося на борту лодки в
Грейвзенде; на одном из рисунков изображена вся компания в домике рыбака,
где они останавливались на ночлег. Один в ночном колпаке бреется; другого
бреет рыбак; третий, прикрыв лысину платком, завтракает; а Хогарт
зарисовывает все это.
Мы читаем о том, как они ночью вернулись домой, к друзьям, пьяные, по
своему обыкновению, выпили несколько чаш доброго пунша и весело распевали
хором.
Ни дать, ни взять шумная компания раскутившихся торговцев. Таковы были
привычки и развлечения Хогарта, весьма вероятно, характерные для его
времени, для людей не слишком утонченных, но честных и веселых. Он
заправский лондонец с привычками, пристрастиями и представлением об
удовольствиях, как у истого Джона Буля *.
{* Доктор Джонсон сочинил на смерть бедняги Хогарта четыре строчки,
которые были равно правдивы и приятны; не знаю, почему предпочтение было
отдано четверостишию Гаррика:
Рука застыла посредине
Работы. Пуст его мольберт,
И очи не прочтут отныне
Разгадки душ в загадках лет.
"Среди многих других любезностей, которые мистер Хогарт оказал мне в то
время, когда я была еще слишком молода, чтобы должным образом их
почувствовать, он очень серьезно старался, чтобы я поближе познакомилась с
доктором Джонсоном и, если возможно, приобрела дружбу этого человека,
общение с которым, в сравнении с другими людьми, как он выразился, было все
равно что картины Тициана в сравнении с Хадсоном. "Но никому не говорите,
что я это сказал (продолжал он), потому что, знаете, я воюю со знатоками;
поскольку я ненавижу _их_, они воображают, будто я ненавижу _Тициана_ - и
пускай!.." Однажды, когда они с моим отцом говорили о докторе Джонсоне,
Хогарт сказал: "Этот человек не удовлетворяется одной верой в Библию; но он
справедливо решил, думается мне, не верить ничему, _кроме_ Библии. И хотя
Джонсон так мудр (добавил он), он больше похож на царя Давида, чем на
Соломона, ибо слишком поспешно заключает, _что всякий человек лжив_". -
Миссис Пьоцци.}
Хогарт умер 26 октября 1764 года. За день до смерти его перевезли из
его виллы в Чизике в Лестер-Филдз; Он был очень слаб, но все же удивительно
бодр духом. Он только что получил любезное письмо от Фрэнклина. Похоронен он
в Чизике.
О жизни Смоллета и о людях, его окружавших, интересные сведения
сообщает нам сам автор великолепного "Хамфри Клинкера" в этом своем
забавнейшем из романов *.
{*
"Сэру Уоткину Филипсу, баронету, в колледж Иисуса, Оксфорд.
Дорогой Филипс! В прошлом письме я упоминал, что провел вечер в
обществе писателей, которые, как мне показалось, снедаемы завистью и боятся
друг друга. Мой дядя нисколько не удивился, когда я сказал ему, что
разочарован беседой с ними. "Человек может писать очень интересно и
поучительно, - сказал он, - но быть необычайно скучным в общении. Я заметил,
что те, кто особенно ярко сверкают в узком кругу, среди плеяды гениев
занимают второстепенное место. Малый запас мыслей гораздо легче привести в
систему и выразить, чем множество в совокупности. Во внешности и манерах
хорошего писателя крайне редко бывает что-либо выдающееся, тогда как
серенький сочинитель почти всегда выделяется какой-нибудь странностью или
причудой. Поэтому, думается мне, общество литературных ремесленников должно
быть очень забавным".
Мое любопытство было сильно возбуждено этими словами, и я попросил
своего друга Дика Айви помочь мне его удовлетворить, что он и сделал на
следующий же день, а именно в прошлое воскресенье. С ч пригласил меня
пообедать у С., с которым мы с вами давно знакомы по его книгам. Он живет на
окраине города, и каждое воскресенье его дом открыт для несчастных собратьев
по перу, которых он угощает мясом, пудингом, картошкой, портвейном, пуншем и
неразбавленным бочковым пивом Калверта. Он отвел этот день недели на
оказание гостеприимства, потому что некоторые из его гостей не могут прийти
в иные дни по причинам, которые нет нужды объяснять. Я был любезно принят в
простом, но очень приличном доме, задние окна которого выходят в живописный
сад, содержащийся в отменном порядке; и в самом деле, я не заметил никаких
внешних признаков, характерных для писателя, ни в доме, ни в самом хозяине,
одном из тех немногих сочинителей нашего времени, которые обходятся без
покровительства и ни от кого не зависят. Но если в хозяине не было ничего
своеобразного, то собравшееся общество щедро возместило этот недостаток.
В два часа дня я очутился за столом среди десяти сотрапезников; и
сомневаюсь, что во всем королевстве можно найти еще такое сборище
оригиналов. Я не стану говорить об экстравагантности одежды, которая могла
быть чисто случайной. Больше всего меня поразили их причуды, первоначально
порожденные жеманством, а впоследствии закрепленные привычкой. Один из них
обедал в очках, а другой - в широкополой шляпе, надвинутой на самые глаза,
хотя (как сказал мне Айви) первый был известен своей орлиной зоркостью,
когда пахло приближением судебного исполнителя, а про другого все знали, что
он никогда не страдал недостатками зрения или болезнью глаз, разве что пять
лет назад ему поставил два синяка под глазами один актер, с которым он
поссорился спьяну. У третьего ноги были забинтованы и ходил он на костылях,
потому что когда-то, давным-давно, лежал со сломанной ногой, хотя теперь
никто с такой ловкостью не умеет прыгать через барьер. Четвертый воспылал
такой ненавистью к природе, что непременно хотел сидеть только спиной к
окну, выходящему в сад; когда же подали блюдо с цветной капустой, он понюхал
ароматические соли, чтобы не упасть в обморок; а ведь этот неженка был сыном
крестьянина, родился под плетнем и много лет сломя голову бегал на выпасе
взапуски с ослами. Пятый прикидывался рассеянным: когда к нему обращались,
он всякий раз отвечал невпопад. Иногда он вдруг вскидывался и изрыгал
ужасное ругательство; иногда вдруг начинал хохотать; потом складывал руки и
вздыхал, или же шипел, как пятьдесят змей.
Сначала я счел его за сумасшедшего, и так как он сидел рядом со мной,
немного струхнул; но тут хозяин дома, заметив мое беспокойство, громко
заверил меня, что мне нечего бояться. "Этот джентльмен, - сказал он, -
пытается играть роль, которая вовсе не в его амплуа; будь у него самые
блестящие способности, все равно не в его силах сойти с ума; его ум слишком
туп, чтобы можно было разжечь в нем безумие. "Од-д-нако, это н-н-неплохая
р-р-реклама, - заметил человек в замусоленном кружевном камзоле, -
п-п-притворное с-с-сумасшествие с-с-сойдет за н-н-настоящее в
д-д-девятнадцати с-с-случаях из д-д-двадцати". - "А притворное заикание - ва
остроумие, - отозвался хозяин. - Хотя, бог весть! Это вещи несродные".
Шутник сделал было несколько неудачных попыток говорить без фокусов, но
потом снова прикинулся заикой, благодаря чему часто вызывал смех
собравшихся, ничуть не утруждая своих умственных способностей; и этот
недостаток речи, который сначала был притворным, стал настолько привычным,
что теперь уж он не мог от него избавиться.
Какой-то то и дело подмигивавший гений, который сидел за столом в
желтых перчатках, в свое время, при первом знакомстве, напустился на С.,
потому что тот выглядел, разговаривал, ел и пил, как все люди, и с тех нор
всегда презрительно отзывался о его уме и больше не приходил к нему до тех
пор, пока хозяин не доказал причудливость своего нрава. Поэт Уот Уайвил,
сделав несколько безуспешных попыток завязать дружбу с С., наконец дал ему
понять через третье лицо, что он написал стихотворение в его честь и сатиру
на него, и если он станет принимать его у себя, это стихотворение тотчас
будет напечатано; если же его дружбу будут упорно отвергать, то он без
промедления напечатает сатиру. С. сказал на это, что восхваления Уайвила
считает, в сущности, позором для себя и поэтому ответит на них палкой; если
же он напечатает сатиру, то заслужит его расположение и может не бояться
мести. Уайвил, выбрав первое, решил оскорбить С., напечатав хвалебное
стихотворение, за что и получил хорошую взбучку. Тогда он поклялся не
трогать обидчика, который, чтобы избежать судебного преследования,
соблаговолил пожаловать ему свою милость. Необычное поведение С. в этом
случае примирило его с философом в желтых перчатках, который признал, что он
не лишен способностей, и с тех пор ценил знакомство с ним.
Желая узнать, в какой области блещут своими талантами люди, сидящие со
мной за одним столом, я обратился за разъяснениями к своему словоохотливому
другу Дику Айви, который дал мне понять, что большинство из них выполняли
или выполняют до сих пор черную работу для более маститых писателей, для
которых они переводят, сверяют и компилируют материал, готовя книги, и все
они в разное время работали на нашего хозяина, но теперь сами пристроились в
различных областях литературы. Не только их способности, но их
национальность и выговор были столь различны, что наша беседа напоминала
вавилонское смешение языков. Там звучал ирландский говор, шотландский
акцент, различные иностранные фразы, произносимые самыми нестройными
голосами, потому что все говорили разом, и всякий, кто хотел, чтобы его
услышали, должен был стараться перекричать остальных. Надо признать, однако,
в их разговорах не было буквоедства; они старательно избегали всяких ученых
изысканий и пытались шутить; и эти их попытки не всегда были неудачны;
кто-то отпустил забавную шутку и все много смеялись; а если кто-нибудь
забывался настолько, что переходил границы приличия, его решительно
одергивал хозяин дома, который обладал своего рода патриаршей властью над
этим докучливым племенем.
Самый ученый философ в этом обществе, изгнанный из университета за
атеизм, весьма преуспел в опровержении метафизических сочинений лорда
Болинброка, которые, как говорят, равно искусны и ортодоксальны; но тем
временем ему пришлось предстать перед присяжными за публичный скандал, так
как в одно из воскресений он богохульствовал в пивной. Шотландец читает
лекции об английском произношении и теперь издает их по подписке.
Ирландец пишет статьи на политические темы и известен под прозвищем
"Милорд Картофель". Он написал памфлет в защиту одного министра, надеясь,
что его усердие будет вознаграждено каким-нибудь доходным местом или
пенсией; но, видя, что им пренебрегают, он пустил слух, будто этот памфлет
написал сам министр, и напечатал ответ на собственное сочинение. При этом он
титуловал автора "милордом" с такой многозначительностью, что публика
попалась на удочку и раскупила все издание. Искушенные столичные политиканы
заявили, что то и другое блестящие произведения, и посмеивались над тщетными
мечтами невежественного обитателя мансарды, так же как и над
глубокомысленными рассуждениями видавшего виды государственного деятеля,
знакомого со всеми тайнами кабинета. Впоследствии обман был раскрыт и наш
ирландский памфлетист не сохранил никаких осколков своей дутой репутации,
кроме титула "милорд" и места во главе стола в ирландской харчевне на
Шу-лейн.
Напротив меня сидел один пьемонтец, который подарил читателям забавную
сатиру, озаглавленную "Весы английской поэзии", произведение, обнаружившее
большую скромность и вкус автора и, в особенности, его близкое знакомство с
изяществом английского языка.
Мудрец, трудившийся над "агрофобией" или "страхом перед зелеными
полями", только что закончил трактат по практическому сельскому хозяйству,
хотя в жизни не видел, как растет пшеница, и до такой степени не имел
понятия о злаках, что наш хозяин перед всей честной компанией заставил его
признать, что поданная ему лепешка из толченой кукурузы - лучший рисовый
пудинг, какой он пробовал.
Заика почти завершил свое путешествие по Европе и части Азии, не
покидая улиц, прилегающих к тюрьме Королевской скамьи, кроме как на время
судебных заседаний, куда его сопровождал помощник шерифа; а бедняга Тим
Кропдейл, самый забавный из всей компании, только что справился со своей
первой трагедией - постановка которой, как он надеется, принесет ему немалую
выгоду и славу. Тим много лет перебивался кое-как сочинением романов,
получая по пять фунтов за книгу; но теперь это деловое поприще наводнили
авторы женского пола, которые издают книги единственно для того, чтобы
проповедовать добродетель, и делают это с такой легкостью, рвением,
утонченностью и знанием человеческого сердца, а также с аристократической
безмятежностью, что читатель не только зачарован их талантом, но и
совершенствуется, проникаясь их высокой нравственностью.
После обеда мы вышли в сад, где, как я заметил, мистер С. быстро
переговорил с каждым в отдельности в уединенной аллее, обсаженной орешником,
откуда почти все отбыли один за другим без дальнейших церемоний".
Дом Смоллета был на Лоренс-лейн, в Челси; теперь он снесен. - См.
"Справочник улиц Лондона", стр. 115.
"Смоллет был очень красив, сразу располагал к себе и, по единодушному
свидетельству всех его друзей, доживших до наших дней, общение с ним было
необычайно полезным и приятным. Те, кто читал его книги (а кто их не
читал?), могут довольно верно представить себе его характер, потому что в
каждой из них он показал с той или иной стороны главные черты своей натуры,
не скрывая худших из них... Когда его не соблазняли сатирические
пристрастия, он был добр, щедр и снисходителен к другим; сам он всегда
держался смело, открыто и независимо; не кланялся никаким покровителям, не
просил милости, честно и с достоинством зарабатывал себе на жизнь
литературным трудом... Он был любящим отцом и нежным мужем; и та теплота, с
которой друзья до сих пор ревниво хранят его память, показывает, как высоко
они ценили его уважение". - Сэр Вальтер Скотт.}
Я не сомневаюсь, что картина, нарисованная Смоллетом, не менее
правдива, чем то, что вышло из-под карандаша близкого ему юмориста Хогарта.
Имеется портрет Тобайаса Смоллета, сделанный собственной его рукой, -
перед нами мужественный, добрый, честный и вспыльчивый человек, измученный и
потрепанный невзгодами, но смелый и полный отваги, не сломленный после
долгой борьбы с жестокой судьбой. В голове его теснились десятки
всевозможных планов; он был обозревателем, историком, критиком, писал о
медицине, сочинял стихи и памфлеты. Он постоянно ввязывался в литературную
борьбу, храбро выдерживал и сам наносил удары критическим оружием. Борьба
эта в те времена была тяжелой и ожесточенной, а заработки ничтожны. Он был
угнетен болезнью, старостью, превратностями судьбы, но дух его оставался
непоколебимым, а мужество несломленным; когда битва кончалась, он бывал
справедлив к врагу, с которым так яростно сражался, и от души готов был
пожать руку, которая наносила ему удары. Он как один из тех младших сыновей
в шотландской семье, столь часто упоминаемых в истории, которых сам этот
великий шотландский писатель, верный своей нации, так прекрасно изображал.
Он был из аристократической *, но небогатой семьи и покинул свою северную
родину, чтобы разбогатеть в жизни, обладая мужеством, голодным желудком и
острым умом. На его гербе - разбитый молнией дуб, на котором все-таки
зеленеют побеги. На его древнем гербовом щите изображены лев и рог; этот щит
помят и пробит в сотне битв и стычек **, через которые смелый шотландец
отважно его пронес. В нем сразу узнаешь благородного человека, в битвах и
стычках, в бедности, в тяжко доставшихся победах и в поражениях. Его романы
- это воспоминания о собственных его прикл...
