Уильям Мейкпис Теккерей. Английские юмористы XVIII века
страница №7
...ли я чего-то достоин, то в интересах службы еевеличеству и чести моих друзей в министерстве удостоить меня этого прежде,
чем я буду отозван, дабы в обществе не подумали, что меня возвысили лишь для
того, чтобы опозорить, или что Вы не осмелились за меня вступиться. Если же
ничего нельзя сделать, fiat volimtas Dei {Да свершится воля Божия (лат.).}.
Я написал обо всем лорду-казначею и, умоляя о Вашем великодушном
ходатайстве, обещаю Вам, что это последняя просьба подобного рода о моей
стороны. Прощайте, милорд, желаю Вам успехов, здоровья и всяческих благ.
Искренне Ваш
Мэт.
P. S. Только что у меня была леди Джерси. Мы после чая выпили за Ваша
здоровье неразбавленного виски; мы с ней самые лучшие друзья. Еще раз всего
доброго, Книгу "Путевых записок", о которой Вы, пишете, я здесь не нашел;
если она существует, пусть наш друг Тилсон напишет о ней подробнее, так как
ни я, ни Джейкоб Тонсон не можем ее найти. Прошу Вас, пришлите мне назад
Бартона, надеюсь, вместе с утешительными известиями". - "Переписка
Болинброка".
** "Я спросил, будут ли стихи Прайора напечатаны полностью; Джонсон
ответил утвердительно. Я упомянул, что лорд Хейлс осудил Прайора в своем
предисловии к собранию духовных стихотворений разных авторов, которые он
издал в Эдинбурге много лет назад, где он пишет, что "эти нечистые сочинения
будут вечным позором для их остроумного автора". Джонсон: "Сэр, лорд Хейлс
запамятовал. У Прайора нет ничего, что может возбудить похоть. Если лорд
Хейлс считает, что там это есть, значат, он просто возбуждается, легче
других". Я привел в пример "Пауло Пурганти и его жену". Джонсон; "Сэр, тут
нет ничего такого, просто его жена хотела, чтобы ее поцеловали, когда бедный
Пауло был не при деньгах. Нет, сэр, книга Прайора - это вполне дамское
чтение. Ни одна дама не постыдится иметь ее у себя на полке". - Босуэлл,
"Биография Джонсона".}
В великом братстве юмористов особого и весьма почетного места
заслуживает Джон Гэй *. Все любили его. Его успех никого не задевал.
Несколько раз он лишался состояния. За него пытались замолвить словечко при
дворе, и он надеялся на милость; но милость двора коварно обманула его.
Крэггс подарил ему несколько акций "компании Южных морей", и одно время Гэи
почти разбогател и, казалось, поймал фортуну. Но фортуна взмахнула своими
быстрыми крылами и тоже коварно его обманула; и друзья, вместо того чтобы
сердиться и завидовать, были добры и благожелательны к честному Гэю. Среди
портретов литературных знаменитостей начала прошлого века личность Гэя,
пожалуй, самая привлекательная. Его не украшают ни парик, ни ночной колпак
(парадная форма и неглиже учености, без которой художники того времени не
рисовали писателей), и он смеется над вами, поглядывая через плечо с
откровенной мальчишечьей радостью, с безыскусственным, милым юмором. Он был
так добр, так мягок, так шутлив, иногда так восхитительно оживлен или так
глубоко удручен чужими бедами, так непосредствен и мил, что Титаны любили
его. Великий Свифт был к нему ласков и приветлив **, как огромные нянюшки
бробдигнетов к маленькому Гулливеру. Он мог резвиться и ласкаться к Попу
***, веселиться, тявкать и скакать, не задевая самых тонкокожих из поэтов и
не поэтов; и когда его обманули в той маленькой придворной интриге, о
которой мы уже говорили, его добросердечные покровители герцог, а также
герцогиня Куинсбери **** (та самая, о которой Прайор писал "Китти, юная
красотка") вступились за него и, возмущенные, покинули двор, взяв с собой
своего доброго и милого протеже. С этими добрыми и щедрыми людьми, герцогом
и герцогиней, такими же славными, как те, что приютили Дон Кихота и полюбили
милого Санчо, Гэй и жил, был одет и обут, всегда имел цыпленка и сливки, и
резвился, и тявкал, и пыхтел, и толстел, и так окончил свои дни *****. На
склоне лет он стал очень печальным и ленивым, страдал полнокровием и лишь
изредка бывал забавен. Но все его любили и вспоминали его прежние смешные
шутки; даже старый неистовый настоятель собора святого Патрика, злобствуя в
своем изгнании, не сразу решился распечатать письмо от Попа, в котором
содержалось известие о смерти Гэя ******.
{* Гэй происходил из старинной девонширской семья, но так как денежные
обстоятельства у них были не блестящи, его в юности устроили в дом
лондонского торговца шелками. Он родился в 1688 году, как и Поп, а в 1712
году герцогиня Монмутская взяла его к себе в секретари. В следующем году он
издал свои "Сельские удовольствия", которые посвятил Попу, и, таким образом,
между ними завязалось знакомство, переросшее со временем в нежную дружбу.
"Гэй, - пишет Поп, - был прямодушным человеком, без всякого лукавства и
задних мыслей, он говорил, что думал, без обиняков. Он двадцать лет провел
без дела при дворе, и наконец ему предложили должность церемониймейстера при
юной принцессе. В тот год, когда организовалась "компания Южных морей",
министр Крэггс подарил Гэю акции; и было время, когда его состояние достигло
20000 фунтов, но потом он снова все потерял. Он получил около 500 ф. за
"Оперу нищих" и 1100 или 1200 ф. за ее продолжение. Он небрежно относился к
деньгам и не умел устраивать свои дела. В последнее время его деньги взял на
хранение герцог Куинсбери и выдавал ему лишь на необходимые расходы, а так
как он жил у герцога, ему много не требовалось. Когда он умер, у него было
больше 3000 ф.". - Поп, "Примечательные случаи" Спенса.
** "Мистер Гой во всех отношениях самый честный и искренний человек,
какого я знал". - Из письма Свифта к леди Бетти Жермен, янв. 1733.
Страстей владыка, нрава образец;
Ребенок - простотой, умом - мудрец;
Природным острословьем гнев смягчая,
Забавил всех, порок изобличая;
К соблазнам глух на грани нищеты,
Средь власть имущих чужд мирской тщеты;
Делил с друзьями смех и грусти бремя,
Хвалимый жил, почил - оплакан всеми;
Гордись не тем, что с королями прах,
Что изваянию стоять в веках,
Но тем, что люди у плиты твоей
Слезу прольют: "Здесь упокоен Гэй".
Поп, "Эпитафия на смерть Гэя"
Наш заяц с каждым из зверей
Был обходителен, как Гэй.
Басни. "Заяц и его друзья"
**** "Я ничего не могу сообщить вам о Гэе, - пишет Поп, - так как его
разыграли в лотерею и он снова достался своей герцогине". - "Сочинения" под
редакцией Роско, т. IX, стр. 392.
Вот письмо, которое Поп написал Гэю, когда лорд Кларендон вернулся
после смерти королевы Анны из Ганновера и он лишился должности секретаря у
этого аристократа, в которой пребывал весьма недолгое время.
С тех пор перспективы Гэя при дворе никогда не были блестящими. То, что
он посвятил "Неделю пастуха" Болинброку, Свифт называл "первородным грехом",
очень повредившим его карьере.
"23 сент. 1714 г.
Дорогой мистер Гэй!
Добро пожаловать на родную землю! И трижды добро пожаловать в мой дом!
Вернулись ли Вы в блеске славы, осыпанный милостями двора, любовью и дружбой
великих людей и полный радужных надежд, или же удрученный унынием, полный
раздумий о превратностях судьбы и неуверенный в будущем; приехали ли Вы
торжествующим вигом или поверженным тори, я равно приветствую Вас: добро
пожаловать! Если Вы радуетесь, я разделю Ваше торжество; если печалитесь,
для Вас всегда есть теплый уголок в моем сердце, и убежище в Бенфилде в
самые худшие времена всегда к Вашим услугам. Если Вы тори или кто-нибудь
считает Вас таковым, я знаю, что это может объясняться лишь Вашей
благодарностью некоторым людям, которые пытались сделать Вам добро, но их
политикой Вы никогда не интересовались. Если Вы виг, как я надеюсь, - и, мне
кажется, Ваши и мои принципы (как собрата по перу) всегда склонялись к
свободе, - я уверен, что Вы всегда будете поступать честно и не станете
делать зла. Вообще-то я знаю, Вы не способны сколько-нибудь всерьез
примыкать к той или другой партии, там от Вас все равно не будет толку.
Поэтому, повторяю еще раз, кем бы Вы ни были, в каком бы ни оказались
положении, все равно, приветствую Вас!
Некоторые из Ваших друзей жаловались, что не имели от Вас никаких
вестей со времени смерти королевы; я сказал им, что люблю мистера Гэя больше
всех на свете, однако ни разу не написал ему с тех пор, как он в отъезде.
Это казалось мне убедительным, ведь, право люди могут быть друзьями, не
твердя это друг другу каждый месяц. Но у них самих есть причины стараться
Вас оправдать, а людям, которые действительно ценят друг друга, никогда не
требуется оправдание, чтобы у их друзей и у них самих было легко на душе.
Недавние заботы о делах общества всех нас повергли в смятение духа: даже
меня, который настроен слишком философски, чтобы чего-либо ожидать от любого
царствования, захватил этот поток, и я возлагаю большие надежды на нового
монарха. Пока Вы путешествовали, я не знал, куда адресовать письма; это было
подобно стрельбе влет; учтите также и то, как много сил требовал Гомер,
поскольку мне приходилось переводить по пятьдесят стихов в день и, кроме
того, писать научные примечания, и все это я закончил в нынешнем году.
Возрадуйтесь вместе со мною, друг мой! Мой труд завершен; приезжайте, и мы
не раз весело отпразднуем это событие. Мы будем нежиться среди лилий (под
лилиями я разумею дам). Разве британские Розалинды менее очаровательны, чем
Блузалинды в Гааге? И неужели два великих пасторальных поэта нашей страны
одновременно отреклись от любви? Ведь Филипс, бессмертный Филипс отверг ее,
да, да, и по-деревенски дал пинка своей Розалинде. С доктором Парнеллом мы
неразлучны с тех самых пор, как Вы уехали. Теперь мы в Бате, и здесь (если у
Вас, как я от души надеюсь, нет более заманчивых планов) Ваше общество будет
для нас величайшим наслаждением. Не думайте о расходах: Гомер позаботится о
своих детях. Прошу Вас, напишите мне, письмо адресуйте на Батскую почту.
Здоровье бедняги Парнелла в плохом состоянии.
Извините меня, если я позволяю себе дать Вам совет относительно поэзии.
Посвятите что-нибудь королю, или принцу, или принцессе. В каких бы
отношениях с двором Вы ни были, такой поступок не повредит. Я никак не могу
закончить это письмо и запутался во множестве вещей, которые хотел бы Вам
сказать, хотя все они сводятся к тому, что я, как всегда, остаюсь
всей душой преданным Вам, и проч.".
Гэй последовал "совету относительно поэзии" и опубликовал "Послание к
даме по случаю прибытия Ее Королевского Высочества принцессы Уэльской". Но
хотя это открыло ему доступ ко двору и принц с принцессой посетили его фарс
"Как это называется", места при дворе он не получил. Когда на трон взошел
Георг II, Гэю предложили должность церемониймейстера при принцессе Луизе (ее
высочеству было в то время два года); но, как пишет Джонсон, "он счел это
предложение оскорбительным для себя".
***** Гэй любил поесть. "Подобно тому, как один французский философ
пытался доказать человеческое существование посредством cogito, ergo sum
{Мыслю, следовательно, существую (лат.).}, величайший доказательством
существования для Гэя было "edit, ergo est" {Ест, следовательно существует
(лат.).}. - Конгрив, из письма к Попу, "Примечательные случаи" Спенса.
****** Свифт подтвердил получение этого письма: "Письмо о смерти моего
дорогого друга мистера Гая получено 15 декабря, но прочел я его лишь 20-го,
так как у меня было предчувствие какого-то несчастья".
"Благодаря заинтересованности Свифта Гэй стал известен лорду Болинброку
и приобрел его покровительство". - Скотт "Свифт", т. I, стр. 156.
Поп писал Свифту по случаю смерти Гэя следующее:
"(5 дек. 1732 г.)
...одни из самых тесных и прочных уз, какие когда-либо у меня были,
внезапно разорваны трагической смертью бедного мистера Гэя. Губительная
лихорадка унесла его за три дня... Он справлялся о Вас за несколько часов до
смерти, мучаясь страшными болями от воспаления в животе и в груди ...
Вероятно, имущество его перейдет к сестрам, которые обе вдовые." Боже
правый! Сколько раз приходится нам умирать прежде чем мы окончательно сойдем
с этой сцены? В каждом друге мы теряем часть себя, и притом лучшую часть. Да
поддержит бог тех, кого мы покидаем! Немногие заслуживают, чтобы за них
молились, и сами мы менее всего".
Письма Свифта к нему чудесны; и поскольку им двигала только доброта, у
него не было никакой политической цели, никакого пренебрежения или злобы,
которые он ощущал бы потребность озлить, каждое слово настоятеля, обращенное
к его любимцу, естественно, заслуживает доверия и исполнено
благожелательности. Его восхищение способностями и честностью Гэя, его
добродушные насмешки над его слабостями были в равной мере справедливы и
искренни. Он рисует его характер восхитительно милыми штрихами шутливей
сатиры. "Недавно я писал мистеру Попу, - сообщает Гэю Свифт. - Жаль, что у
Вас нет маленькой виллы по соседству с ним; но ведь Вы слишком непостоянны,
и всякая дама, имея карету шестерней, может умчать Вас хоть в Японию". "Я
рад, что Вы совершили прогулку верхом, - пишет Свифт в другом письме, - ведь
это полезно для Вашего здоровья; но я знаю, как ловко Вы умеете
пристраиваться, когда Вам надо, в почтовых дилижансах и в каретах своих
друзей, ведь Вы самый отъявленный плут из всех чипсайдских торговцев. Я не
раз намеревался убедить Вас, что Вам надо задумать какую-нибудь работу, на
завершение которой потребовалось бы лет семь, и еще несколько помельче, они
добавили бы к Вашему капиталу еще тысячу фунтов, и тогда я меньше
беспокоился бы о Вас. Я знаю, Вы не останетесь без куска хлеба, но Вы
слишком любите кареты, проезд в которых стоит двенадцать пенни, не учитывая,
что проценты с тысячи фунтов составляют всего полкроны в день"; далее Свифт
оставляет Гэя и рассыпается в любезностях по адресу ее милости герцогини
Куинсбери, в чьих лучах греется, мистер Гэй и в чьем сиянии сам настоятель
тоже жаждет погреться.
В этих письмах Гэй предстает перед нами как живой - ленивый, добрый,
поразительно праздный, и боюсь, довольно неряшливый; он вечно что-то жует и
бормочет любезности; он похож на маленького, круглого французского аббата,
прилизанного, с мягкими руками и мягким сердцем.
В своих лекциях мы поставили перед собой цель показать главным образом
самих писателей, а не их произведения или, во всяком случае, касаться
последних лишь в той мере, в какой они выявляют характеры своих авторов.
"Басни" мистера Гэя, написанные в назидание любезному принцу, герцогу
Камберлендскому, доблестно сражавшемуся при Деттингене и Каллодене, я,
признаться, не имел случая перечитать со времен ранней юности; и надо
сказать, они не принесли слишком много пользы знаменитому юному принцу, чей
нрав они должны были смягчить и чью природную жестокость наш добросердечный
сатирик, видимо, предполагал обуздать. Но шесть пасторалей, озаглавленных
"Неделя пастуха", и поэму-бурлеск "Тривия" всякий, кто любит поэзию
праздности, сочтет восхитительными и сегодня и непременно прочитает с
удовольствием от начала до конца. Они в поэзии то, что очаровательные
дрезденские фарфоровые статуэтки в скульптуре: изящные, изысканные,
причудливые; им всегда сопутствует красота. Милые маленькие герои пасторали,
с золотыми стрелками на чулках и новехонькими атласными лентами на посошках,
жилетах и корсажах, танцуют любовные танцы под звуки менуэта, наигрываемого
на органчике, приближаются к прелестнику или грациозно убегают от
притворщика на носках туфелек с красными каблучками и умирают от отчаянья
или восторга с самыми трогательными улыбками и влюбленными взглядами; или
они предаются отдохновению, жеманно улыбаясь друг другу, в беседке из
желтовато-зеленого фарфора, или же играют на свирелях премиленьким овечкам,
только что вымытым лучшим неапольским мылом в струях бергамотного масла.
Пестрый фон у Гэя кажется мне гораздо более приятным, чем у Филипса,
соперника его, и Попа, серьезного и скучного простолюдина: нельзя сказать,
что персонажи Гэя хоть на каплю естественней, чем мнимо-серьезные герои
вышеупомянутого мастера позы; но этот подлинный гуманист умел смеяться и
высмеивать с неизменной тайной добротой и нежностью, устраивать самые
забавные шалости и проказы с беспременным изяществом и под сладостную музыку
- так можно увидеть за границей мальчишку из Савойи с шарманкой и обезьяной,
который ходит колесом или отбивает чечетку и выделывает пируэты в деревянных
башмаках, с неизменным выражением любви и доброжелательства в блестящих
глазах и с улыбкой, которая вызывает и завоевывает нежность и
покровительство. Счастливы те, кто получил от природы этот дивный дар!
Благодаря ему знаменитые джентльмены и дамы, приближенные ко двору,
держались с Джоном Гэем непринужденно и дружески, а Поп и Арбетнот любили
его, от этого смягчалось яростное сердце Свифта, когда он вспоминал о нем, и
на миг-другой рассеивался мрак безумия, туманившего мозг одинокого тирана,
когда он слышал голос Гэя, в котором звучала простая мелодия и простодушный
звонкий смех.
То, что часто говорили о Рубини, "qu'il avait des larmes dans la voix"
{Что у него была слеза в голосе (франц.).}, можно сказать и о Гэе * и еще об
одном юмористе, о котором речь у нас впереди. Почти в каждой балладе Гэя,
даже в самой незначительной **, и в "Опере нищих" ***, и в ее скучном
продолжении (где стих, однако, не менее великолепен, чем в первой части)
есть своеобразная, скрытая, подкупающая нежность и мелодичность. Это чарует
и трогает. Это не имеет названия, но это существует и присуще лучшим
поэтическим произведениям Джона Гая и Оливера Гольдсмита, как аромат -
фиалке или свежесть - розе.
{* "Гэй, как и Гольдсмит, обладал музыкальными способностями. Он играл
на флейте, - сообщает Мейлон, - и поэтому сумел так хорошо написать
некоторые арии в "Опере нищих". - "Примечания к Спенсу".
**
С морей, как злая птица,
Борей летел к земле -
В рыданиях юница
Лежала на скале.
К бушующим лавинам
Стремила взор, застыв.
Над нею балдахином
Сплетались ветви ив.
"Двенадцать лун сменилось
И десять дней прошло.
Мой милый, что случилось?
О, как ты, море, зло!
В твоей пучине, море,
Найдет ли милый путь?
Что буря на просторе
Пред бурей, рвущей грудь?
Купцы, дрожа за злато,
На бег валов глядят -
Но что казны утрата
Пред худшей из утрат?
Ты, верно, брошен бурей
В чертог затейниц-фей -
Но что затеи гурий
Пред страстию моей?
Нас учат, что Природа
Со смыслом все творит.
Тогда зачем под воды
Укрылся скал гранит?
Ужель скала таится
В подводной глубине,
Чтоб милому разбиться
И чтобы плакать мне?"
Она, застыв от горя,
Бранила жребий свой,
Борею вздохом вторя,
Кропя волну слезой.
Когда на гребне тело
Волна пред ней взнесла,
Склонясь лилеей белой,
Юница и умерла.
Баллада из "Как это называется?"
"Что может быть красивее баллады Гэя, или, верней, Свифта, Арбетнота,
Попа и Гэя в "Как это называется?": "С морей, как злая птица..."? Я знаю из
верных источников, что они все приложили к ней руку". - Письмо Купера к
Анвину, 1783 г.
*** "Д-р Свифт однажды сказал мистеру Гэю, как необычно и чудесно можно
написать Ньюгетскую пастораль. Некоторое время Гэй был склонен сочинить
пастораль, но потом решил, что лучше написать комедию на этот же сюжет. Так
появилась "Опера нищих". Он начал работать над ней, и когда впервые сказал о
ней Свифту, доктору этот замысел не очень понравился. По ходу работы он
показывал написанное нам обоим; и мы иногда делали поправки или давали
советы; но написана вся вещь целиком им. Когда она была закончена, никто из
нас не думал, что она будет иметь успех. Мы показали ее Конгриву, который,
прочитав, сказал, что "либо она будет иметь величайший успех, либо с треском
провалится". Мы все присутствовали на премьере, терзаемые сомнениями, но
весьма ободрились, когда услышали, как герцог Аргайль, сидевший в соседней с
нами ложе, сказал: "Вещь будет иметь успех, иначе быть не может! Я вижу это
по их глазам!" Это было сказано задолго до конца первого действия, и мы
почувствовали облегчение, ибо герцог (кроме собственного хорошего вкуса)
обладает необычайной способностью чувствовать вкус публики. И он, как
всегда, оказался прав: публика становилась все благожелательней с каждым
действием, и все завершилось громовыми аплодисментами". - Поп,
"Примечательные случаи" Спенса.}
Позвольте мне прочитать отрывок из одного его письма, которое настолько
широко известно, что большинство сидящих здесь, без сомнения, его знают, но
оно так восхитительно, что его приятно будет услышать еще раз:
"Я провел часть лета в старинной романтической усадьбе милорда
Харкорта, которую он мне предоставил. Окна выходят на общественный выгон,
где, в тени стога, под раскидистым деревом сидела влюбленная пара - это была
любовь до гроба, какую изображают в романах. Его звали (назову их настоящие
имена) Джон Хьюэт, ее - Сара Дрю. Джон был крепкий парень лет двадцати пяти;
Сара - красивая восемнадцатилетняя девушка. Джон несколько месяцев работал
на одном поле с Сарой; утром и вечером он должен был пригонять коров,
которых она доила. Об их любви много говорили по всей округе, но не
злословили, потому что они стремились обладать друг другом, лишь вступив в
законный брак. В то самое утро он получил согласие ее родителей, и теперь им
оставалось ждать своего счастья всего до будущей недели. И, быть может, в
тот день, отдыхая от работы, они говорили о свадебных нарядах, и Джон
прикидывал, какие маки и полевые цветы ей к лицу, чтобы выбрать к свадьбе
ленты. Они были увлечены этим, как вдруг (стоял конец июля) налетела ужасная
гроза, загремел гром, сверкнула молния, и все работники попрятались под
деревьями и кустами. Сара, испуганная, едва дыша, упала на копну; и Джон
(который не отходил от нее) сел рядом и несколькими охапками сена прикрыл
ее. Тут раздался такой грохот, словно небо раскололось. Работники в тревоге
стали окликать друг друга, спеша узнать, все ли целы} те, что были близко к
влюбленным, не получив ответа, бросились к копне; сначала они увидели дымок,
а потом неразлучную пару - Джон одной рукой обнимал Сару за шею, а другой
прикрывал ее лицо, словно хотел защитить от молнии. Они были мертвы и уже
похолодели, застыв в этой нежной позе. На их телах не было заметно ни
ожогов, ни других следов, только бровь у Сары была слегка опалена, да между
грудями оказалось небольшое пятнышко. На другой день их похоронили в одной
могиле! "
Вот доказательство тому, как чудесно все это описано, - сам великий Поп
восхищался этим письмом и даже счел возможным его позаимствовать и послать
одной весьма неглупой даме, в которую якобы был влюблен в то время, - дочери
милорда герцога Кингстонского и жене мистера Уортли Монтегью, который в то
время был королевским послом в Константинополе.
А теперь мы подошли к самому блестящему имени в нашем списке, к
величайшему из поэтов, величайшему из всех талантов и юмористов Англии, е
какими мы можем его сравнить. Если автор "Дунсиады" не юморист, если поэт,
написавший "Похищение локона", не талант, то кто заслуживает, чтобы его так
называли? Помимо блестящих способностей и огромной славы, за которые мы
должны его чтить, литераторы не могут не восхищаться им, как величайшим
литературным _художником_, какого знала Англия. Он шлифовал и отделывал свои
произведения, он мыслил; он заимствовал мысли у других, дабы придать своим
произведениям изящество и совершенство; брал замысел или ритм у другого
поэта, как рисунок или очертания у цветка, или у реки, или у ручья, или у
всего, что попадалось ему во время прогулки или созерцания природы. Он начал
подражать в раннем возрасте * и научился писать, переписывая печатные книги.
Потом он попал в руки церковников и, пройдя обучение у первого своего
учителя - священника, который начал заниматься с ним, когда ему было восемь
лет, поступил сначала в одну школу в Туайфорде, а потом в другую, в
Хайд-парке, где растерял все знания, какие усвоил от своего первого учителя.
Когда ему было двенадцать, отец увез его в Виндзорский лес, где он несколько
месяцев учился у четвертого по счету священника. "На этом закончилось мое
образование, - говорил он, - и, видит бог, ушел я недалеко".
Избавившись от священников, он принялся читать самостоятельно, с
необычайной жадностью и увлечением, особенно пристрастившись к поэзии. Он
говорил, что версификации научился у Драйдена. В своей юношеской поэме
"Алкандер" он подражал всем поэтам подряд - Каули, Мильтону, Спенсеру,
Статию, Гомеру, Вергилию. За несколько лет он познакомился со стихами
множества английских, французских, итальянских, латинских и греческих
поэтов. "Я делал это, - говорил он, - без всякой цели, просто для
собственного удовольствия; я изучал языки, увлеченный сюжетами, а не читал
книги, чтобы изучить языки. Я устремлялся всюду, куда влекла меня моя
фантазия, и был подобен мальчику, собирающему все цветы в поле и в лесу,
какие попадутся на пути. И эти пять или шесть лет я считаю самыми
счастливыми в своей жизни". Разве это не очаровательная праздничная картина?
Лес и книга волшебных сказок - мальчик, под деревьями читающий по складам
Ариосто или Вергилия, сражающийся вместе с Сидом за любовь Химены или
мечтающий о саде Армиды, и вокруг него безмятежный покой и солнечный свет, а
дома, у мирного очага, его ждут ласковая любовь и нежность, и талант кипит в
его юном сердце и нашептывает ему: "Ты будешь велик; ты будешь знаменит; ты
тоже будешь петь и любить; ты сумеешь так чудесно воспеть ее, что чье-нибудь
нежное сердце забудет, что ты хил и некрасив. Каждый поэт любил. Судьба
пошлет любовь и тебе". И день за днем он бродит по лесу, может быть, в
поисках дамы своего сердца. Он говорил, что это были "самые счастливые дни в
его жизни", когда он только мечтал о славе; когда же он покорил эту
своенравную красавицу, она не принесла ему утешения.
{* "Уоллер, Спенсер и Драйден были любимыми писателями Попа поочередно
в той последовательности, в какой он их впервые прочитал, когда ему еще не
было двенадцати лет". - Поп, "Примечательные случаи" Спенса.
"Отец мистера Попа (добропорядочный торговец, который вел оптовую
торговлю с Голландией) не был поэтом, но имел обыкновение заставлять сына,
совсем еще ребенка, писать стихи по-английски. Ему было необычайно трудно
угодить, я он часто заставлял мальчика переделывать написанное. "Это плохие
рифмы", - рифмами мой муж называл стихи". - Мать Попа (Спенс).
"Мне стыдно признаться, в каком раннем возрасте я начал сочинять
стишки. Я принялся писать эпическую поэму, когда мне еще не исполнилось
двенадцати. Местом действия был Родос и близлежащие острова; начиналась
поэма описанием подводного дворца Нептуна". - Поп (там же).
"Неизменное усердие (после того как он принялся за самостоятельные
занятия) за четыре года настолько подорвало его здоровье, что, безуспешно
пролечившись долгое время у врачей, он решил пренебречь своей болезнью и
стал спокойно ожидать близкой смерти. Уверенный в ее неизбежности, он
написал письма, в которых навсегда прощался с ближайшими друзьями и в числе
прочих - с аббатом Саутхотом. Этот аббат был чрезвычайно встревожен плохим
состоянием его здоровья, а также решением, которое он, по его словам,
принял. Он считал, что есть еще надежда, и немедленно отправился к доктору
Рэдклиффу, с которым был близко знаком, рассказал ему о состоянии мистера
Попа, получил подробные предписания и отправился с ними к Попу в Виндзорский
лес. Главное, что предписал доктор, это поменьше волноваться и каждый день
ездить верхом. Следуя этому совету, больной вскоре поправился". - Поп,
"Примечательные случаи" Спенса.}
Прелестница, по-видимому, появилась в 1705 году, когда Попу было
семнадцать лет. Сохранились его письма, адресованные некоей леди М., за
которой юноша ухаживал и которой он изливал свой пыл в, мягко выражаясь,
весьма развязных, неприятных и жеманных словах. Он подражал любовным
посланиям, как подражал перед тем любовным стихам, - он ухаживал за мнимой
возлюбленной с мнимой страстью, выраженной так, как она того заслуживала.
Эти злосчастные письма через много лет были проданы как нельзя более
подходящему человеку, мистеру Керлу, и опубликованы. Если некоторые из моих
слушателей, как я смею надеяться, пожелают ознакомиться с перепиской Попа,
пусть они пропустят первую часть, едва ли не все его письма к женщинам; они
написаны в тоне дурного кокетства и, среди обилия комплиментов и
любезностей, в них есть нечто, вызывающее недоверие к развязному,
сластолюбивому стихотворцу. О его любовных делах можно сказать очень
немногое, и это немногое отнюдь не говорит в его пользу. Он изливал пыл и
восторг в стихах и изящной прозе перед леди Мэри Уортли Монтегью; но его
страсть, вероятно, перешла всякие границы приличия, и ее погасила пощечина
или иной подобный же отпор, после чего он внезапно возненавидел эту даму с
пылом гораздо более искренним, чем прежде любил. То была ничтожная,
тщедушная ужимка любви и торговля со страстью. Отослав одно из своих изящных
сочинений леди Мэри, мистер Поп списал с черновика новую копию и осчастливил
ею еще какую-то свою подругу. Он был так очарован письмом Гэя, которое я
здесь приводил, что переписал его, несколько переделав, и послал леди Мэри
от своего имени. Человек, который пишет письма a deux fins {С двойной целью
(франц.).} и, излив свою душу возлюбленной, подает другой своей подруге то
же блюдо rechauffe {Подогретым (франц.).}, не слишком серьезно относится к
своим чувствам, как бы ли было задето его самолюбие и тщеславие, когда он
получает по заслугам за свою наглость.
Но если оставить в стороне эти злополучные письма Попа, я не знаю в
нашей литературе ничего чудеснее его переписки *. Читая его письма, вы
оказываетесь в самом прекрасном обществе на свете. Быть может, обществе
несколько высокопарном и apprete {Жеманном (франц.).}, преисполненном
сознания, что оно обращается ко многим поколениям, которые ему внимают; но в
тоне этих людей, без сомнения, звучащем выше простого разговорного ключа, в
выражении их мыслей, различных взглядов и характеров, есть что-то щедрое,
ободряющее и облагораживающее. Вы в обществе людей, заполнивших величайшие
страницы мировой истории - в обществе государственного деятеля Сент-Джона,
победоносного Питерборо, величайшего таланта всех времен Свифта, добрейшего
насмешника Гэя, - это большая честь, оказаться с ними рядом. Какой
восхитительный и великолепный пир! Немного веры и немного воображения, и
каждый из нас может им насладиться, чудесным образом вызвать из прошлого
этих великих людей, услышать их остроумные и мудрые слова. Имейте в виду,
что на великих людях всегда лежит некий отпечаток - во многом они могут быть
так же заурядны, как вы и я, но в них живет дух величия, они судят об
обыденной жизни более широко и щедро, чем простые смертные, они смотрят на
мир мужественней и видят его подлинные черты беспристрастней, чем жалкие
казуисты, которые решаются смотреть на жизнь, лишь надев шоры, или иметь
суждение, только когда его разделяет толпа. Читая эти славные свидетельства
минувшего века, видишь великих людей, его украшавших, благоговеешь и
преклоняешься перед ними. Придя сегодня домой, вы можете побеседовать с
Сент-Джоном, можете взять с полки книгу и услышать голоса Свифта и Попа.
{* "От мистера Попа достопочтенному мистеру Бруму, Пулем, Норфолк, 29
авг. 1730 г.
Дорогой сэр!
Я намеревался сообщить Вам печальное известие о смерти мистера Фентона,
еще прежде чем пришло Ваше письмо, но решил воздержаться и не огорчать себя
и Вас ее обстоятельствами. Знаю лишь, что он разлагался заживо, хотя был еще
совсем молод, и угасал около полугода. Дело не в кровоизлиянии, которое, как
я думал, произошло у него в желудке, а скорее, поскольку он был от природы
полным, в преизбытке влаги, не находившей выхода, ибо он не занимался
физическими упражнениями. Ни один человек (как говорят) не ожидал
мужественней приближения конца, отнюдь не цепляясь за жизнь. Необычайная
"кромность, которая, как вам известно, была ему свойственна и глубочайшее
пренебрежение к тщеславию и пышности, явственнее всего проявились в
последние его минуты; он испытывал сознательное удовлетворение (л уверен в
этом) от того, что поступал правильно, чувствовал себя честным, правдивым,
никогда ни на что не посягал, кроме того, что принадлежало ему по праву.
Итак, он умер, как и жил, с тайным, но глубоким чувством удовлетворения.
Что касается оставшихся после него бумаг, то их, по-видимому, очень
нежного; дело в том, что он никогда не писал из тщеславия и не придавал
значения людским похвалам. Я знаю случай, когда он всеми силами старался
скрыть эти свои достоинства; и если мы добавим ко всему, что это был человек
с ленцой, думается, нельзя ожидать найти сколько-нибудь значительное
количество сочинений; по крайней мере, я не слышал ни о чем таком, кроме
некоторых новых заметок об Уоллере (которые он, со свойственной ему
честностью и осторожностью, отказал в завещании мистеру Тонсону) да еще,
пожалуй, хотя в последний раз я видел эту рукопись много лет назад, перевода
первой книги "Оппия". Он начал писать трагедию о Диояе, но успел сделать
совсем немного.
Что же до остальных его дел, он умер бедным, но честным, не оставив ни
долгов, ни наследства, кроме небольшой суммы, завещанной мистеру Трамблу и
миледи в знак почтения, благодарности и взаимного уважения.
Я с удовольствием возьмусь написать эпитафию этому милому тихому,
достойному, скромному, склонному к философии христианину. В ней можно
выразить истину в коротких словах; что же до цветистых выражений, риторики и
поэзии, я предоставляю это более молодым ж энергичным сочинителям, которые
пишут абы писать и предпочтут скорее блеснуть собственными способностями,
нежели раскрыть достоинства другого. Так что от элегии я отказываюсь.
Я соболезную Вам от всей души по поводу утраты столь достойного
человека и нашего общего друга...
Прощайте; будем любить его память и брать с него пример. Остаюсь,
дорогой сэр,
Вашим искренним и покорнейшим слугой".
"Графу Веллингтонскому,
август 1714 г.
Милорд!
Если бы Ваша лошадь не была бессловесной тварью, она рассказала бы Вам
о необыкновенном обществе, в котором ей довелось проделать путь, но
поскольку она говорить не может, я сделаю это за нее.
Предприимчивый мистер Линтот, грозный соперник мистера Тонсона, верхом
на жеребце, нагнал меня в Виндзорском лесу. До него дошло, сказал он, что я
направляюсь в Оксфорд, обитель муз, и он решил, в качестве моего
книготорговца, непременно сопровождать меня туда.
Я спросил его, где он взял лошадь. Он ответил, что у своего издателя;
потому что "этот мошенник мой типограф (так он выразился) меня обманул. Я
надеялся умилостивить его, заказав в таверне фрикасе из кролика, которое
стоило десять шиллингов, и две кварты вина в придачу, не говоря уж о том,
что я развлекал его разговорами. Мне казалось, что я вполне могу
рассчитывать на его лошадь, которую он охотно мне обещал, но сказал, что ми-
стер Тонсон со своей стороны намеревался отправиться в Кембридж, надеясь
заполучить там экземпляр нового перевода Горация у д-ра ***; и если мистер
Тонсон поехал туда, он тоже непременно должен там побывать, так как хочет
приобрести право напечатать упомянутый перевод. Короче говоря, я взял на
время этого жеребца у моего издателя, которого тот отобрал у мистера
Олдмиксона за долг. Кроме того, он дал мне еще хорошенького мальчика,
которого вы видите со мной. Вчера он был чумазым сорванцом, и я убил больше
двух часов, прежде чем отмыл типографскую краску с его мордочки; но это
примерный и благонравный мальчуган. Если у вас есть еще мешки, он их
потащит".
Я решил, что нельзя пренебрегать любезностью мистера Линтота, и дал
мальчику небольшой мешочек, в котором были три рубашки и Вергилий в
Эльзевировском издании, и, вскочив в седло, поехал дальше, причем впереди
ехал мой слуга, рядом - мой любезный книготорговец, а вышеупомянутый
сорванец - позади.
Мистер Линтот повел такую речь: "Чтоб им сгореть! А вдруг они
пропечатают в газете, как мы с вами вместе ехали в Оксфорд? Но мне
наплевать. Если бы я поехал в Сассекс, они сказали бы, что я отправился к
председателю палаты общин; но что с того? Будь мой сын достаточно взрослым,
чтобы поехать по этому делу, ей-же-ей, у меня был бы спутник не хуже, чем у
старика Иакова".
После этого я справился о его сыне. "У мальчика (сказал он) прекрасные
способности, но он какой-то хилый, вроде вас. Я не жалею средств на его
образование, он учится в Вестминстере. Скажите, ведь правда Вестминстер -
лучшая школа в Англии? Большинство членов последнего кабинета вышло оттуда;
да и нынешнего - тоже. Надеюсь, мальчик преуспеет в жизни".
"Вы не собираетесь послать его на год в Оксфорд?" - "А зачем? (спросил
он). Университеты только превращают людей в буквоедов, а я намерен вырастить
его деловым человеком".
Пока мистер Линтот говорил это, я заметил, что он едва сидит в седле, и
выразил беспокойство по этому поводу. "Ничего (сказал он). Это не страшно;
но так как ехать предстоит еще целый день, думается мне, вам не мешало бы
отдохнуть немного в тени". Когда мы спешились, он продолжал: "Глядите, какой
прекрасный Гораций у меня в кармане! Не угодно ли для развлечения перевести
оду, пока мы отдыхаем? Дьявольщина! Извините меня. Но какой чудесный
сборничек вы могли бы сделать на досуге!" - "Пожалуй, мог бы, - сказал я, -
если мы поедем дальше; движение возбуждает мою фантазию; крупная рысь будит
мой дух; а потому давайте двигаться, и я постараюсь думать как можно
напряженнее".
После этого мы целый час молчали; затем мистер Линтот натянул поводья,
осадил лошадь и выпалил: "Ну, сэр, как далеко вы продвинулись?" Я ответил,
что на семь миль. "Черт возьми, сэр, - сказал Линтот, - а я думал, вы
сделали семь стихов. Олдсворт, бродя вокруг Уимблтон-Хилл, мог перевести
целую оду за половину этого времени. Надо отдать в этом должное Олдсворту
(хотя я потерпел убытки на его "Тимофее"), он переводит оды Горация быстрее
всех в Англии. Помню, доктор Кинг обычно писал стихи в таверне целых три
часа после того, как уже не мог выговорить ни слова; а сэр Ричард в своей
громыхающей старой колымаге, пока доедет от канавы на Флит-стрит до лужи в
Сент-Джайлсе, может перевести половину книги Иова".
"Скажите на милость, мистер Линтот (сказал я), раз уже вы заговорили о
переводчиках, каким образом вы устраиваете с ними дела?" - "Сэр (ответил
он), это самый жалкий сброд на свете: когда они голодны, то клянутся, что
знают все языки мира. Один из них взял у меня с прилавка греческую книгу,
воскликнул: "Ага, это по-еврейски!" - и заявил, что ее надо читать с конца.
Черт побери, на этих людей никогда и ни в чем нельзя положиться, потому что
сам я не знаю ни греческого, ни латинского, ни французского, ни
итальянского. Но я делаю вот что: обещаю уплатить им по десять шиллингов за
страницу с условием, что исправлять их писания будет человек по моему
выбору; так что тот или другой докопается до настоящего смысла, какой был у
автора; мое правило - не верить ни одному из переводчиков". - "Но как вы
можете быть уверены, что те, которые исправляют переводы, не обманывают
вас?" - "А я прошу какого-нибудь достойного человека (предпочтительно
шотландца), завсегдатая моей лавки, прочесть мне оригинал по-английски; так
я выясняю, какие недостатки были у переводчика и стоит ли платить деньги
тому, кто его проверял.
А теперь послушайте, что произошло со мной в прошлом месяце. Я
договорился с С. о новом переводе Лукреция, чтобы посрамить Тонсоново
издание, и мы условились, что я уплачу ему столько-то шиллингов за
столько-то строчек. Он сделал очень много за малое время, и я отдал перевод
сверщику для сравнения с латинским текстом; но тот сразу взял перевод Крича
и увидел, что там все то же самое, слово в слово, кроме первой страницы. Что
же, вы думаете, я сделал? Я добился ареста переводчика за мошенничество; и,
кроме того, я не стал платить сверщику, на том основании, что он
воспользовался переводом Крича вместо оригинала". - "В таком случае, скажите
на милость, как вы улаживаете дела с критиками?" - "Сэр, - ответил он, - нет
ничего легче. Я могу заткнуть рот самым грозным из них: богатым с помощью
измаранного листка рукописи, мне такой листок ничего не стоит, а они будут
ходить с ним по знакомым и говорить, что получили его от автора, который
просил сделать поправки: благодаря этому некоторые так прославились, что
вскоре к ним стали являться за советом или с посвящением, как к
первоклассным знатокам литературы. Что же до бедных критиков, я приведу
только один пример, и вам сразу все станет ясно: на днях ко мне пришел тощий
человек очень ученого вида; он полистал вашего Гомера и долго качал головой,
пожимал плечами и плевался от каждой строчки. "Просто диву даешься (сказал
он), какие странные мысли взбредают некоторым в голову. Гомер не такая
простая задача, чтобы всякий щенок, всякий стихоплет..." Тут жена позвала
меня обедать. "Сэр, - сказал я, - не угодно ли вам откушать со мной?" -
"Мистер Линтот, - сказал он, - мне очень жаль, что вам приходится нести
расходы из-за этой толстой книги, я искренне за вас огорчен". - "Сэр, весьма
вам признателен; но не пообедаете ли вы у нас, разделив со мной кусок
ростбифа и ломтик пудинга?" - "Мистер Линтот, говорю вам, если бы мистер Поп
снизошел посоветоваться со знающими людьми..." - "Сэр, пудинг на столе, не
окажете ли честь?" Мой критик соглашается; он входит во вкус вашей поэзии и
выпаливает, что книга достойна похвалы, а пудинг великолепен.
"А теперь, сэр, - продолжал мистер Линтот, - откровенность за
откровенность, пожалуйста, скажите мне, как полагают ваши друзья при дворе,
отдадут милорда Лэндсоуна под суд или нет?" Я сказал, что слышал, будто не
отдадут, и, надеюсь, это правда, ибо многим обязан милорду. "Возможно, -
заметил мистер Линтот, - но, черт побери, очень жаль. Я потеряю возможность
опубликовать отчет об очень интересном процессе".
Таковы, милорд, некоторые черты, характеризующие гениального мистера
Линтота, каковые я избрал темой настоящего письма. Я расстался с ним, как
только въехал в Оксфорд, и отправился к лорду Карлтону в Миддлтон...
Остаюсь, и проч.".
"От доктора Свифта м-ру Попу.
29 сент. 1725 г.
Я возвращаюсь в славный город Дублин - в grand monde {Большой свет
(франц.).}, так как боюсь зарыть свой талант в землю; там я прославлюсь
среди приходских священников и среди упадка, который проник повсюду, где я
властвую. Я занимался тем, что (кроме всяких грязных дел) заканчивал,
исправлял, отделывал и переписывал свои "Путешествия" [Гулливера] в четырех
частях, дополненные и готовые к изданию, когда мир этого заслужит, или,
вернее, когда издатель наберется храбрости рискнуть своими ушами. Меня
радует мысль о нашей встрече после всех неприятностей и распрей; но главная
цель, которую я ставлю во всех своих трудах, - досаждать миру, а не
развлекать его; и если бы я мог осуществлять этот замысел, не нанося ущерба
себе или своему состоянию, я был бы самым неутомимым писателем, какого Вы
когда-либо видели, хоть и не читали. Я очень доволен, что Вы бросаете
переводы; лорд-казначей Оксфорд часто жаловался, что презренный свет давно
вынуждает Вас зря растрачивать свои таланты; но поскольку теперь у Вас будет
более достойное занятие, прошу Вас, когда вспомните о свете, высеките его
лишний разок. Я всегда ненавидел всякие общества, секты и братства; я всей
душой люблю просто людей, каждого в отдельности, - например, ненавижу племя
юристов, но люблю советника Имярек и судью Имярек; то же относится к
докторам (я уж не говорю о своих собратьях по перу), военным, англичанам,
шотландцам, французам и всем прочим. Но вообще-то я ненавижу и презираю
скотину, именуемую человеком, хотя от души люблю того, другого или третьего.
...Я собрал материалы для трактата, доказывающего, что термин, "animal
rationale" {Разумное животное (лат.).} неверен и что правильно лишь
"rationis сарах"... {Способный к разуму (лат.).} Дело настолько ясное, что
тут не может быть никаких споров - держу пари на сотню фунтов, что в этом мы
с Вами согласны...
Доктор Льюис подробно написал мне о болезни доктора Арбетнота, которая
меня очень огорчает, ибо я, живя так долго вдали от света, утратил
жестокосердие, которое приобретается с годами и с опытом. Я чуть ли не
каждый день теряю друзей и не приобретаю и не ищу новых. Ах, если бы в
обществе был хоть десяток Арбетнотов, я бы сжег свои "Путешествия"!"
"От м-ра Попа доктору Свифту
15 октября 1725 г.
Я необычайно рад тому, что Вы мне так любезно и быстро ответили. Это
дает мне надежду, что Вы сближаетесь с нами и все больше и больше
склоняетесь к старым друзьям... Один из них [лорд Болинброк], некогда яркое
светило, теперь (в полной мере испытав, что приносит с собой сияние)
научился довольствоваться тем, с чего начал. Другой [Эдуард, граф Оксфорд]
считает одной из величайших заслуг своего отца то, что он любил Вас и помог
Вам выдвинуться, да и сам унаследовал от отца любовь к Вам. Третий -
Арбетнот, вырванный из лап смерти, более радуется надежде вновь увидеть Вас,
чем возможности смотреть на мир, который он давно презирает, весь целиком,
кроме той его части, которую составляют немногие подобные Вам...
С нашим другом Гэем обращаются так, как виги обращаются с друзьями тори
-да и сами тори тоже. Поскольку он не лишен юмора, предполагалось, что он
непременно связан с доктором Свифтом, подобно тому, как раньше всякий
образованный человек непременно должен был состоять в связи с дьяволом...
Лорду Болинброку его падение не нанесло ни малейшего ущерба; желаю,
чтобы следующее падение было столь же успешным. Но душа лорда Болинброка
весьма возвысилась с тех пор, как Вы его видели, насколько это возможно при
условии, что душа не переселяется в другое тело или не становится paullo
minus ab angelis {Немного меньше ангелов (лат.). }. Я часто воображал, что
если все мы когда-нибудь встретимся снова, после стольких перемен и
превратностей, после того, как в нас осталось так мало от прежнего нашего
мира и прежних людей, что ни одна мысль, ни один поступок не может быть
подобен прежним, так вот, я представляю себе, что мы непременно должны
встретиться как праведники в золотом веке, исполненные блаженства,
освобожденные от всех прежних страстей, с улыбкой вспоминая прежние глупости
и радуясь, что мы можем мирно наслаждаться царством справедливости.
Я оставил было следующую страницу чистой для доктора Арбетнота, но он
так тронут тем местом в Вашем письме, которое относится к нему, что намерен
написать Вам отдельно"...}
Если мне позволено дать совет моим молодым слушателям, я им скажу:
"Старайтесь почаще бывать в обществе тех, кто выше вас. И в книгах и в жизни
это самое благотворное общество; учитесь отдавать заслуженную дань
восхищения; в этом главная прелесть жизни. Обращайте внимание на то, чем
восхищались великие люди; они восхищались великим: мелкие души восхищает
низменное, их кумиры ничтожны. Я не знаю в мире ничего благороднее и
светлее, чем любовь и дружба, которую эти прославленные люди питали друг к
другу. Свет не видел столь благожелательного и вместе с тем прославленного
общества. Кто осмелится упрекнуть мистера Попа, который сам был велик и
славен, за то, что он любил общество великих и славных? И за то, что он
любил в них качества, сделавшие их такими? Простой добрый малый из
кондитерской "Уайта" не мог ...
