Уильям Мейкпис Теккерей. Английские юмористы XVIII века
страница №3
...али впарламент. И многие юноши рысцой покинули университетские аудитории, не
закончив курса, дабы повиснуть в облаке пыли, уцепившись за стремительную
парламентскую колесницу.
Я часто раздумывал о том, где были сыновья пэров и членов парламента во
времена Анны и Георга. Состояли ли они все на военной службе, или охотились
вдали от Лондона, или же дрались со сторожем. Как могло случиться, что эти
юноши из университета получили такое множество мест? Стоило кому-либо в
Крайстчерче или в колледже Святой Троицы аккуратно написать тетрадку стихов,
где он оплакивал смерть какого-нибудь великого человека, поносил короля
Франции, льстил голландцам, или принцу Евгению, либо наоборот; и правящая
партия немедленно проявляла заботу о молодом поэте; барду предоставлялось
место в парламентской комиссии, или в почтовом ведомстве, или должность
секретаря посольства, или чиновника в казначействе. У Басби была палка,
приносившая удивительные плоды. А что получают литераторы в _наше_ время?
Подумайте, не только Свифт, король, достойный править в любую эпоху любой
страной, - но и Аддисон, Стиль, Прайор, Тикелл, Конгрив, Джон Гэй, Джон
Деннис и многие другие состояли на королевской службе и недурно пристроились
к государственному пирогу *. Юмористы, о которых пойдет речь в этой лекции и
в двух следующих, все (кроме одного) сблизились с королевской казной и рано
или поздно для них наступал счастливый день платежа.
{* Вот краткий перечень:
Аддисон - член апелляционной комиссии; товарищ министра; секретарь
лорда-наместника Ирландии; хранитель архива в Ирландии; глава торговой
комиссии и, наконец, один из самых влиятельных министров.
Стиль - член комиссии по почтовому ведомству; королевский шталмейстер в
Хшптон-Корт; руководитель придворной труппы комических актеров; член
комиссии по конфискованным землям в Шотландии.
Прайор - секретарь посольства в Гааге; постельничий короля Вильгельма;
секретарь посольства во Франции; товарищ министра; посол во Фраации.
Тикелл - товарищ министра; секретарь вице-королевсквй канцелярии в
Ирландии.
Конгрив - член комиссии по наемным экипажам; член комиссии по выдаче
лицензий на виноторговлю; место в "Трубочном ведомстве"; должность в
таможне; должность губернатора Ямайки.
Гэй - секретарь графа Кларендонского (в бытность его послом в
Ганновере).
Джон Деннис - чиновник главной таможни.
"В Англии... словесность больше в чести, чем здесь". - Вольтер, "Письма
об англичанах", письмо 20.}
Все они начинали, как полагается, в школе или в колледже, сочиняя
восхваления общественным деятелям, именуемые одами на события общественной
жизни, битвы, осады, браки в придворных кругах и смерти, в которых изводили
олимпийских богов и трагическую музу заклинаниями, по моде того времени,
господствовавшей во Франции и Англии. "На помощь, Бахус, Аполлон и Марс!" -
восклицал Аддисон или Конгрив, воспевая Вильгельма или Мальборо. "Accourez,
chastes nymphes de Permesse, - говорит Буало, прославляя Великого
Монарха.Des sons que ma lyre enfante ces arbres sont rejouis; marquez en
bien la cadence; et vous, vents, faitessileace! levais chanter de Louis!"
{1} Ученические сочинения и упражнения - вот единственное, что уцелело от
этой школьной моды. Олимпийцев больше не беспокоят на их вершине. Какому
выдающемуся человеку, какому поставщику поэзии в провинциальную газетку
придет теперь в голову написать поздравительную оду по случаю рождения
наследника у какого-нибудь герцога или женитьбы аристократа? В прошлом веке
юноши из университетов поголовно упражнялись в этих наивных сочинениях; и
некоторые прославились, обрели покровителей и доходные места еще при жизни,
а многие ничего не получили за старания своей музы, как они изволили
выражаться.
{ 1
Спешите, о чистые нимфы Парнаса!..
От звуков моих песнопений
Отрадно древам шелестеть.
Вы слышите их трепетанье?
О ветры, храните молчанье:
Я буду Людовика петь!}
Пиндарические оды Уильяма Конгрива * еще можно найти в "Поэтах"
Джонсона, в этом ныне уже непосещаемом поэтическом уголке, где покоится
столько забытых знаменитостей; но хотя Конгрив тоже был единогласно признан
одним из величайших трагических поэтов всех времен, своему остроумию и
таланту он прежде всего обязан счастливой судьбой. Известно, что его первая
пьеса "Старый холостяк" обратила на автора внимание великого покровителя
английских муз Чарльза Моатегью, лорда Галифакса, который возжелал, чтобы
столь выдающийся талант обрел уверенность и спокойствие, и мгновенно
назначил его членом парламентской комиссии по наемным, экипажам, а в скором
времени предоставил ему место в "Трубочном ведомстве", и вслед за тем
должность в таможне с жалованием в 600 фунтов.
{* Он был сыном полковника Уильяма Конгрива и внуком Ричарда Конгрива,
эсквайра, из Конгрива и Стреттона в Стаффордшире - род этот был очень
древним.}
Членство в комиссии по наемным экипажам, должность в таможне, место в
"Трубочном ведомстве", и все за то, что человек написал комедию! Разве оно
не похоже на сказку, это место в "Трубочном ведомстве"? * Ah, l'heureux
temps que celui de ces fables! {Ах, счастливые времена этих сказок!
(франц.).} Писатели все еще существуют: но сомневаюсь, сохранились ли
"трубочные ведомства". Публика давно уж выкурила все такие трубки.
{* Трубочное ведомство. - "Трубка" в юриспруденции - это свиток,
хранящийся в казначействе, именуемый, иногда также "большим свитком".
"Трубочное ведомство" - ведомство, в котором человек, именуемый
"распорядителем трубки", оформляет аренду королевских земель по распоряжению
лорда-казначея, или членов казначейской комиссии, или канцлера казначейства.
"Распорядитель трубки улаживает все дела с шерифами и т. д." -
"Энциклопедия" Риза.
"Трубочное ведомство. - По мнению Спелмана, оно называлось так потому,
что бумаги там хранились в большой трубке или круглом футляре".
"Пусть эти дела передадут наконец в то ведомство казначейства ее
величества, которое мы образно называем "трубочным", потому что рано или
поздно все попадает туда посредством тоненьких _трубочек_, или перьев". -
Бэкон, "Ведомство отчуждения".
(Этими учеными сведениями мы обязаны "Словарю" Ричардсона. Но
современные литераторы мало что знают обо всем этом... разве что
понаслышке.)}
Слова, как и люди, некоторое время бывают в ходу и, приобретя широкую
известность, наконец занимают свое место в обществе; так что самые скрытные
и утонченные из присутствующих здесь дам наверняка слышали это выражение от
своих сыновей или братьев, учащихся в школе, и позволят мне назвать Уильяма
Конгрива, эсквайра, самой крупной литературной "шишкой" своего времени. В
моем экземпляре Джонсоновых "Биографий" у Конгрива самый пышный парик и
самый самодовольный вид из всех увенчанных лаврами знаменитостей. "Я -
великий Конгрив", - как бы говорит он, выглядывая из пышных локонов своего
парика. Его и впрямь называли великим Конгривом *. С самого начала и до
конца его литературной карьеры все восхищались им. Образование он получил в
Ирландии, в той же самой школе и в том же колледже, что и Свифт, потом
поселился в Лондоне, в Миддл-Темпле, где, к счастью, не увлекся
юриспруденцией, зато исправно посещал кофейни и театры, часто бывал в лучших
ложах, в тавернах, в "Пьяцце", на Молле, блестящий, красивый, торжествующий
заранее. Все признали молодого, вождя. Великий Драйден ** объявил его равным
Шекспиру, завещал ему свою никем не оспариваемую поэтическую корону и писал
о нем; "Мистер Конгрив оказал мне любезность и написал рецензию на "Энеиду",
сравнив мой перевод с оригиналом. Я не стыжусь признать, что этот блестящий
молодой человек указал мне на многие погрешности, которые я постарался
исправить". "Блестящему молодому человеку" было двадцать три или двадцать
четыре года, когда великий Драйден так о нем отозвался: сам величайший
литературный вождь Англии, ветеран, фельдмаршал от литературы, знаменитый на
всю Европу и создавший школу юмористов, которая каждый день собиралась у
Уилла вокруг кресла, в котором он восседал, покуривая трубку. Поп посвятил
Конгриву свою "Илиаду";*** Свифт, Аддисон, Стиль - все признают его величие
и осыпают его похвалами. Вольтер приехал почтить его, как одного из
Представителей Литературы; и даже человек, который едва ли склонен был
кого-либо хвалить, который швырял обвинения в Попа, Свифта, Стиля и Аддисона
- Тимон с Граб-стрит, старый Джон Деннис ****, приходил к мистеру Конгриву
на поклон, и сказал, что, когда Конгрив ушел со сцены, вместе с ним ушла
сама Комедия.
{* "Как мы уже отмечали, смена министров ничуть его не коснулась и его
никогда не снимали с должности, которую он занимал, - разве что с
повышением. Говорят, что место в таможне и должность губернатора Ямайки
приносили ему доход более чем в тысячу двести фунтов годовых". - "Английский
биографический словарь", статья "Конгрив".
** Драйден адресовал "Дорогому другу мистеру Конгриву", автору комедии
"Двоедушный", "двенадцатое послание", в котором говорится:
Нас трогал Джонсон глубиной суждений,
А Флетчера венчал игривый гений.
Несхожие, они равно бесценны -
Для чтения один, другой - для сцены.
Но Конгрив силой равен одному
И превзошел обоих по уму -
В его стихах очарованье века, -
и т. д. и т. д.
"Двоедушный" не имел такого шумного успеха, как "Старый холостяк",
поначалу его встретили враждебно. Критики обливали пьесу грязью, и наша
"шишка" применила бич к этому дерзкому племени в "послании с посвящением",
обращенном к "достопочтенному Чарльзу Монтегью".
"Я знал, - писал он, - где моя защита уязвима для настоящего критика. Я
ожидал нападения... но я не слышал ничего такого, что заслуживало бы
ответа".
И далее:
"Но одно беспокоит меня больше, чем все лицемерные критические нападки:
дело в том, что задеты некоторые дамы. Я от души сожалею об этом; и скажу
прямо: я скорее оскорблю всех критиков в мире, чем хоть одну
представительницу прекрасного пола. Им неприятно, что я изобразил некоторых
женщин порочными: и лицемерными. Но что поделаешь? Комический поэт должен
рисовать людские пороки и глупости. Я был бы очень рад возможности
засвидетельствовать свое уважение тем дамам, которые на меня, обиделись. Но
от комедиографа они могут ожидать этого не более, чем от _лекаря, который
пускает кровь, что он лишь легонько их пощекочет_".
*** "Вместо того, чтобы пытаться воздвигнуть себе никчемный памятник, я
предпочту оставить по себе память о дружбе с одним из самых достойных людей
и замечательных английских писателей моего времени, который на собственном
опыте испытал, какое трудное депо достойно перевести Гомера, и, я уверен,
искренне радуется вместе со мной моей работе. Поэтому, завершив свой долгий
труд, я хочу посвятить этот труд ему и тем самым иметь честь и удовольствие
поставить рядом имена мистера Конгрива и А. Попа". - "Послесловие к переводу
"Илиады" Гомера", 25 марта 1720 г.
**** "Когда его спросили, зачем он выслушивал похвалы Денниса, он
ответил, что предпочитает лесть ругани. Свифт питал к нему особое дружеское
расположение и вообще взял его под свое покровительство, держась, как
всегда, в высшей степени самоуверенно". - Томас Дэвис, "Драматическая
смесь".}
И повсюду его окружала такая же слава. Им восхищались в светских
гостиных не меньше, чем в кофейнях; его любили в театральных ложах, равно
как и на сцене. Он полюбил, покорил и обманул красавицу Брэйсгердл *,
героиню всех его пьес, любимицу всего света того времени, и герцогиня
Мальборо, дочь самого Мальборо, так восхищалась им, что когда он умер, она
заказала его статуэтку из слоновой кости ** и большую восковую куклу с
подагрическими ногами в таких же чулках, в какие были облачены подагрические
ноги великого Конгрива при его великой жизни. Он скопил некоторую сумму на
службе в "Трубочном ведомстве", в таможне и в комиссии по наемным экипажам,
и благородно оставил деньги не Брэйсгердл***, которой они были нужны, а
герцогине Мальборо, которая совсем 4 них не нуждалась ****.
{* "Конгрив много лет был очень близок с миссис Брэйсгердл и жил с ней
на одной улице, совсем близко от ее дома, пока не познакомился с молодой
герцогиней Мальборо. Тогда он переехал в другое место. Герцогиня показала
нам бриллиантовое ожерелье (которое впоследствии носила леди Д.) стоимостью
в семь тысяч фунтов, купленное на деньги, которые завещал ей Конгрив,
Насколько справедливей было бы оставить эти деньги бедной миссис
Брэйсгердл". - Д-р Янг, "Примечательные случаи" Спенса.
** "В руке эта статуэтка держала бокал и, как бы отдавая поклон ее
светлости, кивала в одобрение ее слов". - Томас Дувис, "Драматическая
смесь".
*** Конгрив завещал ей 200 фунтов, как сказано в "Драматической смеси"
Тома Дэвиса; там же содержатся некоторые подробности об этой чудесной
актрисе и очаровательной женщине.
У нее была "яркая внешность", - пишет Том, ссылаясь на Сиббера, - и
"лицо, до того пышущее здоровьем и бодростью, что оно у всех зажигало
желание". "Половина публики всегда была влюблена в нее".
Конгрив и Роу ухаживали за ней, перевоплощаясь в своих героев. "В
"Тамерлане" Роу ухаживал за нею - Селимой, перевоплотившись в Аксаллу...
Конгрив тайком вложил слова, обращенные к ней, в уста Валентина, говорящего
с Анжеликой, которую она играла в пьесе "Любовь за любовь"; в уста Оемина,
обращающегося к Алмене в "Невесте в трауре" и, наконец, - Мирабеля к миссис
Милламент в "Путях светской жизни". Мирабель, этот светский человек, как мне
кажется, не слишком далек от подлинного характера Конгрива". -
"Драматическая смесь", г. III, 1784 г.
Она оставила сцену, когда любимицей публики стала миссис Олдфилд.
Умерла она в 1748 году, на восемьдесят пятом году жизни.
**** Джонсон говорит, что его наследство было "скоплено в результате
мелочной скупости", и продолжает: "Для нее (герцогини) это наследство было
ничтожным и бесполезным, а для его почтенной семьи, доведенной к тому
времени неразумием их родича до лишений и нужды, оно могло бы стать немалым
подспорьем". - "Биографии английских поэтов".}
Как мне познакомить вас с той веселой и бесстыдной комической музой,
которая стяжала ему такую славу? Лакей, служивший у Нелл Гвин, ввязался в
драку с другим лакеем из-за того, что тот назвал его хозяйку оскорбительным
словом; подобным же образом и в подобных же выражениях Джереми Кольер
нападал на безбожную, безрассудную Иезавель, английскую комедию своего
времени, и назвал ее тем же словом, каким другие слуги называли хозяйку
лакея, служившего у Нелл Гвин. Служители театра, Драйден, Конгрив* и другие
защищались с тем же успехом, и причина была та же, что побудила драться
лакея Нелл. Она была бесстыдной, нахальной, смешливой, накрашенной
плутовкой-француженкой с сомнительной репутацией, эта комическая муза. После
Реставрации она вернулась из Франции вместе с Карлом (который избрал там
себе еще многих подруг), - неистовая, взъерошенная Лайда с веселыми и
хмельными глазами, развязная фаворитка, сидевшая у ног короля и смеявшаяся
ему в глаза, а когда ее бесстыжее лицо показывалось в окне кареты, некоторые
благороднейшие и знаменитейшие люди кланялись, сгибаясь до самых колес. Она
была не злой и пользовалась популярностью, эта отважная Комедия, эта дерзкая
бедняжка Нелл: она была веселой, щедрой, доброй, простодушной, какими могут
позволить себе быть такие особы; мужчины, которые жили с ней и смеялись
вместе с ней, не отказывались от ее денег и пили ее вино, а когда пуритане
ее освистывали, дрались за нее. Но негодницу невозможно было защитить, и,
без сомнения, ее слугам это было известно.
{* Юн ответил Кольеру в памфлете, который назывался "Поправки к
предвзятым и неверным цитатам, приводимым мистером Кольером и т. д.". Вот
несколько выдержек оттуда:
"Большая часть примеров, которые он приводит, свидетельствует лишь о
том, что сам он не чист на руку; они служат лишь приправой к его собственным
словам и были очень милы, пока их не осквернило его дыхание.
Там, где фраза безукоризненна в своем чистом и подлинном смысле, он
пролезает в нее сам, как злой дух; он берет самое невинное выражение и
вкладывает в неге собственные вопиющие богохульства.
Если я не отвечаю ему любезностью и не осыпаю его ругательствами, то
лишь потому, что не слишком сведущ в такого рода терминологии... Я просто
обзову его мистером Кольером и буду обзывать так всякий раз, как сочту, что
он этого заслуживает.
Упадок развращенного служителя церкви порождает брюзгливого критика".
"Конгрив, - пишет д-р Джонсон, - совсем молодой еще человек, окрыленный
успехом и не терпевший критики, встал в позу человека спокойного и
уверенного в себе... Спор длился два года; но наконец комедия стала
скромней, и Кольер дожил до того, что был вознагражден за свои усердные
попытки реформировать театр". - "Биография Конгрива".}
Жизнь и смерть везде и всюду идут своим чередом; правда и ложь
непрестанно борются. Наслаждение не может примириться с воздержанием.
Сомнение всегда говорит "гм" и усмехается. Человек в своей жизни и юморист,
Когда пишет о жизни, склоняются к тому или иному принципу и либо смеются,
сохраняя почтение перед Справедливостью и любовью к правде в своем сердце,
либо же попросту смеются над ними. Не говорил ли я вам, что для Арлекина
танец серьезное дело? Готовясь к этой лекции, я перечитал несколько пьес
Конгрива; и мои чувства были весьма сходны с теми, какие, пожалуй,
испытывало большинство из нас в Помпеях, глядя на дом Саллюстия и остатки
пира: несколько пустых кувшинов из-под вина, обгорелый стол, грудь
танцовщицы, отпечатавшаяся на пепле, оскаленный в смехе череп шута, и вокруг
полнейшая тишина, только чичероне гнусавит свои поучительные объяснения, а
синее небо безмятежно сияет над руинами. Муза Конгрива мертва, ее песня
задохнулась в пепле времени. Мы смотрим на ее скелет и удивляемся тому, как
бурно некогда играла жизнь в ее безумных венах. Мы берем в руки череп и
раздумываем о наслаждениях и смелости, остроумии, презрении, страсти,
надежде, желаниях, бродивших когда-то в этом пустом сосуде. Мы думаем о
манящих взглядах, о пролитых слезах, о блестящих глазах, которые сияли в
этих пустых глазницах; и о губах, шептавших любовные признания, о ямочках на
улыбающихся щеках, которые некогда облекали этот ужасный желтый остов. Эти
зубы так часто сравнивали с жемчугами. Смотрите! Вон чаша, из которой она
пила, золотая цепь, которую она носила на шее, ваза, где хранились румяна,
которые она накладывала на щеки, ее зеркало, арфа, под звуки которой она
танцевала. Вместо пира перед нами могильный камень, а вместо женщины,
дарящей любовь, - горстка костей!
Читать сейчас эти пьесы все равно, что, зажав уши, смотреть на
танцующих. Что это означает? Ритм, выражение лиц, поклоны, движения
вперед-назад, кавалер приближается к дамам, а под конец дамы и мужчины
бешено кружатся, потом все кланяются и, этим завершается какой-то странный
обряд. Без музыки мы не можем понять этот комический танец минувшего века -
его странную серьезность и веселье, его приличие или неприличие. В нем есть
свой собственный непонятный язык, совсем не похожий на язык жизни; некая
своя мораль, тоже совсем не похожая на то, что мы видим в жизни. Боюсь, что
это языческое таинство, символизирующее вероучение идолопоклонников, которое
было протестом, - этот протест, вполне возможно, выражали помпеяне,
собираясь в своем театре и со смехом глядя на игры, а также Саллюстий, его
друзья и их возлюбленные, увенчанные цветами, с чашами в руках - против
новой, суровой, аскетической, ненавидящей всячески развлечения доктрины,
изможденные приверженцы которой, пришедшие недавно с азиатских берегов
Средиземноморья, желали разбить прекрасные статуи Венеры и низвергнуть
алтари Вакха.
Театр бедняги Конгрива представляется мне храмом языческих наслаждений
и таинств, дозволенных только язычникам. Боюсь, что театр проносит через
века эту древнюю традицию и культ, как масоны пронесли свои тайные знаки и
обряды из святилища в святилище. Когда в пьесе распутный герой увозит
красавицу, а над старым дураком презрительно смеются за то, что у него моло-
дая жена; когда поэт в балладе призывает свою возлюбленную рвать розы, пока
это возможно, и предупреждает ее, что седое Время летит, не останавливаясь;
когда в балете честный Коридон ухаживает за Филлидой у решетчатой стены
картонной хижины и смотрит на нее с вожделением через голову дедушки в
красных чулках, который как нельзя более кстати засыпает; и когда,
соблазненная зовом цветущей юности, она подходит к рампе и они оба, встав на
носки, проделывают то на, которое вы все хорошо знаете, прерываемое тем, что
дедушка пробудился от дремы возле картонного домика (куда он тотчас
удаляется, дабы еще вздремнуть и дать молодым людям потешиться); когда
Арлекин, сияя юностью, силой и проворством, разукрашенный золотом и
переливаясь тысячью ярких цветов, легкими прыжками преодолевает бесчисленные
опасности, побеждает разъяренных гигантов и, бесстрашный и великолепный, в
танце попирает опасность; когда мистер Панч, этот безбожный старый бунтарь,
преступает все законы и смеется над ними с отвратительным торжеством,
обводит вокруг пальца юриста, запугивает церковного сторожа, сбивает его
жену с ног ударом по голове и вешает палача - разве вы не замечаете в
комедии, в пении, в танце, в убогом кукольном спектакле Панча языческий
протест? Разве вам не кажется, что сама Жизнь вкладывает в это свою мольбу и
пением выражает свое отношение ко всему? Взгляните, как идут влюбленные,
держась за руки и нашептывая друг другу нежные слова! Хор поет: "Нет в мире
ничего чудесней любви, нет чудесней юности, чудесней красы вашей весны.
Глядите, вот старость пытается затесаться в эту веселую игру! Стукните этого
сморщенного старого дурака собственным его костылем! Нет ничего чудесней
юности, чудесней красоты, чудесней силы. Сила и доблесть покоряют красоту и
юность. Будь храбрым и ты победишь. Будь молодым и счастливым. Наслаждайся,
наслаждайся, наслаждайся! Хочешь знать segreto per esser felice? {Секрет,
как быть счастливым (итал.).} Вот он, в улыбке возлюбленной и чаше
фалернского". И когда юноша поднимает чашу и поет песню, - чу!.. что это за
протяжные звуки все ближе и ближе? Что это за погребальная песнь,
неотвратимо омрачающая нашу душу? Огни празднества тускнеют, щеки бледнеют,
голос дрожит и чаша падает на пол. Кто там? Смерть и Судьба у порога, и не
впустить их нельзя.
Комический пир Конгрива сверкает огнями, и вокруг стола, осушая чаши с
игристым вином, неистово жестикулируя и сквернословя, сидят мужчины и
женщины, которым прислуживают отъявленные негодяи и служанки, такие же
распущенные, как их возлюбленные, - более скверной компании, пожалуй, не
найти на свете. Кажется, здесь никто не притязает на высокую нравственность.
Во главе стола восседает Мирабель или Бельмур (одетые по французской моде и
им прислуживают английские подражатели Скапена и Фронтена). Их призвание -
быть неотразимыми и побеждать всюду. Подобно героям рыцарского романа, чьи
бесконечные любовные похождения и поединки стали благодаря им старомодными,
они всегда великолепны и торжествуют - преодолевают все опасности, побеждают
всех врагов и в конце концов покоряют красотку. Отцы, мужья, ростовщики -
вот враги, с которыми воюют эти герои. Все они не знают пощады к старости, и
старик играет в драмах ту же роль, что в рыцарских историях злой волшебник
или огромный слепой великан, который угрожает, ворчит и сопротивляется, но
рыцарь всегда одолевает огромное тупое чудовище, вставшее на его пути! У
старика сундук набит деньгами: сэр Беяьмур, его сын или племянник, швыряет
эти деньги на ветер и смеется над ним. У старика есть молодая жена, и он
держит ее взаперти: сэр Мирабель похищает жену, дает подножку старику,
страдающему подагрой, и удирает от старого скряги, - старый дурак, как смеет
он прятать свои деньги или держать взаперти робкую восемнадцатилетнюю
женщину? Деньги предназначены для юных, и любовь - для юных, а стариков
долой. Когда Милламенту минет шестьдесят и он, разведясь, конечно, с первой
леди Милламент, женится на внучке своего друга Дорикура, только что из
пеленок, - настанет его очередь, и молодой Бельмур оставит его в дураках.
Всю эту милую мораль вы извлекаете из комедий Уильяма Конгрива, эсквайра.
Они сверкают остроумием. Те нравы, которые он наблюдает, - он наблюдает с
большим юмором; но ах!.. скучен этот пир остроумия, на котором нет истинной
любви. Вскоре наступает пресыщение; за ним следует прискорбное несварение
желудка, а наутро - тоскливая, тупая головная боль.
Я не имею возможности привести здесь многие сцены из блестящих пьес
Конгрива * - бесспорно, веселых, остроумных и смелых - и не стану просить
вас выслушать диалог между остряком лодочником и великолепной торговкой
рыбой, обменивающихся любезностями на Биллингсгейтском рынке; но некоторые
его стихи - они вошли в число самых знаменитых лирических произведений того
времени и были объявлены современниками равными поэзии Горация - могут дать
представление о силе, изяществе, смелой манере Конгрива, о том, как
великолепно он умел восхвалять и с каким утонченным сарказмом высмеивал. Он
пишет так, словно настолько привык покорять, что придерживается невысокого
мнения о своих жертвах. "Ничто не ново, кроме лиц, - говорит он, - и все
женщины одинаковы". Он говорит это в первой своей комедии, которую написал
от скуки во время болезни **, когда был "блестящим молодым человеком".
Ришелье в восемьдесят лет едва ли мог бы сказать лучше.
{* Великолепный образец смелой манеры Конгрива являет собой сцена
притворного сумасшествия Валентина в пьесе "Любовь за любовь".
Скэндл. Ты намекнул хозяину про их затею?
Джереми. А как же, сэр. Он не против, только хочет принять за нее
Анжелику.
Скэндл. Вот это будет потеха!
Форсайт. Господи спаси и помилуй!..
Валентин. Молчи и не прерывай меня!.. Я шепну тебе вещее слово, а ты
будешь прорицать. Я - Истина, я научу тебя Новому Хитрословию. Я поведал
тебе о прошлом, а теперь расскажу о грядущем! Знаешь ли ты, что будет
завтра? Не отвечай! Я сам тебе все открою. Завтра мошенники и глупцы будут
благоденствовать, одних выручит ловкость рук, других - богатство, а Истина,
как и прежде, будет дрожать от холода в летнем платье. Спрашивай дальше про
завтрашнее!
Скэндл. Спрашивайте его, мистер Форсайт.
Форсайт. А скажи, пожалуйста, что будет при дворе?
Валентин. Это знает Скэндл. Я - Истина, там не бываю.
Форсайт. Ну, а в городе?
Валентин. В обычное время в пустых церквах будут читать молитвы. А за
прилавками вы увидите людей с такими самозабвенными лицами, точно в каждом
лабазе торгуют религией. О, в городе все будет идти заведенным чередом! В
полдень часы пробьют двенадцать, а в два пополудни на бирже загомонит
рогатый скот. Мужья и жены будут торговать порознь, и в семье каждому
выпадет своя доля - кому радости, кому заботы. В кофейнях будет до потолка
дыма и хитрых планов. А стриженный под гребенку мальчишка, что утром
подметает хозяйскую лавку, еще до ночи наверняка измарает свои простыни.
Однако две вещи порядком удивят вас завтра: распутные жены с подоткнутыми
юбками и покорные рогоносцы с цепями на шее. Но прежде чем рассказывать
дальше, я кое о чем спрошу вас. Ваш вид внушает мне подозрения. Вы тоже муж?
Форсайт. Да, я женат.
Валентин. Бедняга! И жена ваша из Ковент-Гарденского прихода?
Форсайт. Нет, из прихода Сент-Мартин-ин-Филдз.
Валентин. О, несчастный! Глаза потускнели, руки дрожат, ноги
подкашиваются, спина скрючена. Молись! Молись о чуде! Измени облик, сбрось
годы. Достань котел Медеи, и пусть тебя в нем сварят. Ты выйдешь из него
обновленным, с натруженными мозолистыми руками, крепкой, как сталь, спиной и
плечами Атласа. Пускай Тальякоцци отрежет ноги двадцати носильщикам
портшезов и сделает тебе подпорки, чтоб ты прямо стоял на них и глядел в
лицо супружеству. Ха-ха-ха! Человеку впору класть голубей к ногам, а он
алчет свадебного пиршества. Ха-ха-ха!
Форсайт. Что-то у него совсем ум за разум заходит, мистер Скэндл.
Скэндл. Должно, весна действует.
Форсайт. Вполне возможно, вам виднее. Я б очень хотел, мистер Скэндл,
обсудить с вами то, что он здесь говорил. Его речи - сплошные загадки!
Валентин. А что это Анжелики все нет да нет?
Джереми. Да она здесь, сударь.
Миссис Форсайт. Слышала, сестрица?
Миссис Фрейл. Не знаю, что и сказать, ей-богу!..
Скэндл. Утешьте его как-нибудь, сударыня.
Валентин. Где же она? Ах, вижу! Так нежданно является воля, здоровье и
богатство к человеку голодному, отчаявшемуся и покинутому. О, привет тебе,
привет!..
Миссис Фрейл. Как вы себя чувствуете, сэр? Чем я могу услужить вам?
Валентин. Слушай! Я хочу посвятить тебя в тайну. Эндимион и Селена
встретят нас на горе Латме, и мы поженимся в глухой полуночный час. Молчи!
Ни слова! Гименей спрячет свой факел в потайном фонаре, чтоб никто не
увидел, а Юнона напоит маковой росой своего павлина, и тот свернет глазастый
хвост, так что стоглазый Аргус сомкнет очи, не правда ли? Никто не будет
знать об этом, кроме Джереми.
Миссис Фрейл. О да, мы будем держать это в тайне и не замедлим
осуществить!
Валентин. Чем скорее, тем лучше! Подойди сюда, Джереми! Поближе, чтоб
нас никто не подслушал. Так вот что, Джереми. Анжелика превратится в
монахиню; а я в монаха, и все же мы поженимся назло священнику. Достань мне
рясу с капюшоном и четки, чтоб я мог играть свою роль, ведь через два часа
она встретит меня в черно-белых одеждах и длинном покрывале, которое поможет
нашему плану. Ни один из нас не увидит другого в лицо, пока не свершилось
то, о чем не принято говорить, и мы не покраснеем навеки...
Входит Тэттл.
Тэттл. Ты узнаешь меня, Валентин?
Валентин. Тебя? А кто ты? Что-то не припомню!
Тэттл. Я Джек Тэттл, твой друг.
Валентин. Мой друг? Это чего ради? У меня нет жены, с которой ты мог бы
переспать. Нет денег, чтоб ты мог взять их взаймы. Скажи, что толку со мной
дружить?
Тэттл. Он говорит все без утайки, такому секрета не доверишь!
Анжелика. А меня вы узнаете, Валентин?
Валентин. Еще бы!
Анжелика. Кто же я?
Валентин. Женщина, одна из тех, кого небо наделило Красотой в тот самый
час, когда прививало розы на шиповнике. Вы - отражение небес в пруду, и тот,
кто к вам кинется, утонет. Вы белы от рождения, как чистый лист бумаги, но
пройдет срок, и все перья на свете испещрят вас каракулями и кляксами. Да, я
вас знаю, потому что я любил женщину, любил ее так долго, что разгадал одну
загадку. Я понял предназначение женщины.
Тэттл. О, интересно, скажите!
Валентин. Хранить тайну.
Тэттл. Не приведи господь!
Валентин. Уж у нее тайна в безопасности; проговорись она даже, ей все
равно не поверят.
Тэттл. Опять неплохо, право.
Валентин. А теперь я б охотно послушал музыку. Спой мне мою любимую
песенку. - Конгрив, "Любовь за любовь".
В комедии Конгрива "Двоедушный" есть миссис Никлби, живущая в тысяча
семисотом году, в чей образ автор ввел некоторые Чудесные черты озорной
сатиры. Ее обманывают светские щеголи, и она умеет противостоять им не
более, чем дамы, о которых говорилось выше, - Конгриву.
Леди Плайент. Ах! Подумайте о том, как бесчестно вы себя ведете! Хотите
совратить меня (соль тут в том, что он жаждет получить руку дочери этой
леди, а вовсе не ее), совратить с пути истины, по которому я до сих пор
неизменно шла, ни разу не споткнувшись, не сделав ни одного faux pas
{Ложного шага (франц.).}. Ах, подумайте только, какую ответственность вы
примете на себя, если я по вашей вине оступлюсь! Увы! Человек слаб, видит
небо! Ужасно слаб и не способен устоять.
Меллефонт. Где я? День сейчас или ночь? Может быть, я сплю? Сударыня...
Леди Плайент. О господи, задайте же мне этот вопрос! Клянусь, я откажу,
- поэтому не спрашивайте: нет, не надо, не спрашивайте, клянусь, я откажу.
О, небеса, из-за вас вся кровь бросилась мне в лицо. Я, наверное, красная,
как индюк. Фи, кузен Меллефонт!
Меллефонт. Да выслушайте же меня, сударыня. Я хотел сказать...
Леди Плайент. Выслушать вас? Нет, нет; сначала я вам откажу, а потом уж
выслушаю. Никогда не знаешь, как можно переменить мнение, когда выслушаешь,
- слух ведь одно из наших чувств, а все чувства порой обманывают. Я не стану
полагаться на свою честь, уверяю вас. Моя честь тверда и несокрушима.
Меллефонт. Ради бога, сударыня...
Леди Плайент. Ах, не поминайте его больше. Помилуйте; как можете вы
говорить о боге, имея такое порочное сердце? Вы, может быть, не считаете это
за грех. Говорят, некоторые из вас, мужчин, не считают это за грех. Но,
право же, если б это не было грешно... и тогда жениться на моей дочери,
чтобы иметь возможность чаще... на это я никогда не соглашусь: можете быть
уверены, я расстрою этот брак. Меллефонт. О, ад, вот так чудеса! Сударыня, я
на коленях...
Леди Плайент. Ах нет, нет, встаньте. Ладно, сейчас вы убедитесь, как я
добра. Я знаю, любовь всемогуща и никому не дано совладать со своей
страстью. Вы ни в чем не виноваты, и я тоже, клянусь вам. Что же мне делать,
если я обладаю таким очарованием? И что делать вам, если я вас пленила? Мне
искренне жаль, что это предосудительно. Но моя честь... и ваша тоже... и
грех! Ничего не поделаешь. О боже, кто-то идет. Мне нельзя здесь оставаться.
Итак, подумайте над своим проступком и постарайтесь, постарайтесь всеми
силами совладать с собой... непременно постарайтесь. Только не тоскуйте, не
отчаивайтесь. Но и не думайте, что я в чем-нибудь вам уступлю. Боже избави!
Но непременно отбросьте все мысли о женитьбе, потому что хоть я и знаю, что
вы не любите Синтию, а лишь ослеплены страстью ко мне, все-таки, я буду
ревновать. О господи, что я говорю? Ревновать! Нет, как могу я ревновать,
если я не должна вас любить, так что не смейте надеяться, но и не
отчаивайтесь. Идут, я оставляю вас. - "Двоедушный", действие 2, сцена V,
стр. 136.
** "Писатели почему-то ужасно любят притворяться, будто они все делают
случайно. "Старый холостяк" был написан от скуки, когда автор выздоравливал
после болезни. А меж тем здесь явно видны необычайная отточенность диалога и
постоянное стремление к остроумию". - Джонсон, "Биографии поэтов".
Когда он нападает, чтобы одержать очередную победу, то делает это с
великолепной галантностью, при полном параде и под звуки скрипок, подобно
тому как французские франты Граммона брали приступом Лериду.
"Зачем вам имя?", - пишет он, говоря о молодой даме у источников
Танбриджа, которую превозносит до небес:
Зачем вам имя? Имени ей нет.
Благословенный музами предмет,
Она одна из тех, чьей славы свет
Бессмертен. Ну, так что же,
Вы будете настаивать, мой друг?
Тогда окиньте взглядом пестрый круг
Своих очаровательных подруг -
Одна из них на ангела похожа.
А вот строки, посвященные другой красавице, которой, вероятно,
комплименты поэта понравились куда меньше:
У Лесбии в глазах блистала власть,
Перед которой я готов был пасть,
Поняв, что я совсем не Прометей,
Чтобы добыть огонь таких очей.
Но только завела красотка речь,
Как я решил и взором пренебречь.
Бальзам на раны глупость пролила:
Глаза меня убили - речь спасла.
Аморет умнее очаровательной Лесбии, но поэт, видимо, уважает одну
немногим более другой и описывает обеих в изысканном сатирическом духе:
Куда девалась Аморет?
Все ищут - и найти не могут.
Но вот вам несколько примет -
Я думаю, они помогут.
Она изысканно скромна,
И каждый жест продуман тонко,
Хотя и держится она
С наивной грацией ребенка.
Ее глаза всегда хотят
Сжигать дотла, разить до смерти -
Но он рассчитан, этот взгляд,
И вы ему не слишком верьте.
Она презрения полна
Ко всем, кто ею увлечется,
Не понимая, что она
Не лучше тех, над кем смеется.
Что должна была совершить Аморет, чтобы навлечь на себя такой
сатирический обстрел? Неужто она устояла перед неотразимым мистером
Конгривом? Да возможно ли это вообще? Могла ли устоять Сабина, когда
пробудилась и услышала, что такой бард поет под ее окном? Он пишет:
Смотри, она встает, Сабина!
И солнце поднялось как раз.
Но солнце светит вполовину
Огня ее чудесных глаз.
Светило скрылось за горами,
Настала ночь - и я постиг,
Как животворно солнца пламя,
Как гибелен ее ледник.
Ну как, ваше сердце тает? Не кажется ли вам, что он божественный
мужчина? Если вас не тронула великолепная Сабина, послушайте о благочестивой
Селинде:
Селинда в храм бежит молиться,
Лишь о любви начну молить,
Но эта дура будет злиться,
Посмей ее забыть.
Я не хочу идти к другим -
Но как ее добиться?
Пусть сделает меня святым,
А я ее - блудницей.
Какой всепобеждающий дух в этих строках! Как неотразим мистер Конгрив!
Грешник! Далеко же ему до святого, этому восхитительному негодяю! Добиться
ее! Разумеется, он ее добьется, неотразимый плут! И он знает это: как же
иначе- с таким изяществом, с такими манерами, в таком великолепном, чудесно
расшитом наряде; вот он перед вами в туфлях с красными каблуками, украшенных
восхитительными узорами, проводит красивой, унизанной перстнями рукой по
всклокоченному парику и бросает убийственный любовный взор вместе с
надушенным письмецом. А Сабина? Какое дивное сравнение этой нимфы с солнцем!
Солнце уступает Сабине первенство и не смеет взойти прежде чем встанет ее
милость; _солнце_ светит вполовину огня ее _чудесных глаз_; но еще до
наступления ночи все замрут под ее взорами; все, кроме одного счастливца,
который останется неизвестным; Людовик Четырнадцатый во всей своей славе
едва ли так великолепен, как наш Феб-Аполлон из Молла и Спринг-Гарден *.
{* "Среди ее (кофейни Уилла) завсегдатаев особой дружбой Драйдена
пользовались Саутерн и Конгрив. Но, по-видимому, Конгрив снискал большее
расположение Драйдена, чем Саутерн. Он познакомился с ним после того, как
написал свою первую пьесу и знаменитый "Старый холостяк" был вручен поэту
для исправления. Драйден, сделав несколько поправок, чтобы приспособить ее
для сцены, вернул пьесу автору с лестным и справедливым отзывом, что это
лучшая из всех пьес начинающего автора, какие ему доводилось читать". -
Скотт, "Драйден", т. I, стр. 370.}
Когда Вольтер посетил великого Конгрива, последний сделал вид, будто
презирает свою литературную славу, и в этом великий Конгрив, пожалуй,
недалек от истины:* одно нежное прикосновение Стиля стоит всей его
помпезности; вспышка свифтовской молнии, сияние аддисоновского чистого луча,
- и вот уж его мишурный, слабый, театральный свет меркнет. Но женщины любили
его, и он без сомнения был очарователен **.
{* Вольтер побывал у него незадолго до его смерти в доме на Сарри-стрит
у Стрэнда, где Конгрив и умер. Его слова, что он хотел, чтобы "его посетили
лишь как человека, ведущего простую и скромную жизнь и никак иначе",
приводят все, кто писал о Конгриве, и они есть в английском переводе
Вольтеровых "Писем об англичанах", изданных в Лондоне в 1733 году, а также в
"Воспоминаниях о Вольтере" Гольдсмита. Но следует отметить, что их нет в тех
же "Письмах" в "Полном собрании сочинений Вольтера", издание "Пантеон
литерер", т. V (Париж, 1837).
"Celui de tous les Anglais qui a porte le plus loin la gloire du
theatre comique est feu M. Congreve. Il n'a fait que peu de pieces, mais
toutes sont excellentes dans leur genre... Vous y voyez partout le langage
des honnetes gens avec des actions de fripon; ce qui prouve qu'il
connaissait bien son monde, et qu'il vivait dans ce qu on appelle la bonne
compagnie" {"Из всех англичан выше всего вознес славу комического театра
покойный мсье Конгрив. Он написал немного пьес, но каждая из них превосходна
в своем роде... Вы найдете в каждой язык честного человека в сочетании с
поступками негодяя; а это доказывает, что он знал окружающих людей и жил
среди тех, кого принято называть хорошим обществом" (франц.).}. - Вольтер,
"Письма об англичанах", Письмо 19.
** Он написал на смерть королевы Марии пастораль "Скорбящая муза
Алексиса". Алексис и Меналькас по очереди поют, выражая свои
верноподданнические чувства. Королева зовется Пасторой.
Плачь, Альбион, над молодой Пасторой
И в траур туч одень седые горы! -
говорит Алексис. Среди прочих необыкновенных вещей мы узнаем, что
Сатиры скорбные скребут когтями землю,
Рвут волосы и ранят грудь, печали внемля,
(такую чувствительность редко встретишь у сатиров тех времен!)
И дальше:
Пастух великий посреди равнины,
Упав ничком, припал к земле щекой
И высохшие листья жжет слезой.
Ужели красоту схоронят скоро?
Ужели в прах рассыплется Пастора?
О злая смерть! В свирепости своей
Ты беспощадней волка, тигра злей:
Им, хищникам, овец и агнцев надо,
А ты пастушку отняла у стада!
Это утверждение, что волк пожирает лишь овцу, а смерть пастушку; этот
образ "Великого Пастуха", лежащего ничком в отчаянье, которое ни ветры, ни
дожди, ни воздух не могут выразить, наверняка не будут забыты в поэзии. И
таким стилем в свое время восхищались поклонники великого Конгрива!
В "Плаче Амариллы по Аминту" (молодому лорду Бландфорду, единственному
сыну герцога Мальборо) Амарилла представляет герцогиню Сару!
Тигры и волки, природа и движение, реки и эхо являются перед нами вновь
и делают свое дело. При виде ее горя
И волки опускаются без силы,
И тигры постигают состраданье,
И храм природы погружен в молчанье
В часы, когда рыдает Амарилла.
И автору этих строк Поп посвятил "Илиаду", а великий Драйден написал
ему собственноручно:
Есть три единства - заданный канон.
Но гений выше их - он должен быть рожден,
И эта участь выпала тебе.
Когда-то снисходительной судьбе
Угодно было, чтобы всех в борьбе
Затмил один. Так был рожден Шекспир.
А ныне ты явился в этот мир.
Займи свой пост. Я стар, я все сказал -
Пора мне покидать неблагодарный зал.
С небесной ренты невелик доход,
Земельная куда как более дает.
Но верю я, что ты, избранник муз,
И в счастье сохранишь свой строгий вкус.
Прощай, мой друг, - и не суди во зле
Того, что я оставил на земле.
Я для тебя венец мой берегу -
Не дай оклеветать его врагу.
Моя любовь искала лучших строк,
Но это все, что подарить я мог.
Да, такой способ приветствовать сильно отличается от нынешнего. У
Шэдуэлла, Хиггонса, Конгрива и комических писателей того времени мужчины,
встречаясь, бросаются друг другу в объятия, восклицая: "Джек, Джек, дай я
тебя чмокну!" или: "Черт подери, Гарри, дай-ка я тебя облобызну, старина". И
подобным же образом поэты приветствовали своих собратьев. В наше время
писатели не целуются; но вот вопрос, любят ли они теперь друг друга больше,
чем тогда.
Стиль называет Конгрива "великим наставником" и "великим писателем";
утверждает, что "и знатных варваров его страшило имя"; и титулует его как
августейшую особу; он называет "Пастору" величайшим по силе трагизма
произведением.}
Мы видели в Свифте юмориста-философа, чья правда пугает, а смех
вызывает скорбь. Мы нашли в Конгриве юмориста-наблюдателя иной школы,
которому мир представляется вообще лишенным морали, и его ужасная философия,
видимо, сводится к тому, что мы должны есть, пить и веселиться, пока
возможно, и идти к черту (если черт есть), когда пробьет час. А теперь мы
подходим к юмору, который изливается из совсем иного сердца и души, - к
таланту, который заставляет нас смеяться, сохраняя доброту и радость, к
одному из самых благожелательных и участливых людей, каких когда-либо знало
общество; я думаю, вы уже догадались, что я сейчас назову имя прославленного
Аддисона.
Перечитывая его сочинения и биографии, имеющиеся в нашем распоряжении,
среди которых можно назвать знаменитую статью в "Эдинбургском обозрении" *,
этот превосходный скульптурный портрет великого писателя и моралиста
минувшего столетия, рожденный любовью, чудесным искусством и гением одного
из самых знаменитых художников нашего века; глядя на его спокойное, красивое
лицо, выражающее безмятежность, на эти чеканные черты, ясные и холодные, я
могу лишь вообразить, что этот великий человек - в данном отношении подобный
тому, о котором мы говорили в прошлой лекции, - также был одним из самых
одиноких в мире. У таких людей мало равных, и они не ищут общества равных.
Этим избранным умам свойственно одиночество - они живут в мире, но не
принадлежат миру; и остаются выше нашей мелочной борьбы, скандалов, успехов.
{* "С самим Аддисоном нас связывает чувство, настолько похожее на
любовь, насколько может вызвать любовь человек, который вот уже сто двадцать
лет покоится в Вестминстерском аббатстве"... "Тщательно взвесив и
беспристрастно обдумав все, мы давно пришли к убеждению, что он заслуживает
такой любви и почитания, каких по справедливости может требовать каждый,
принадлежащий к дряхлому и блуждающему во тьме роду человеческому". -
Маколей.
"Многие, кто хвалит добродетель, ограничиваются тем, что лишь хвалят
ее. И все же есть основания считать, что профессия и деятельность Аддисона
не слишком противоречат друг другу; поскольку среди политических бурь, в
которых прошла почти вся его жизнь, хотя положение его было заметным, а
деятельность внушительной, отзывы его друзей никогда не оспаривались
врагами. Все, с кем его связывали интересы или общность взглядов, не только
уважали его, но и тепло к нему относились; в глазах других, кого ярость или
вражда вооружали против него, он мог потерять любовь, но не уважение". -
Джонсон.}
Он был добр, справедлив, безмятежен и беспристрастен, его сила духа
подвергалась лишь легкому испытанию, его привязанности были немногочисленны,
ибо его книги заменяли ему семью, а читатели - друзей; будучи несравненно
умнее, остроумнее, уравновешеннее и образованнее почти всякого с кем он
встречался, как мог Аддисон много страдать, жаждать, восхищаться,
чувствовать? Можно ожидать, что маленькая девочка будет мной восхищаться,
потому что я выше ее ростом или пишу искуснее, чем она; но как могу я
желать, чтобы человек, стоящий выше меня, назвал меня чудом, если мне не
сравниться с ним? Во времена Аддисона едва ли можно было показать ему
литературное произведение, проповедь, или стихотворение, или критическую
статью, чтобы он не почувствовал, что может написать лучше. Его
справедливость, по-видимому, сделала его равнодушным. Он никого не хвалил,
потому что измерил своих собратьев более высокой меркой, чем простые
смертные *. Как мог он при таком величии смотреть снизу вверх на кого-либо,
кроме недосягаемых гениев? Ему приходилось нагибаться, чтобы встать вровень
с большинством. Гете или Скотт, например, встречали чуть не всякого новичка
в литературе, расточая снисходительность и улыбки, встречали так чуть ли не
каждого мелкого литературного искателя приключений, который приходил к их
двору и уходил очарованный после аудиенции великого государя, прижимая к
сердцу похвалу, которой его литературное величество его одарило, и оба эти
милостивые властители литературы навлекли дурную славу на свою звезду и
ленту. Каждый получил ордена от его величества. Каждый имел дешевый портрет
его величества на шкатулке, украшенной бриллиантами по два пенса штука.
Великий, справедливый и умный человек должен не хвалить без разбора, но
высказывать то, что считает правдой. Аддйсон хвалит бесхитростного мистера
Пинкетмэна; Аддисон хвалит бесхитростного мистера Доггета, актера, чей
бенефис проходит в этот вечер; Аддисон хвалит дона Сальтеро; и Аддисон от
всей души хвалит Мильтон...
