Ирвин Шоу. Ночной портье
страница №6
...-посыльный, выкрикивая:- Леди Лили Эббот. Леди Лили Эббот... Она поманила к себе мальчика, а я
тут же вспомнил, что ее письмо было подписано буквой "Л".
- Telephone per la signora [к телефону, синьора (итал.)], - сказал
посыльный.
- Emalmente! [Наконец-то! (итал.)] - воскликнула она, поднялась и
последовала в холл за посыльным. Сумочку оставила в кресле, и я был не
прочь заглянуть в нее, пока она говорит по телефону, но немецкая чета
почему-то пристально уставилась на меня. Пришлось отказаться от своих
намерений.
Минут через пять она вернулась. Лицо ее пылало благородным
негодованием. Она тяжело опустилась в кресло, вытянув ноги под столом.
- Надеюсь, ничего плохого, - участливо произнес я.
- Но и ничего хорошего, - угрюмо отозвалась она. - Пока лишили меня
счастья и блаженства. Изменения в расписании. Что ж, кто-то из нас
пострадает. - Медленно допив джин, она достала из сумочки сигареты и
зажигалку.
- Если вы свободны... - неуверенно начал я. - Я как раз хотел
предложить, когда вас позвали к телефону, леди Эббот. - Первый раз в жизни
я обращался к женщине, называя ее "леди", и почти споткнулся на этом
слове. - Мне хотелось пригласить вас...
- Извините, - перебила она. - Очень мило с вашей стороны, но я занята.
Приглашена на ужин. Машина ждет меня у подъезда. - Она поднялась, захватив
пальто и сумочку. Я тоже галантно поднялся.
Твердо взглянув мне прямо в глаза - решение, видно, было уже принято, -
она сказала:
- Ужин должен окончиться рано. Милые мои старушки пойдут бай-бай. И
если хотите, мы можем выпить на сон грядущий.
- О, конечно.
- Скажем, в одиннадцать часов. Здесь же, в баре.
- Буду ждать.
Она покинула бар, оставив за собой волну сладостного трепета, подобного
замирающим в отдалении звукам церковного органа.
Ночь я провел у нее в номере. Все произошло чрезвычайно просто.
Раздеваясь, она сказала:
- Я приехала во Флоренцию грешить. И согрешу.
Кажется, лишь под утро она поинтересовалась, как меня зовут.
Несмотря на свое высокомерие и заносчивость, она была нежной
очаровательной любовницей, нетребовательной и благодарной, не могу
сказать, что удовольствие обладать этой женщиной было больше оттого, что к
нему примешивалась месть за похищенные семьдесят тысяч.
Лили Эббот была начисто лишена даже обычного женского любопытства. Мы
мало разговаривали, и она не спрашивала, кто я такой, чем занимаюсь,
почему я во Флоренции и куда собираюсь ехать.
Перед тем как уйти от нее (она настаивала, чтобы я ушел, пока в отеле
еще не встали), я спросил, можем ли мы вместе позавтракать сегодня.
- Еще не знаю, - ответила она. - Мне должны звонить по телефону.
Поцелуйте меня на прощанье.
Я склонился над ней и поцеловал ее, глаза у нее были закрыты, и она,
по-видимому, сразу заснула, еще до моего ухода.
Шагая к себе через роскошно обставленный холл, я почувствовал внезапный
прилив оптимизма. В Цюрихе, Сан-Морице, Давосе не было ничего хорошего,
никаких надежд. Вплоть до этой чудесной ночи. Будущее, правда, было еще
далеко не ясным, но возник проблеск надежды.
Будь благословен чудесный день св.Валентина!
Обессиленный ночными переживаниями, я повалился у себя в номере на
постель и крепко заснул, проспав почти до полудня.
Проснувшись, я потянулся и лежал неподвижно, уставясь в потолок и
ощущая сладкую истому во всем теле. Сняв потом трубку, позвонил. Долго
никто не отвечал, затем горничная подняла трубку и сказала:
- Леди Эббот выписалась сегодня в десять утра. Нет, она не оставила
записки.
Потребовалась ложь и в придачу к ней десять тысяч лир, чтобы заставить
клерка в конторе разговориться и узнать от него, что леди Эббот
распорядилась не сообщать никому ее адрес, который она оставила только для
пересылки ей писем. Сунув клерку деньги, я доверительно шепнул ему, что
леди забыла у меня в номере драгоценности изрядной стоимости, которые я
обязан вернуть ей лично.
- Bene, signore [хорошо, синьор (итал.)], - кивнул клерк. - Отель на
площади Атеней в Париже. Пожалуйста, объясните леди Эббот, что адрес
сообщен лишь ввиду особых обстоятельств.
- Непременно, - пообещал я.
На другой день я уже был в Париже на площади Атеней. Когда я справлялся
в отеле о свободных местах, я увидел ее. Она шла через вестибюль под руку
с мужчиной с проседью и пушистыми английскими усами. Он был без шляпы, в
темных очках. Я узнал этого субъекта: то был Майлс Фабиан, карточный
игрок, который играл в бридж в отеле "Палас" в Сан-Морице.
Они не заметили меня и вышли на щедро залитое солнцем авеню Монтень,
направляясь на изысканный завтрак, двое счастливых любовников в этом
городе влюбленных, оба чуждые и всему остальному миру, и мне.
Я стоял в нескольких шагах от них, стилет лежал у меня в чемодане, а в
сердце моем закипала кровавая жажда мщения.
12
На следующее утро с половины девятого я занял наблюдательный пост в
вестибюле. Прождав часа два, я заметил Лили Эббот, которая выходила из
отеля. Во Флоренции мне не пришлось видеть ее при дневном свете, и она
теперь показалась мне еще прелестней. Она была именно той женщиной, в
которой воплотилась бы американская мечта о многогрешной неделе в Париже.
Убедившись, что она ушла, не заметив меня, я поднялся к себе в номер.
Там я быстро - неизвестно, сколько времени могла отсутствовать Лили Эббот,
- уложил в чемодан все вещи Фабиана в том порядке, как они лежали в нем.
Потом вызвал посыльного, чтобы отнести чемодан.
В карман я сунул стилет в кожаных ножнах. Нервная дрожь охватила меня,
дыхание стало частым и прерывистым. Я смутно представлял себе, как
встречусь с Фабианом и как буду говорить с ним.
Посыльный пришел, взял чемодан, и я последовал за ним на шестой этаж. И
надо ж так, что опять на шестом этаже, подумал я. Лифт остановился, двери
открылись, и я вышел вслед за посыльным в коридор. Звуки наших шагов
тонули в пышном ковре. По дороге мы не встретили ни души - видно, богатые
постояльцы не терпели суеты. У номера, занимаемого Фабианом, посыльный
поставил мои вещи и хотел было постучать, но я остановил его.
- Не нужно, - сказал я. - Я сам. Мистер Фабиани мой друг.
Я протянул посыльному пять франков. Он поблагодарил и ушел.
Затем я негромко постучал в дверь.
Открыл мне сам Фабиан.
- Что вам угодно? - вежливо спросил он.
- Полагаю, это ваш чемодан, - сказал я, протиснувшись мимо него в
прихожую и входя затем в большую гостиную, где были разбросаны газеты на
нескольких языках. Повсюду в вазах стояли цветы. Страшно было даже
подумать, сколько в сутки стоил этот номер. Я услыхал, как Фабиан закрыл
за мной дверь, и невольно спросил себя, а не вооружен ли он.
- Послушайте, - сказал он, когда я повернулся к нему, - это явная
ошибка.
- Никакой ошибки, - отрезал я.
- А кто вы, в таком случае? Мы когда-либо прежде встречались?
- Да, в Сан-Морице.
- А, вспоминаю. Вы тот молодой человек, что в этом году всюду
сопровождал миссис Слоун. Боюсь, я не запомнил ваше имя. Гр... Грим...
так, что ли?
- Граймс.
- Ах да, Граймс. Простите меня. - Фабиан был совершенно спокоен,
говорил ровным приятным голосом. - Я уж собрался уходить, - заметил он, -
но на минутку могу задержаться. Присядьте.
- Не беспокойтесь, я постою, - сказал я и указал на чемодан, который
поставил посреди гостиной. - Мне бы хотелось, чтобы вы открыли ваш чемодан
и проверили, целы ли все ваши вещи.
- Мой чемодан? Дорогой мой, я никогда...
- Извините, что сломан замок, - продолжал я, - но пришлось открыть его,
чтоб окончательно убедиться в ошибке.
- Не понимаю, о чем вы говорите. Никогда в своей жизни я не видел этот
чемодан. - Если бы он в течение года репетировал эту фразу, то вряд ли
смог бы произнести ее с большей уверенностью.
- Когда вы проверите, что все ваши вещи целы, верните, пожалуйста, мой
чемодан. Тот, что вы подхватили в Цюрихе. Верните со всем, что в нем было.
- Слова "со всем" я особенно подчеркнул.
Фабиан пожал плечами:
- Чрезвычайно странно. Если хотите, можете обыскать комнаты, и сами
убедитесь...
Я вынул из кармана письмо Лили Эббот.
- Письмо это я нашел в вашей куртке. И позволил себе прочесть его.
- Все у вас становится более и более таинственным, - сказал Фабиан,
бегло взглянув на письмо и сопроводив это очаровательным протестующим
жестом джентльмена, не читающего чужих писем. - В нем нет ни имени, ни
адреса, - ткнул он пальцем в письмо. - Его мог написать кто-то кому
угодно. Почему же вы решили, что оно имеет какое-то отношение ко мне? -
Тон его уже стал несколько раздраженным.
- Эту мысль подсказала мне леди Эббот.
- О, вот как. Должен признаться, что она мой друг. Как она поживает?
- Вполне здорова. Десять минут тому назад я видел ее в вестибюле.
- Боже мой, Граймс, неужели вы хотите уверить меня, что Лили здесь, в
отеле?
- Хватит, - оборвал я. - Вы знаете, почему я пришел к вам. Мои
семьдесят тысяч долларов. Ясно?
Он рассмеялся почти естественно:
- Вы шутите, не правда ли? Это Лили вас подучила? Она известная
шутница.
- Я пришел за своими деньгами, мистер Фабиан, - сказал я угрожающе.
- Вы, должно быть, не в своем уме, сэр, - решительно произнес Фабиан. -
А сейчас мне пора идти.
- Вы не уйдете, пока не вернете мне деньги, - воскликнул я, схватив его
за руку. Было досадно, что вскричал я тонким голоском. Положение
требовало, чтобы слова произносились внушительным басом, а я пел тенором.
Высоким тенором.
- Уберите руки, - потребовал Фабиан, вырвался и брезгливо стал очищать
свой рукав. - Не прикасайтесь ко мне. Если вы сейчас же не уйдете, я
позвоню в дирекцию и попрошу вызвать полицию.
Схватив со стола лампу, я ударил его по голове. От удара лампа
разлетелась вдребезги. Фабиан медленно оседал на пол, и лицо у него было
удивленное. Тонкая струйка крови побежала у него по лбу. Я вынул стилет и,
наклонившись над упавшим, ожидал, когда он придет в себя. Прошло около
пятнадцати секунд, прежде чем Фабиан открыл глаза. Они были мутны, без
всякого выражения. Я приставил острие стилета к его горлу. Он сразу же
пришел в сознание и с ужасом уставился на меня.
- Я не шучу, Фабиан, - проговорил я. И в самом деле, в этот момент я
был способен убить его. Так же, как и он, я весь дрожал.
- Ладно, - заплетающимся языком вымолвил он. - Не надо насилия... Я
взял ваш чемодан... Помогите мне подняться.
Я помог ему встать на ноги. Он немного шатался и сразу же опустился в
кресло. Провел рукой по лбу и увидел, что рука в крови. Вынув платок, он
стал прикладывать его к рассеченному месту.
- Боже мой, вы чуть не убили меня, - слабым голосом произнес он.
- Ваше счастье, что этого не случилось, - сказал я. Фабиан попытался
улыбнуться, но, взглянув на стилет, который я все еще держал в руке,
поморщился.
- Ножи всегда вызывают у меня отвращение, - пожаловался он. - А вы,
должно быть, ужасно любите деньги.
- Не больше, чем вы.
- Из-за них я не стал бы убивать.
- Почем знать? Я тоже никогда не думал, что способен на это. До
сегодняшнего дня. Где деньги?
- У меня их нет.
Я угрожающе шагнул к нему.
- Остановитесь. Ради Бога, остановитесь. Ну... хорошо... у меня просто
сейчас их нет при себе... Но они в наличии. Не размахивайте, пожалуйста,
этим ножом. Я уверен, что мы сможем договориться. - Фабиан снова приложил
платок к кровоточащему лбу.
И вдруг я обмяк. Меня начало дико трясти. Я был в ужасе от того, что
едва не совершил. Ведь я действительно мог убить человека. Я бросил стилет
на стол. Если бы в этот миг Фабиан заявил, что не даст мне ни цента, я бы
повернулся и вышел, махнув на все рукой.
- В глубине души, - меж тем спокойно продолжал Фабиан, - я, конечно,
сознавал, что однажды кто-нибудь может появиться и потребовать деньги.
Меня это очень тревожило. Но боюсь, что вам придется некоторое время
обождать возврата денег.
- Как это понимать? Что это за "некоторое время"? - все еще пытаясь
говорить грозным тоном, спросил я, сознавая, что вид мой не соответствует
тону.
- Дело в том, мистер Граймс, что я позволил себе некоторую вольность с
вашими деньгами. Пустил их в оборот, - сказал он с извиняющейся улыбкой
врача, сообщающего о неизлечимой болезни. - Нельзя было допустить, чтобы
деньги бесполезно лежали без движения. Как вы считаете?
- У меня прежде не было денег и нет опыта, как обращаться с ними.
- О, неожиданное богатство. Я тоже подумал об этом. Если вы не
возражаете, я пройду в ванную и отмою следы крови. Вот-вот придет Лили, и
мне бы не хотелось пугать ее своим видом.
- Идите, - сказал я, усаживаясь, - я подожду вас здесь.
- Не сомневаюсь, - кивнул он, поднявшись с кресла и уходя в ванную.
Вскоре послышался звук льющейся воды. Из ванной через спальню был выход в
коридор, но я был уверен, что он не сбежит. А если бы он и захотел уйти, я
бы не стал его задерживать, ибо находился в каком-то оцепенении. Деньги в
обороте. Капиталовложения. Я представлял себе различные варианты встречи с
человеком, похитившим у меня деньги, но уж никак не мог вообразить, что
она обернется деловым финансовым обсуждением.
Фабиан вышел из ванной умытый, причесанный. Шагал он твердо, и ничто не
указывало на то, что несколько минут назад он без чувств и в крови лежал
на полу.
- Прежде всего, - сказал он, - не хотите ли выпить?
Я кивнул, и он подошел к серванту, достал бутылку шотландского виски и
налил два стаканчика. Я выпил залпом, он пил медленно, сидя в кресле и
вертя стаканчик в руке.
- Если бы не Лили, - усмехнулся Фабиан, - вы бы, вероятно, никогда не
нашли меня.
- Вполне возможно.
- Женщины, - вздохнул он. - Вы спали с ней?
- Предпочел бы не отвечать на этот вопрос.
- Что ж, вы правы. - Он снова вздохнул. - Ну, а теперь... Думается, вы
позволите мне рассказать с самого начала. У вас есть время?
- С избытком.
- Прежде чем я начну, разрешите оговорить одно условие?
- А именно?
- Вы ничего не скажете Лили о... обо всем этом. Как вы могли заметить
из письма, она весьма высокого мнения обо мне. И мне бы не хотелось...
- Если я получу обратно деньги, я никому не скажу ни слова.
- Вполне справедливо. - Он опять вздохнул. - Если не возражаете, я
вначале расскажу немного о себе.
Я не возражал, и он пообещал, что будет очень лаконичен.
Рассказ оказался не таким уж коротким. Начал Фабиан со своих
родителей-бедняков. Отец был мелким служащим на небольшой обувной фабрике
в Лоуэлле в штате Массачусетс, где Майлс родился. В доме всегда не хватало
денег. Ему не пришлось учиться в колледже. Во время второй мировой войны
Майлс служил в авиации под Лондоном. Там он встретил девушку - англичанку
с Багамских островов, где у ее родителей были большие поместья. По
окончании войны Майлс демобилизовался в Англии и после стремительного
ухаживания женился на этой богатой девушке.
- Каким-то образом, - пояснил он мне причину вступления в этот брак, -
у меня вдруг возникла склонность к шикарной жизни. Работать не было
никакого желания, и в то же время никаких перспектив, чтобы жить той
жизнью, которая меня манила.
Приняв британское подданство, Майлс со своей женой отправился на
Багамские острова. Родители жены были не скупы, но и не щедры, а потому он
начал играть, чтобы пополнить свои средства. Играл главным образом в бридж
и триктрак.
- Увы, - заметил он, - обнаружились у меня и другие слабости. Женщины.
И вот однажды собрался семейный совет, после чего последовал быстрый
развод с женой. И с тех пор Майлс стал профессиональным картежником. По
большей части жил довольно сносно, но в постоянной тревоге. Приходилось
много разъезжать. Нью-Йорк, Лондон, Монте-Карло, Париж, Сан-Мориц, Гштаад.
- Я жил сегодняшним днем, из руки в рот, - продолжал он, - не
заглядывая в будущее. Мне то и дело подворачивалась возможность
разбогатеть, но для этого у меня не было даже небольшого капитала. Не
скажу, что это отравляло мне жизнь, но я был недоволен своей судьбой. За
несколько дней до полета в Цюрих мне исполнилось пятьдесят лет, и я
сознавал, что будущее ничего не сулит мне. А как тошно жить среди богатых,
когда у самого почти ни гроша за душой. Делать вид, что проигрыш, скажем,
трех тысяч так же мало значит для тебя, как и для них. Переезжать из
одного первоклассного отеля в другой, когда ты, так сказать, на игре, а в
перерывах прятаться в захудалых гостиницах.
Особенно выгодной была обстановка в лыжных клубах. Из года в год там
шла почти постоянная карточная игра. У Майлса был цветущий привлекательный
вид, он ходил на лыжах, чтобы узаконить свое членство в клубе, аккуратно
платил долги и свою долю расходов в компаниях, никогда не мошенничал, был
очень мил с женщинами, знакомился с греческими, южноамериканскими и
британскими миллионерами, игроками по натуре, гордившимися своим карточным
умением, а на самом деле весьма беспечными в игре.
Была также возможность подцепить какую-нибудь вдовушку или разведенную
со средствами.
- К несчастью, - со вздохом прибавил он, - я ужасный романтик, явный
недостаток в моем возрасте. То, что навязывалось, я не брал, а то, что
привлекало, не предлагалось. Во всяком случае, - несколько рисуясь,
заметил он, - я сам понимаю, что выгляжу вовсе не героем.
- Не спорю, - сказал я.
- Я лишь хочу, чтобы вы верили, что я говорю правду и что мне можно
доверять.
- Продолжайте. Пока я еще не доверяю вам.
- Итак, теперь вы знаете того, кто пытался открыть чемодан в одном из
роскошных номеров отеля "Палас" в Сан-Морице и обнаружил, что секретный
замок не открывается.
- И тогда вы вызвали человека, чтобы взломать замок, - сухо заметил я,
вспомнив, как это происходило у меня.
- Совершенно верно. Когда открыли чемодан, я тут же обнаружил, что он
не мой. Не знаю, почему я вслух не сказал об этом. Возможно, какое-то
шестое чувство удержало меня. Или, быть может, потому, что сверху лежал
новенький кейс, который обычно носят с собой, а не кладут в чемодан. Так
или иначе, я дал человеку на чай и отпустил его... Кстати сказать, мне
было жаль выбросить ваш кейс, и я с удовольствием возвращу его вам.
- Благодарю вас.
- Не стоит благодарности, - без всякой иронии поклонился он. - Когда
затем я сосчитал деньги, конечно, сразу понял, что они украдены.
- Да, конечно.
- Согласитесь, что это несколько меняет моральную, так сказать, сторону
всего этого дела, не правда ли?
- Отчасти.
- Также было ясно, что тот, кто вез через океан эти деньги, не
обратится за помощью к полиции. Вы не станете отрицать этого?
- Нет, не стану.
- Осмотрев тщательно содержимое вашего чемодана, я пришел к заключению,
что владелец его человек небогатый, если не сказать больше.
Я утвердительно кивнул.
- В чемодане не было ни записных книжек, ни писем - ничего, что могло
бы указать имя владельца. Не было даже ни одного лекарства с рецептом, на
котором стояло его имя.
Я невольно рассмеялся.
- Вы, должно быть, необычайно здоровый человек, - одобрительно заметил
Фабиан.
- Так же, как и вы, - усмехнулся я.
- А, вы, значит, тоже искали у меня рецепты?
- Разумеется.
- Далее я стал припоминать, осталось ли что-нибудь в моем чемодане, что
указывало на меня. И решил, что ничего там нет. Совершенно упустил из виду
письмо Лили. Мне казалось, что я его выбросил. Но даже если бы письмо и
нашли, то, зная присущую ей осторожность, можно было быть уверенным, что в
нем нет ни имени, ни адреса. Ну и, следовательно, мое решение было вполне
очевидным.
- Вы попросту присвоили деньги.
- Позвольте сказать, что я пустил их в оборот. В хороший оборот.
- А именно?
- Разрешите объяснить все по порядку. Так вот, у меня никогда не было
достаточно денег, чтобы основательно рискнуть, когда везет. Если я
выигрывал, что бывало чаще, то не пожинал полностью плоды своего счастья в
игре. Я, например, не отважился играть в бридж более пяти центов за очко.
- Да, жена Слоуна говорила мне, что вы играли с ним по этой ставке.
- Только в первый вечер. Затем мы перешли на десять центов. Потом на
пятнадцать. Понятно, что Слоун, много проигравший мне, лгал своей жене.
- Сколько же он проиграл?
- Буду откровенен с вами. Когда я уезжал из Сан-Морица, в моем
бумажнике лежал чек Слоуна на двадцать семь тысяч долларов.
Присвистнув от удивления, я с невольным уважением поглядел на Фабиана.
Моя игра в покер в Вашингтоне выглядела жалким упражнением. А вот он
действительно был игрок, который знал, как надо положиться на удачу.
Однако меня тут же озлобила мысль, что рисковал-то он моими деньгами.
- Какого черта вы мне все это рассказываете? - сердито спросил я.
Фабиан умиротворяюще поднял руку:
- Все в свое время, дорогой мой. Хочу добавить, что я был так же
счастлив и в триктраке. Может, вы помните того страстного молодого грека с
красавицей женой?
- Очень смутно.
- Поверьте, он был восхищен, когда я предложил увеличить ставки. В
итоге - чистоганом девять тысяч с лишним.
- Значит, - хрипло проговорил я, - вы сорвали еще тридцать шесть тысяч.
Рад за вас, Фабиан. Стало быть, вы при деньгах. Верните мне мои семьдесят
тысяч, мы пожмем друг другу руки, выпьем и разойдемся в разные стороны.
Он грустно покачал головой:
- Все это не так просто.
- Не испытывайте моего терпения. Либо у вас есть деньги, либо их нет. И
для вас же лучше, чтобы они были в наличии.
- Надо бы нам выпить еще по рюмке, - сказал Фабиан, поднимаясь и идя к
серванту.
Я проводил его сердитым взглядом. После того, что уже произошло, когда
я чуть не убил его, всякие словесные угрозы теряли свое значение. Мне
пришло в голову, что, может, он просто заговаривает мне зубы, ожидая,
чтобы кто-нибудь - горничная, Лили или один из его знакомых - вошел в
комнату. И тогда он мог бы, имея свидетеля, обвинить меня в том, что я
приставал к нему, требуя уплаты несуществующего долга, или пытался продать
ему грязные порнографические открытки, или еще что-нибудь в этом роде,
дабы иметь предлог выгнать меня из отеля. Когда он поднес мне рюмку, я
сказал:
- Имейте в виду, Фабиан, если вы мне лжете, в следующий раз я приду к
вам с пистолетом.
- Доверьтесь мне, - ответил он, усаживаясь с рюмкой в руке. - У меня
есть планы для нас обоих, и они требуют взаимного доверия.
- Какие планы? - спросил я, чувствуя, что этот многоопытный человек,
несколько минут назад бывший на волосок от смерти и все же спокойный и
твердый, ловко играет со мной, как с ребенком. - Вы за это время взяли еще
тридцать шесть тысяч, а говорите, что вам не так просто вернуть мне мои
деньги. Почему?
- По той причине, что я пустил их в оборот.
- Какой оборот?
- Позвольте мне сначала обрисовать в основном тот план, который я
наметил для нас. - Он глотнул виски. - Возможно, вам не понравится то, что
я уже сделал, но в дальнейшем, я уверен, вы будете мне глубоко благодарны.
Я собрался было перебить его, но он сделал знак, прося, чтобы я
выслушал его.
- Семьдесят тысяч, понятно, большой кусок. Особенно для такого молодого
человека, как вы, который, как видно, никогда еще не ворочал деньгами.
- Куда вы это гнете, Фабиан? - не удержался я, так как видел, что шаг
за шагом все идет к тому, что я уже буду не способен ни возразить, ни
предпринять что-либо. Он продолжал спокойно, уверенно и убедительно:
- На сколько вам хватит этих денег? На год, на два? Самое большее на
три года. И как только вы всплывете наверх, за вами начнут охотиться
потакающие вашим слабостям подхалимы и алчные женщины. У вас мало опыта,
если он вообще есть, в обращении с большими деньгами. Это видно хотя бы
потому, как вы пытались вывезти их в Европу.
Я молчал, не зная, что возразить.
- С другой стороны, - проговорил он, глядя мне прямо в глаза, - я почти
тридцать лет ворочал крупными деньгами. Вы года, скажем, через три сядете
на мель, без гроша в кармане, в каком-нибудь захолустье в Европе, ибо я
сомневаюсь, что вам удобно вернуться в Америку, а я... - Он остановился,
загадочно поглядев на меня.
- Продолжайте, - сказал я.
- А я, имея эти деньги для начала, не буду удивлен, если сделаю больше
миллиона.
- Долларов?
- Нет, фунтов стерлингов.
- Должен признаться, что ваша хватка пленяет. Но что мне за польза от
этого?
- Мы станем компаньонами, - невозмутимо заявил Фабиан. - Прибыль будем
делить пополам. Что может быть лучше?
- Значит, к моим деньгам прибавятся и ваши тридцать шесть тысяч? -
спросил я.
- За вычетом некоторых расходов.
- Каких именно?
- Ну, оплата отелей, дороги, развлечений.
Я оглядел комнату, в которой было полно дорогих цветов.
- Что-нибудь осталось?
- Довольно много. Послушайте, - с жаром проговорил он, - чтоб успокоить
вас, сделаем так: через год вам разрешается забрать свои семьдесят тысяч,
если вы того пожелаете, и выйти из компании.
- А если за этот год мы все потеряем?
- Так то риск, на который мы оба идем. И я верю, что он оправдает себя.
Кроме того, укажу вам еще на некоторые преимущества. Как американец вы
обязаны платить подоходный налог, верно?
- Да, но я...
- Вы хотите сказать, что вовсе не собираетесь платить его.
Действительно, если вы просто профукаете ваши семьдесят тысяч, у вас не
будет никаких затруднений и забот. Но если вы станете увеличивать свой
капитал законными или даже полузаконными путями, то вам придется
остерегаться целого легиона американских агентов по всей Европе, их
осведомителей в банках и деловых конторах... Вы будете в постоянном
страхе, что у вас отберут заграничный паспорт, оштрафуют, возбудят
уголовное преследование...
- Ну, а вы-то сами?
- Я британский подданный с постоянным местожительством на Багамских
островах. И даже не заполняю анкету для обложения налогом. И вот еще
наглядный пример. Вам, как американцу, запрещено покупать и продавать
золото, хотя ваше правительство время от времени шумит, что оно отменит
этот запрет. У меня же нет таких ограничений. А ведь в наши дни золотой
рынок наиболее соблазнительный. Забавляясь игрой со Слоуном и молодым
греком, я заодно купил изрядное количество золота. Вы следите за его
курсом?
- Нет.
- Так вот я... простите, мы уже имеем на нем десять тысяч.
- За три недели? - удивился я.
- За десять дней, если быть точным, - поправил меня Фабиан.
- Что же еще вы сделали с моими деньгами? - спросил я, все еще цепляясь
за то, что они мои, но уже с меньшей силой...
- Ну... - он несколько замялся. - От компаньона ничего не следует
скрывать. Я купил коня.
- Коня? - почти простонал я. - Какого коня?
- Породистого скакуна. Из-за него-то я и не приехал, как было
условлено, во Флоренцию, к большой досаде Лили. Отправился в Париж, чтоб
завершить сделку. Еще прошлым летом в Довилле я обратил внимание на этого
скакуна, но, увы, был не в состоянии купить его. Да он тогда и не
продавался. У меня есть друг в Кентукки, у которого скаковая конюшня и
ферма, где он выращивает породистых лошадей. Его интересуют
жеребцы-производители, и я убежден, что он будет весьма благодарен, если я
дам ему знать об этом коне. Из чувства дружбы, так и быть, продам его.
- А если он откажется? - К этому времени я почти незаметно оказался
втянутым в обсуждение того, что четверть часа назад показалось бы мне
бредовыми фантазиями игрока. - Что тогда?
Фабиан пожал плечами и любовно подкрутил кончики своих усов - водилась
за ним такая привычка, когда у него не было готового ответа.
- Тогда это прекрасное начало для нашей скаковой конюшни. Я еще не
выбрал цвета для жокеев. Какие вы предпочитаете?
- Те, что в синяках. Черный и синий.
Он раскатисто рассмеялся:
- Весьма рад, что вы наделены чувством юмора. Скучно иметь дело с
мрачными людьми.
- Можно мне узнать, во сколько же обошлось это животное?
- О, безусловно. Шесть тысяч долларов. Прошлой осенью на пробежке эта
лошадка немного повредила себе ногу, поэтому продавалась по дешевке. Но ее
наездник, старый мой друг, - похоже, у Фабиана друзья по всему свету и во
всех профессиях, - заверил меня, что сейчас она в полном порядке.
- В полном порядке, - машинально повторил я. - А куда еще вы вложили
мои деньги?
Фабиан снова подкрутил свои усы.
- Случился и такой грех, - кивнул он. - Надеюсь, вы не чересчур
стыдливы.
- В меру, - ответил я, вспомнив отца и его чтение Библии. - А в чем
дело?
- Есть у меня одна знакомая, восхитительная француженка. Я обязательно
навещаю ее всякий раз, когда бываю в Париже, - он мечтательно улыбнулся,
видимо, представив себе эту очаровательную француженку. - Она интересуется
кино. Говорит, что в свое время была актрисой. Теперь она продюсер,
занимается производством фильмов. Ее старый поклонник ссужает ее деньгами
для этого. Но он жмот, как я понял. Сейчас у нее в разгаре производство
одного фильма. Очень неприличного. Я бы даже сказал, исключительно
непристойного. Мне показали отдельные кадры. Гм... чрезвычайно забавно. Вы
знаете, какую прибыль дают эти фильмы? Скажем, такой порнофильм, как
"Глубокое горло", сделанный в Америке?
- Понятия не имею.
- Миллионы, браток, миллионы! - мечтательно вздохнул он. - Моя
француженка дала мне прочитать сценарий. Весьма грамотно состряпано. В
выдумке им не откажешь. И очень возбуждает. Хотя в целом достаточно
невинно. Обстановка изысканная, декорации - просто шик, словом, всего
понемногу на любой вкус. Сочетание Генри Миллера и "Тысячи и одной ночи".
Моя подруга - кстати, она же и режиссер фильма - приобрела сценарий за
бесценок у одного молодого иранца, которого не пускают обратно на родину.
Расходы она уменьшила до предела, но все же постановка может влететь в
копеечку. Хотя некоторые фильмы подобного рода обходятся менее чем в сорок
тысяч долларов. А такая классика, как "Глубокое горло", стоила порядка
шестидесяти тысяч. Одним словом, моей француженке не хватало пятнадцати
тысяч долларов.
- И вы, конечно, пообещали дать ей.
- Совершенно верно, - лучезарно улыбнулся Фабиан. - В благодарность она
предложила мне двадцать процентов прибыли.
- И вы согласились?
- Нет. Я выговорил двадцать пять процентов, - сказал он с той же
лучезарной улыбкой. - Я могу быть другом, однако прежде всего я деловой
человек.
- Фабиан, - пожал я плечами, - просто не знаю, смеяться мне или
плакать?
- Со временем начнете улыбаться. Это по меньшей мере. Так вот, сегодня
у них просмотр отснятых кадров. Мы приглашены, и я уверен, что это
произведет на вас большое впечатление.
- Никогда еще в своей жизни не видел порнографического фильма, - развел
я руками.
- Никогда не поздно посмотреть, - заверил меня Фабиан. - А теперь, - с
живостью предложил он, - давайте пойдем в бар и подождем там Лили. Она
должна вскоре прийти. Скрепим нашу сделку шампанским. Я угощу вас таким
завтраком, какого вы еще никогда не ели... А после завтрака отправимся в
Лувр. Вы когда-нибудь были в Лувре?
- Я лишь вчера впервые приехал в Париж.
- Завидую: у вас все впереди.
Только мы распили бутылку шампанского, как в бар вошла Лили Эббот.
Фабиан представил меня как старого знакомого из Сан-Морица. Она и виду не
подала, что мы когда-либо встречались.
Фабиан заказал вторую бутылку. И чего они все находят в этом
шампанском?
13
В небольшом просмотровом зале нас сидело восемь человек. Ноги у меня
ныли от долгого хождения по Лувру. В кинозале стоял застарелый запах
табака и пота. Само здание на Елисейских полях было уже обветшалое, со
скрипучими старомодными лифтами. В коридорах полумрак, словно люди, часто
бывавшие здесь, не хотели, чтобы замечали, когда они приходят и уходят.
Кроме Фабиана, Лили и меня, рядом с нами сидела восхитительная
француженка, которую звали Надин Бонер. Сзади в углу притулился
кинооператор - седой, усталый старик лет шестидесяти пяти, в берете и с
вечной сигаретой в зубах. Он выглядел слишком старым для такого рода
работы в кино и все время сидел с полузакрытыми глазами, словно не хотел
напоминать о том, что именно он снимал фильм, который мы должны
посмотреть.
В дальнем боковом проходе уселись две звезды этого фильма: стройный
смуглый молодой человек, вероятно африканец, с меланхоличным печальным
лицом и веселенькая хорошенькая американка по имени Присцилла Дин,
блондинка с "конским хвостом". Ее свежее цветущее личико казалось здесь
явным анахронизмом, напоминавшим о давнем поколении девственниц
американского Среднего Запада. На ней было строгое платье, и она выглядела
столь добродетельной, как только может выглядеть белоснежный, туго
накрахмаленный девичий передник с кружевами. Меня без всяких церемоний,
по-деловому, представили всем. Со стороны могло показаться, что мы
собрались на какую-нибудь лекцию, скажем, о здоровом питании.
Длинноволосый и бородатый субъект в куртке, сшитой из портьерной ткани
и покрытой сальными пятнами, сидел отдельно от всех. Он выглядел так,
словно только что проглотил какую-то дрянь, и в ответ на мое приветствие
просто проворчал что-то.
- Это критик, - прошептал мне Фабиан. - Собственность моей Надин.
- Рада познакомиться, - сказала мне Надин Бонер, протягивая мягкую и
нежную руку. Сама она была маленькая, изящная, с бросающимся в глаза
бюстом, добрая половина коего выпирала из низкого выреза ее черного
платья. У нее был очень ровный красивый загар. Мне представилось, как она
бесстыдно голая загорала на пляже в Сен-Тропезе в окружении таких же
оголенных распутных мужчин.
- Чего это киномеханик копается? - обратилась она к кинооператору. - Мы
ждем почти тридцать минут, - произнесла она по-английски с тем французским
акцентом, который так нравится американцам.
Кинооператор снял трубку телефона, прокричал в нее что-то
по-французски, и свет в зале стал меркнуть.
В последовавшие полчаса я был несказанно рад тому, что сидел в темноте.
Я дико краснел, хотя никто и не мог заметить этого, мое лицо пылало,
подобно лампе с инфракрасным излучением. То, что демонстрировалось на
цветном экране, мой отец назвал бы совершенно неописуемым. Возникали
всевозможные совокупления, в разнообразных положениях и позах. Втроем,
вчетвером, с животными, включая черного лебедя, перемежаясь с лесбийскими
забавами и орально-генитальными изощрениями, по терминологии, принятой в
"Плейбое". Были также сцены садизма и мазохизма, и того, что я вовсе не
знаю, как назвать. Словом, на любой вкус, как объяснил мне Фабиан.
Действие как будто происходило в середине прошлого века, мужчины были в
цилиндрах и сюртуках, некоторые в гусарской форме и сапогах со шпорами,
женщины - в кринолинах и турнюрах. Иногда нам показывали старинный замок и
полногрудых крестьянок, которых затаскивали в кусты. Надин Бонер, в черном
парике, полуодетая с озорным лицом школьницы, играла роль
распорядительницы всех вакханалий, размещая тела в определенном порядке,
как хозяйка перед приемом гостей расставляет в гостиной вазы с цветами.
Фабиан говорил, что сценарий написан весьма литературно, но пока что
никто на экране не произнес ни слова. Его озвучат позже, пояснил он мне.
Время от времени на экране появлялся ангелоподобный молодой человек в
длинной розовой мантии, отороченной мехом. В руках у него были садовые
ножницы, которыми он подстригал кусты, а в промежутках между этим занятием
простодушно поглядывал на нас. В других случаях он восседал в походившем
на трон позолоченном кресле и бесстрастно взирал на всевозможные сочетания
тел, стремившихся к оргазму. Выражение его лица ни разу не менялось, лишь
однажды, когда все достигли пика наслаждения, он безмятежно поднес к лицу
роскошную розу на длинном стебле и понюхал.
Надо отдать должное Лили, которая сидела рядом с Фабианом: она еле
сдерживала смех.
- Сюжет фильма очень прост, - шепотом объяснил мне Фабиан. - Действие
происходит где-то в центре Европы. Молодой человек в мантии с садовыми
ножницами - наследный принц. Кстати, рабочее название фильма "Спящий
принц". Он только что женился на красивой иностранной принцессе. Отец
принца, король, - его мы увидим на просмотре на следующей неделе, - желает
продолжения царского рода. Но его сын - невинный юноша. Его совсем не
интересуют девушки. Он всецело поглощен садоводством.
- Ага, теперь понятно, почему он с ножницами, - робко вставил я.
- Ну, естественно, - нетерпеливо кивнул Фабиан и продолжал: - Король
поручает своей сестре, ее играет Надин Бонер, разбудить в племяннике
мужчину. Принцесса, вышедшая за него замуж, безутешно рыдает в одной из
башен дворца, одна на свадебном ложе, украшенном гирляндами цветов. Однако
ничто не действует на принца, ничто не трогает его. У него по-прежнему
тусклый безразличный взгляд. В замке все в полном отчаянии. И тогда
наконец прибегают к последнему средству. Его тетя, то есть Надин, танцует
перед ним в прозрачном хитоне с красной розой в зубах. Глаза принца
загораются. Он приподнимается в кресле. Бросает садовые ножницы. Кидается
к тете и заключает ее в объятия. Он танцует с ней. Целует ее. В любовном
экстазе они падают на траву. Замок оглашается громкими приветственными
кликами. Король объявляет брак с несчастной принцессой расторгнутым, и
принц женится на своей тете. По сему случаю устраивается трехдневное
празднество, которое отмечается свальным гулянием в кустах. Через девять
месяцев у принца рождается сын, и в ознаменование этого события каждый год
принц и его тетя-жена повторяют под звон колоколов свой первый брачный
танец. Есть еще и побочная линия сюжета, в которой отчаянный злодей
пытается захватить трон и тетю, но я не стану докучать вам рассказом об
этом.
В зале зажегся свет, и я нарочно закашлялся, чтобы этим объяснить
краску стыда на своих щеках.
- Короче говоря, - заключил Фабиан, - тут и нашим и вашим, если вы
понимаете, что я имею в виду. Мы заманим интеллигенцию так же, как и
остальную публику.
- Ну как, Майлс, - воскликнула Надин Бонер, поднимаясь со своего места
во втором ряду впереди нас и превращаясь из искусной соблазнительницы в
серьезную деловую женщину, - нравится, а?
- Замечательно, - сказал Фабиан. - Очень хорошо. Мы безусловно сорвем
хороший куш.
Я избегал встречаться глазами с кем-нибудь, когда, выйдя из зала, мы
столпились у лифта. Особенно я старался не глядеть на молодую американку
Присциллу Дин, фигурировавшую в наиболее бесстыдных сценах. Вот уж кого я
теперь без труда опознаю на любом нудистском пляже мира, даже с мешком на
голове. Лили не поднимала глаз, сосредоточенно разглядывая пол лифта.
Мы пошли через Елисейские поля к эльзасскому ресторанчику, чтобы
подкрепиться. Надин Бонер взяла меня под руку.
- Как вам нравится наша американочка в фильме? - спросила она. -
Талантлива, не правда ли?
- Исключительно, - поддакнул я.
- У нее это побочная работа, - пояснила Надин. - Подрабатывает, чтоб
оплатить обучение в Сорбонне. Занимается на факультете сравнительной
литературы. У американок крепкий характер, не то что у европейских
девушек. Вы согласны?
- Не могу судить. Я всего лишь пару недель в Европе.
- Как, по-вашему, фильм будет иметь успех в Америке? - с некоторой
тревогой спросила Надин.
- О, да.
- Боюсь лишь, что, может, слишком круто замешано, - продолжала Надин.
- Я бы не беспокоился об этом.
- Майлса это тоже не беспокоит, - сказала Надин, призывно пожав мне
руку. - Вы знаете, он просто незаменимый человек на съемочной площадке.
Улыбки у него для всех без исключения. Вам тоже надо побывать на съемках.
Ах, как все работают! Дружно и сообща, не считаясь со временем,
сверхурочно, никогда не жалуясь. Оплата, конечно, небольшая, но звезды у
нас на процентах с прибылей. Так вы заглянете завтра? Мы будем снимать
сцену, в которой Присцилла одета монахиней...
- У меня много дел в Париже. Я ужасно занят.
- Будем рады вам в любое время. Не стесняйтесь, пожалуйста.
- Благодарю вас, - поклонился я.
- Скажите, а цензура в Америке пропустит наш фильм? - опять тревожно
спросила Надин.
- Полагаю, что пропустит. Насколько мне известно, сейчас все это
разрешают. Не исключено, конечно, что кое-где местный шериф может и
запретить, - говоря это, я чувствовал, что будь я сам шерифом, то приказал
бы сжечь этот фильм, не считаясь с тем, законно это или нет. Но я не
полицейский, а - нравится мне это или нет - один из соучастников грязного
предприятия. Тон задают мои пятнадцать тысяч долларов. И я попытался
небрежно продолжить наше деловое обсуждение:
- А как во Франции? Тут не будет препятствий?
- Во Франции ужасные порядки, - пожаловалась Надин, опять ни с того ни
с сего пожимая мне руку. - Никогда не знаешь, как обернется. Выступит с
воскресной проповедью какой-нибудь старый боров, и на другой день кинозалы
погрузятся в темноту. Или, скажем, попадется на глаза жене президента или
премьер-министра наша афиша... Вы и представить себе не можете, какая
ограниченность у французов в вопросах искусства. К счастью, на следующей
неделе обычно возникает какой-то новый скандал, и нас оставляют в покое. -
Неожиданно она умолкла и выпустила мою руку. Отойдя на два шага, она
оценивающе оглядела меня. - Сразу же видно, что вы отлично сложены, а?
- Много ходил на лыжах, - сказал я.
- У нас еще нет исполнителя на роль злодея, - сказала Надин. - Он
появляется в двух весьма занятных сценках. В одной вдвоем с Присциллой, а
в другой с ней и нубийкой одновременно. Вас это должно заинтересовать и
очень позабавить.
- Вы очень любезны, мадам, - сказал я, - но если моя мать в Америке
увидит меня в таких сценках... - Мне было стыдно приплетать к этому мою
покойную мать, но казалось, что так можно быстрее отвертеться.
- У Присциллы тоже мать в Америке, - возразила Надин.
- Разные бывают матери. К тому же я единственный сын, - продолжал я. -
Поверьте, мне бы хотелось помочь вам, но я в любой момент могу уехать из
Парижа.
Надин досадливо пожала плечами.
- Одни беспокойства у меня с этим фильмом. Постоянно не хватает
исполнителей. Одни и те же лица и одна и та же случка. А у вас обаяние
потаенного секса, вроде как у молодого похотливого священника, этакая
интригующая порочность. Невинная испорченность. Совершенно новый ракурс.
- Нет уж, как-нибудь в другой раз, - решительно отказался я.
- Но я еще займусь вами, - и Надин продемонстрировала свою хорошо
заученную улыбку наивной школьницы.
От двух выпитых кружек пива бородатый критик, похоже, вдохновился и
возбужденно затараторил с Надин по-французски.
- Филипп, - пожурила Надин, - говорите по-английски. У нас ведь гости.
- Но мы во Франции, - громко возмутился Филипп. - Почему бы им самим не
перейти на французский?
- Потому что мы, англосаксы, прирожденные тупицы, - пояснила Лили. - К
тому же, дорогуша, любому французу известно, что мы все недоучки.
- Он говорит по-английски замечательно, - сказала Надин. - Совершенно
свободно. Он жил в Америке два года. В Голливуде. Печатал критические
статьи в "Журнале кино".
- Вам понравилось в Голливуде? - полюбопытствовал Фабиан.
- Меня мутило от него.
- Но фильмы-то нравились?
- От них тоже мутило.
- А как насчет французских фильмов? - поинтересовалась Лили.
- Последний фильм, который произвел на меня впечатление, был
"Бездыханный". - Филипп отхлебнул пива.
- Господи, да он вышел десять лет назад, - удивилась Лили.
- Даже больше, - невозмутимо произнес Филипп.
- Он такой педантичный, - пояснила Надин. - Щепетилен до мелочей...
- Сколько раз я тебе говорил, что это одно и то же? - напустился на нее
Филипп.
- Много, много. Успокойся, пожалуйста. Кстати, он влюблен в Китай, - ни
с того ни с сего добавила Надин.
- Вот как? - спросила Лили. - И китайские фильмы вам нравятся?
Похоже, она находила удовольствие в том, что подкалывала его.
- Я пока не видел ни одного китайского фильма, - ответил Филипп. - Но я
непременно посмотрю, хотя бы пришлось ждать этого целых пять лет. Или даже
десять.
Говорил он по-английски бегло, но с заметным акцентом. Глаза его
блестели. По-моему, он был готов спорить с кем угодно и о чем угодно хоть
на санскрите. А наткнись он вдруг на человека, готового во всем
согласиться и не препираться, ему бы ничего не оставалось, как сдаться и
покинуть поле боя.
- Послушайте, старина, - дружелюбно обратился к нему Фабиан. - Как вам
понравилось наше творение?
- Merde. Дерьмо собачье.
- Да вы что? - Лили казалась изумленной.
- Филипп, - предостерегла Надин, - Присцилла понимает английский. Ты же
не хочешь сказать, что она не справилась с ролью?
- Ничего, - пропела американка звонким сопрано. - Я никогда не
принимала французов всерьез.
- Мы же в городе, где великий Расин представил "Федру", - напыщенно
изрек критик, - где ушел из жизни Мольер, где Флоберу пришлось в суде
отстаивать "Мадам Бовари", где бунтующие толпы высыпали на улицы после
премьеры "Эрнани", где любили Гейне из-за того, что он творил на другом
языке, и где нашел приют. Тургенев.
Борода Филиппа ходила ходуном от возбуждения, а фамилии великих людей
он выговаривал с особым смаком.
- В мое время, - продолжал он, - были такие фильмы, что ими гордилась
вся нация. "Большие иллюзии", "Рыжик", "Запретные игры". А как можно
обсуждать то, что нам сегодня показали? Нагромождение нелепостей и
безвкусицы, пошловатенькие попытки пробудить самые низменные чувства...
- Ты рассуждаешь, как пуританин, которого нашли в капусте, - оборвала
его Надин. - Хотя мы наслышаны о твоих похождениях, можешь мне поверить.
Критик насупился и заказал еще пива.
- А что вы мне показали? - огрызнулся он. - Дюжину половых актов между
этой американской пустышкой и марокканским красавчиком, который...
- Послушай, cheri, - вновь вмешалась Надин, - ты же всегда подписывал
петиции против расизма.
- Ничего, Надин, - успокоила ее Присцилла. Она усердно поедала шарики
мороженого в шоколаде. - Я привыкла не обращать внимания на болтовню
французов.
Марокканец дружелюбно улыбнулся во весь рот. По-видимому, его знания
английского не хватало на то, чтобы разобраться в тонкостях этой светской
беседы.
- Или возьмите "Мейд ин Франс", сделано во Франции, - не унимался
критик. - Написано во Франции, сочинено во Франции, нарисовано во
Франции... Ты помнишь? - Он ткнул обвиняющим перстом в Надин. - А ведь я
просил, чтобы ты помнила, что это значит для Франции. Славу! Гордость.
Преданность прекрасному, искусству, высочайшим порывам души человеческой.
А во что вы превратили марку "Мейд ин Франс"? В технику копуляции,
податливость влагалища...
- Вы только послушайте, что он несет! - вскинулась Лили.
- Это все ваша англосаксонская вседозволенность, - продолжал Филипп,
перегибаясь через стол к Лили. - Вот уже и ваша империя развалилась. Скоро
и в Букингемском дворце бордель устроите.
- Послушайте, старина, - улыбнулся Майлс, - по-моему, вы отвлеклись.
- Черта с два я отвлекся, - вспыхнул Филипп. - Что вы имеете в виду?
- Изначальный замысел заключался в том, чтобы заработать доллар-другой,
- пояснил Майлс. - То, что я слышал, мне кажется, нисколько не
противоречит национальному духу французов.
- Деньги тут ни при чем. Это вовсе не национальный дух, а проявление
капиталистического строя. Это разные вещи, месье.
- Хорошо, - добродушно согласился Фабиан, - не будем пока о деньгах. Но
позвольте вам напомнить, что абсолютное большинство порнографических
фильмов, в том числе самые откровенные, было произведено в Швеции и Дании,
то есть в странах, по вашему определению, социалистических.
- Скандинавы! - презрительно фыркнул критик. - Устроили пародию на
социализм. Чихал я на такой социализм.
- Да, с вами трудно договориться, Филипп, - вздохнул Фабиан.
- Просто я строг в терминологии, - ответил Филипп. - Для меня социализм
- нечто совсем иное.
- Ну вот, сейчас опять вернемся к Китаю, - захныкала Надин.
- Но ведь не можем же мы все жить в Китае, пусть это и образец
идеального общества, - возразил Фабиан. - Нравится нам или нет, но мы
живем в обществе с другой историей, другими вкусами и потребностями...
- Плевать мне на общество, которому нужно такое дерьмо, что нам тут
показали сегодня! - взорвался Филипп, но не забыл заказать себе еще пиво.
Годам к сорока он станет пузатый, как бочонок, подумал я.
- Сегодня днем мы с моим молодым другом ходили в Лувр, - мягко
заговорил Фабиан, кивнув в мою сторону. - А вчера я посетил "Же-де-Пом".
Где хранятся импрессионисты.
- Спасибо, месье, я имею некоторое представление о парижских музеях, -
едко произнес Филипп.
- Прошу прощения, - вкрадчиво ответил Фабиан. - Но скажите, месье, к
работам, выставленным в этих музеях, вы тоже относитесь неодобрительно?
- Не ко всем, - неохотно признался Филипп. - Но к некоторым - да.
- Я имею в виду обнаженную натуру, изображения пылких объятий, мадонн с
пышными бюстами, богинь, сулящих смертным плотские удовольствия,
прелестных мальчиков, ангелочков, нагих принцесс... Вы противник всего
этого?
- Не пойму, куда вы клоните, месье? - пробурчал Филипп, смахивая с
бороды пену.
- А вот куда, - сказал Фабиан, воплощение терпения и
доброжелательности. - Всю историю нашей цивилизации художники в той или
иной форме создавали произведения на эротические сюжеты - возвышенные и
игривые, грубоватые и целомудренные, непристойные и рассчитанные на самый
взыскательный вкус... Всячески выражали свои сексуальные фантазии. Вчера,
например, в "Же-де-Пом" я в десятый или в двадцатый раз любовался полотном
Мане "Завтрак на траве". Помните? Две обнаженные пышнотелые женщины на
траве в обществе двух полностью одетых джентльменов...
- Знаю я эту картину, знаю, - перебил Филипп скучающим тоном. -
Продолжайте.
- Так вот, - проговорил Фабиан, - месье Мане вовсе не хотел, чтобы у
зрителей сложилось впечатление законченности этого сюжета. В картине
содержится намек на то, что происходило до изображенной сцены, а также на
то, что может случиться потом. Такое, во всяком случае, у меня сложилось
впечатление....
