Ирвин Шоу. Ночной портье
страница №5
...х концов света.Засопел муж, разбуженный нашими голосами. Открыв глаза, он с
нескрываемой враждебностью уставился на меня. Я почувствовал, что
враждебность - это его естественное, укоренившееся состояние, которое
временами вырывается наружу, прежде чем он успеет спрятать его под личиной
вежливости.
- Ты знаешь, Билл, - сообщила ему блондинка, - этот господин летел с
нами в самолете, - и сказала так, словно это было радостным событием для
всех нас.
- Ну и что? - пробурчал муж.
- Мне всегда очень приятно встретить за границей американца. И общий
язык, и все такое. А европейцы ведь ужасно фальшивые люди. Ну, по этому
поводу можно и выпить немного. - Она открыла свою шикарную сумочку и
вынула изящную серебряную фляжку с колпачком в виде трех хромированных
стаканчиков, один внутри другого. - Надеюсь, вы пьете коньяк - улыбнулась
она мне, осторожно наливая.
Рука у меня задрожала, и немного коньяку пролилось на пол. Случилось
это потому, что в этот момент ее муж снял шарф, окутывавший шею, и я
увидел на нем темно-красный шерстяной галстук. Это был или тот галстук,
что лежал в моем пропавшем чемодане, или точно такой же. Он закинул ногу
на ногу, и я тут же заметил, что на нем ботинки уже не новые, совершенно
такие же, как и мои, что остались в чемодане.
- Что ж, за того, кто первым сломает себе ногу в этом году, - поднял
стаканчик муж, хрипло рассмеявшись. Уверен, что у него-то самого никогда
не было никаких переломов. Он был из тех, кто не болел ни разу в жизни и
не знал никаких лекарств, кроме, быть может, аспирина.
Я одним глотком выпил коньяк. Мне необходимо было прийти в себя, и я
был рад, что она тотчас налила мне второй стаканчик. Подняв его, я
галантно поклонился ей, широко и фальшиво улыбаясь, а в душе желая, чтобы
поезд потерпел крушение, чтобы их обоих задавило, и я мог бы обыскать как
их самих, так и их багаж.
- Вы, видно, люди бывалые в путешествиях, - льстиво сказал я. - Будь
начеку за границей, - отозвался муж. - Вот наше правило. - Он протянул мне
руку. - Меня зовут Билл Слоун. А это моя маленькая жена Флора.
Я пожал ему руку и назвался. Рука у него была жесткая и холодная. А его
маленькая Флора (килограммов, должно быть, на семьдесят) обаятельно
улыбнулась и налила мне еще коньяку.
К тому времени, когда поезд прибыл в Сан-Мориц, мы совсем подружились.
Я узнал, что они из Гринвича в штате Коннектикут, что Слоун строительный
подрядчик, самостоятельно выбившийся в люди, что Флора, как я и
предполагал, не первая жена, что у него взрослый сын, который, слава Богу,
не из длинноволосых, что сам Слоун голосовал за Никсона и дважды был в
Белом доме, что суматоха, поднятая вокруг Уотергейтского дела, уляжется
через месяц и сами демократы будут сожалеть о ней, что это третья поездка
супругов в Сан-Мориц, что в Цюрихе они задержались на два дня, чтобы Флора
сделала покупки, и что, наконец, они собираются остановиться в отеле
"Палас".
- А вы где остановитесь, Дуг? - спросил Слоун.
- Тоже в "Паласе", - без колебаний ответил я. Мне, конечно, нельзя было
позволить себе такую роскошь, но я решил, что ни в коем случае, чего бы
это ни стоило, не должен терять их из виду.
В Сан-Морице я настоял, что подожду вместе с ними, пока они получат
свои вещи из багажного вагона. На их лицах, однако, ничего не отразилось,
когда я снял с полки свой большой темно-синий чемодан с красной
окантовкой.
- Чемодан-то у вас не заперт, - заметил Слоун.
- Сломан замок, - объяснил я.
- Надо срочно починить. В Сан-Морице полно итальянцев, - наставительно
произнес Слоун.
Его интерес к моему чемодану мог иметь какое-то значение, а мог быть и
совершенно случайным.
У них было восемь чемоданов, все новенькие, и ни один из них не походил
на мой, что тоже еще ничего не значило.
Для перевозки багажа наняли второе такси, которое следовало за нами по
оживленным, покрытым снегом улицам курортного городка.
В отеле "Палас" от стен, казалось, исходило какое-то слабое дразнящее
дуновение. То было дуновение денег. И в самом деле, вестибюль здесь
походил на продолжение банковского хранилища в Нью-Йорке. С гостями
обращались благоговейно, словно с ценными старинными иконами. У меня было
такое ощущение, что даже маленький, изысканно одетый ребенок, который со
своей английской няней чинно прохаживался по пушистому ковру, и тот
понимал, что я не из их круга.
И швейцар, и все в конторке, почтительно изгибаясь, пожимали руку
Слоуну и кланялись его жене. Его чаевые в предыдущие годы были, очевидно,
по-царски щедрыми. Я спросил себя, мог ли этот человек, которому по
карману жить в таких отелях, как "Палас", иметь такую жену, как Флора, мог
ли он присвоить семьдесят тысяч долларов. И ответил, что несомненно мог. В
конце концов, Слоун сам признался, что любыми путями самостоятельно
выбивался в люди.
Когда я сказал портье, что не заказывал номер предварительно, он тут же
понял, с кем имеет дело.
- К сожалению, сэр... - начал он.
- Это мой друг, - перебил его Слоун. - Устройте его, пожалуйста.
Портье полистал лежавшие перед ним графики и сказал:
- Разве что двойной.
- Прекрасно, - подхватил я.
- Как долго пробудете, мистер Граймс?
Меня взяло раздумье. Кто знает, сколько тут можно продержаться, имея
всего пять тысяч?
- Неделю, - ответил я, решив, что буду ограничивать себя в расходах.
Поместили меня рядом со Слоунами. Номер был большой, с широкой
двуспальной кроватью, застеленной розовым атласным покрывалом. Из окон
великолепный вид на озеро и окружающие горы, чистые и ясные в лучах
заходящего солнца. При других условиях дух захватывало бы от такой
красоты, но сейчас она мне казалась равнодушной и чересчур дорогостоящей.
Задернув шторы, я в мрачном настроении, не раздеваясь, лег на пышную
постель, атласное покрывало смялось и зашуршало подо мной. Меня все еще
преследовал запах духов Флоры.
Я пытался обдумать, каким образом можно быстро и надежно установить,
взял ли Слоун мои деньги. Мои мысли были смутны и бестолковы. Два дня в
Цюрихе измотали меня. Мне стало холодно, но я не мог отвязаться от мыслей
о том, как выследить Слоуна. Даже если на нем мой галстук и мои ботинки,
то что дальше? Голова начала болеть, я поднялся с постели и принял две
таблетки аспирина.
После этого я беспокойно задремал, и мне все снился сумбурный сон:
какой-то человек то появлялся, то исчезал, звеня ключами.
Разбудил меня телефонный звонок. Звонила Флора, приглашая поужинать
вместе. С нарочитой радостью я принял приглашение. Она объяснила, что Билл
забыл захватить смокинг (его уже выслали вдогонку из Америки; но он еще не
прибыл), а потому обедать будем в городе. Я сказал, что тоже предпочитаю
не одеваться к ужину, потом поднялся и принял холодный душ.
Мы встретились в баре нашего отеля. Слоун был в темно-синем костюме (не
моем) и в других ботинках (тоже не моих). За столом сидела еще одна пара,
которая, оказывается, летела с нами в самолете и была также из Гринвича.
Они уже катались сегодня на лыжах, и жена слегка прихрамывала.
- Ну разве не чудесно? - воскликнула Флора. - Только представьте: целых
две недели я могу теперь проводить в клубе "Карвелия" и нежиться на
солнышке.
- А вот до замужества она уверяла, что обожает кататься на лыжах, -
пожаловался Слоун.
- Так ведь то было до замужества, дорогой, - улыбнулась она.
Слоун заказал бутылку шампанского, ее быстро распили, и другой муж за
нашим столом потребовал вторую. Мне бы, подумал я, уехать из Сан-Морица,
прежде чем наступит моя очередь заказывать.
Затем мы отправились в ресторан, находившийся неподалеку в деревенском
домике-коттедже в швейцарском стиле, и опять пили шампанское. Цены в меню
были отнюдь не деревенские. За ужином я узнал о городе Гринвиче в штате
Коннектикут больше, чем мне когда-либо хотелось знать. Со всеми
подробностями мне поведали о том, кто вскоре будет исключен из
гольф-клуба, кто из женщин, замужних и незамужних, собирается сделать
аборт, кто возглавляет смелую борьбу против того, чтобы черных детей
подвозили на автобусах в городские школы. Даже если бы они поручились, что
к концу недели мне вернут обратно семьдесят тысяч, то все же сомнительно,
чтобы я мог вынести ужины с ними.
Еще хуже было после ужина. Когда мы вернулись в отель, главы семейств
пошли играть в бридж, а Флора потащила меня танцевать в дансинг на нижнем
этаже. Прихрамывающая жена тоже поплелась с нами, выразив желание
посмотреть на танцующих. Едва мы сели за столик, Флора заказала
шампанское, которое на этот раз явно шло за мой счет.
Танцевать я никогда не любил, да к тому же Флора была из тех женщин,
кто виснет на своих партнерах, лишая их малейшей возможности сбежать. В
зале было жарко и адски шумно, мне было тяжело в спортивной куртке,
которая жала под мышками, и я был одурманен духами Флоры. Вдобавок она еще
что-то влюбленно гудела мне в ухо.
- Ох, как я рада, что мы встретили вас, - шептала она. - Ведь Билла ни
за что не вытащишь на танцы. Кроме того, вы прекрасный лыжник. Я это
чувствую по вашим движениям. - Плотские инстинкты явно бродили в ней. -
Пойдемте завтра со мной на лыжах?
- С удовольствием, - отвечал я, ибо ничего другого мне не оставалось.
Лишь после полуночи и двух бутылок шампанского мне наконец удалось
оторваться от нее. Подписав чек на оплату счета, я проводил обеих жен
наверх, где их мужья играли в карты. Слоун проиграл, и я не знал,
радоваться мне этому или печалиться. Скорее все же радоваться. За
карточным столом, кроме Слоуна и его земляка из Гринвича, еще сидел
красивый с проседью мужчина лет пятидесяти и старуха, обвешанная
драгоценностями и говорившая по-английски с резким испанским акцентом,
похожим на воронье карканье. Сливки международного фешенебельного
общества.
Когда мы подошли к ним, красивый с проседью мужчина выиграл малый шлем,
то есть взял все взятки, за исключением одной.
- Фабиан, - воскликнул Слоун, - из года в год я вам проигрываю!
Тот, к кому обратился Слоун, мягко улыбнулся. У него была
очаровательная, женственно-прелестная улыбка со смеющимися морщинками
вокруг темных, подернутых влагой глаз.
- Должен признать, что мне немного везет, - сказал он приятным,
хрипловатым голосом. У него проскальзывал небольшой странный акцент, и я
не мог бы сказать, откуда он.
- Вот так немного! - с раздражением подхватил Слоун, не любивший
проигрывать.
- Я иду спать, - сказала Флора. - Завтра с утра на лыжах.
- Ладно, иди. Я должен отыграться, - пробурчал Слоун и стал тасовать
карты с таким видом, словно чистил оружие перед боем.
Я проводил Флору до дверей ее номера.
- Как удобно, мы совсем рядом, - проворковала она и, хихикнув,
поцеловала меня в щеку, пожелав спокойной ночи.
Лежа в постели, я читал. Услышал, как примерно через полчаса открылась
и захлопнулась дверь в комнате Слоунов. Донеслось неясное бормотание
голосов через стену, и затем все стихло.
Я подождал еще минут пятнадцать, потом тихонько вышел. Вдоль коридора
стояла разнообразная мужская и женская обувь, выставленная у дверей
каждого номера. Мокасины, кожаные туфли, лыжные ботинки, легкие бальные
туфельки. Всех по паре, словно перед входом в Ноев ковчег Однако перед
дверьми Слоунов стояла только пара изящных ботинок Флоры, что были на ней
в поезде. По каким-то причинам ее муж не выставил для чистки те коричневые
ботинки. Недоумевая, я вернулся к себе.
10
- Беспокоюсь о своем мужике, - сказала мне Флора. Мы сидели на залитой
солнцем террасе клуба "Карвелия" среди греческих моряков и миланских
промышленников, которые так любят фотографироваться у плавательных
бассейнов модных курортов. Тут же сидели и женщины разных национальностей,
охотившиеся за ними. Флору в прежние времена уж никак бы не назвали
"благородно воспитанной"; когда она нервничала, то выражалась языком
официанток из столовых Нью-Джерси, обслуживающих главным образом шоферов
грузовых машин; однако здесь, на террасе, она чувствовала себя в своей
стихии и принимала все знаки внимания с истинно королевским величием. Я же
чувствовал себя подобно солдату, который вдруг очутился в тылу врага.
Временное членство (на две недели) в клубе "Карвелия" обошлось мне в
сто двадцать пять франков, но оно было необходимо, чтобы не расставаться с
четой Слоунов, Правда, сам Слоун теперь показывался редко. По утрам,
жаловалась Флора, он часами разговаривал со своей конторой в Нью-Йорке, а
днем и вечером играл в бридж.
- У него даже совсем не будет загара, - сокрушалась Флора. - Никто не
поверит, что он был в Альпах.
Пока что я имел честь обучать Флору спускаться на лыжах с гор и угощать
ее завтраками. Она была сносной лыжницей, но из тех, что визжат на крутых
спусках и постоянно жалуются на свою лыжную обувь. Я не надевал алых
штанов и желто-лимонной парки, найденных в чужом чемодане, а благоразумно
купил себе темно-синий лыжный костюм, на что тоже пришлось потратиться.
Вечерами были неизбежные танцы с Флорой до седьмого пота и шампанское
за мой счет. Она обращалась со мной все нежнее, но я хоть и собирался
проникнуть в номер к Слоунам и обыскать его, предпочитал бы избрать для
этого другой путь. Мое равнодушие не в последнюю очередь объяснялось
сейчас тем, что со времени исчезновения семидесяти тысяч я словно лишился
силы и потерял всякий интерес к прекрасному полу. Деньги были силой. Это я
отлично понимал. Но мне не приходило в голову, что их потеря повлечет за
собой и вот такое бессилие. Мне теперь казалось, что при любой попытке я
просто попаду в смешное положение. Заигрываний Флоры со мной было более
чем достаточно, но ужасно было бы, откликнувшись на них, стать посмешищем.
Мои усилия в качестве детектива были трогательно беспомощны. Несколько
раз под тем или иным предлогом я стучался в дверь к Слоунам в надежде, что
он или она пригласят меня войти к ним и я смогу, по крайней мере, быстро и
незаметно оглядеть комнату. Но они ограничивались тем, что принимали меня
на пороге у едва приоткрытой двери.
Каждую ночь, когда все спали, я по-прежнему выходил в коридор, но
коричневые ботинки так и не появились. Я уже начал думать, что стал
жертвой галлюцинаций в поезде и Слоун вовсе не носил ни коричневых
ботинок, ни красного шерстяного галстука. Как-то в разговоре я невзначай
ввернул, что перепутал багаж в аэропорту, но ни один из четы Слоунов и
ухом не повел. Я решил, что на всякий случай задержусь здесь до конца
недели, а потом съеду. Даже не предполагал, куда направлю свои стопы
Может, укроюсь за "железным занавесом". Или в Катманду, Мысли о бедолаге
Друзеке не давали мне покоя.
- Ах, этот отвратительный бридж, - вздохнула Флора над своим
стаканчиком "кровавой мери", - Билл просадит все состояние. Они играют по
пяти центов за очко. Все знают, что Фабиан, по существу, профессиональный
игрок. Он приезжает сюда каждую зиму на два месяца и уезжает, набив
карманы деньгами. Я пыталась убедить Билла, что он играет хуже Фабиана, но
он такой упрямый. И слышать не хочет, что кто-либо и в чем-либо лучше его.
А когда проигрывает, все зло вымещает на мне. Вы и представить себе не
можете, чего только он ни наговорит мне. Его появление после этой ужасной
игры - просто кошмар для меня. С того времени как мы приехали сюда, я ни
одной ночи не спала спокойно. Утром с трудом заставляю себя надеть лыжные
ботинки. А когда выхожу, то выгляжу, как старая ведьма.
- О, что вы, Флора, - с жаром возразил я. - Даже если бы вы захотели,
то не смогли бы походить на старую ведьму. Вы в полном расцвете.
И действительно, как днем, так и вечером, в любом платье, она
выглядела, словно пышно распустившийся пион.
- Внешность обманчива, - хмуро сказала она. - Я не так сильна, как
кажется. Я хрупка, как ребенок. Откровенно говоря, милый, если бы вы
каждое утро не ждали меня внизу, то я бы по целым дням не вылезала из
постели.
- Бедная девочка, - участливо произнес я. Представить себе Флору
лежащей в постели было восхитительно, но вовсе не по тем причинам, которые
она могла предположить. Без нее я бы сдал взятые напрокат лыжи и лыжные
ботинки и не лазил бы на горы в эту зиму, что не доставляло мне никакого
удовольствия и лишь вводило в ненужные расходы.
- Но есть проблеск надежды, - сказала Флора, искоса поглядев на меня
тем интригующим взглядом, который я уже стал ненавидеть. - Что-то
случилось, и, может, Билл на следующей неделе полетит в Нью-Йорк. Тогда мы
все время будем вместе. - Слово "все" она особенно выразительно
подчеркнула. - Это будет прекрасно, верно?
- П-прекрасно, - кивнул я, заикаясь, что случилось в первый раз со
времени ухода из "Святого Августина". - П-пойдемте завтракать.
В этот день она подарила мне массивные часы с гарантией точности хода
при погружении в воду на глубину до ста метров или при падении с крыш
высотных домов. У них было приспособление для остановки секундной стрелки
и разного рода циферблаты для обозначения года, месяца, дня и прочее.
Кажется; часы могли демонстрировать все на свете, кроме разве швейцарского
национального гимна.
- Ну, не нужно было, - слабо запротестовал я.
- Я хочу, чтобы каждый раз, как взглянете на них, вы вспоминали эту
чудесную неделю, - просюсюкала она. - Разве я не заслужила поцелуя?
Мы были в закусочной в центре города, куда зашли, возвращаясь с лыжной
прогулки. Мне нравилось это заведение, потому что в нем не было
шампанского. Тут пахло плавленым сыром и влажной шерстяной одеждой
лыжников, которые; толпясь, пили пиво.
Я чмокнул ее в щеку.
- Нравится? - спросила она. - Я имею в виду часы.
- Да, нравятся, - пришлось подтвердить мне, - ч-честно говорю. Они
такие экстравагантные.
- И я честно признаюсь, милый, что если бы вы не ходили со мной на
лыжах, а просто бы развлекали и баловали меня, то мне пришлось бы нанять
лыжного инструктора. А вы знаете, как они дороги здесь. Кроме того, их
надо кормить завтраками. А как они жрут за чужой счет. Большую часть года
они, наверно, сидят на одной картошке, зато уж зимой вовсю отъедаются. -
Флора была легкомысленная, но, как видно, расчетливая женщина. - Давайте
же вашу руку, - потребовала она и застегнула на ней тяжелый серебряный
браслет с часами. - Настоящие мужские часы, не правда ли?
- Совершенно верно, - подтвердил я, решив, что как только развяжусь с
четой Слоунов, так сейчас же продам эти часы, которые стоят по меньшей
мере долларов триста.
- Не говорите Биллу об этом, - попросила она. - Пусть это останется
между нами. Наша маленькая дорогая тайна. Обещаете?
Я пообещал, и это обещание безусловно собирался выполнить.
Кризис наступил на следующее утро. Когда она спустилась в вестибюль,
где, как обычно, в десять часов я ожидал ее, на ней не было лыжного
костюма.
- Сегодня, милый, не смогу пойти с вами, - сказала она. - Билли уезжает
в Цюрих, и я должна проводить его. Вот бедняга. Такой прекрасный снег,
великолепная погода. - Она захихикала. - И ему придется остаться ночевать
там. Ну разве это не ужасно?
- Действительно, ужасно, - согласился я.
- Так что вы один отправитесь на лыжах.
- Что ж, ничего не поделаешь.
- Но у меня блестящая идея. Почему бы нам не встретиться в час дня и не
пойти куда-нибудь уютно посидеть? Поезд Билла уходит в начале первого. Мы
можем провести вместе совершенно сказочный день...
- Да, великолепный.
- Начнем с хорошо замороженной бутылки шампанского в баре, - продолжала
она. - А потом посмотрим, как все обернется. Как вы находите?
- Блестяще.
Она улыбнулась мне одной из своих многозначительных улыбок и ушла
обратно к своему мужу.
Я вышел на утренний морозный воздух, вскоре почувствовав, как он
пощипывает лицо. На лыжах я решил не идти и вообще бы не ходил, если бы
меня к этому не принуждали обстоятельства. Я жалел, что отправился в
самолете с членами лыжного клуба, отчего и начались все неприятности с
чемоданом и последовала цепь событий, которая неумолимо ведет Флору в мою
постель.
Я подумал было уехать тем же поездом вместе со Слоуном в Цюрих, но что
там мне делать? Не мог же я повсюду в городе выслеживать его.
Представив себе предстоящий совершенно сказочный день с Флорой, начиная
с хорошо замороженной бутылки шампанского (конечно, за мой счет), я
тихонько застонал, Встречный парень на костылях, одна нога в гипсе, с
любопытством взглянул на меня.
Я машинально отвернулся и поглядел на свое отражение в окне магазина.
Молодой человек в дорогом лыжном костюме отдыхает на одном из наиболее
прославленных в мире зимних курортов. Можете поместить мое фото для
рекламы в каком-нибудь шикарном журнале путешествий.
Я усмехнулся своему отражению в окне. Мне пришла в голову занятная
мысль, и я последовал за парнем на костылях, немного прихрамывая. К тому
времени, когда я нагнал его, я уже заметно хромал.
- И вы тоже? - соболезнующе спросил парень.
- Только растяжение, - объяснил я.
Когда же я пришел в небольшую частную больницу, удобно расположенную в
центре города, то уже вполне сносно изображал лыжника, упавшего по крайней
мере на середине спуска.
Часа через два я вышел из больницы на костылях, колено моей левой ноги
было в гипсе. Потом я уселся в ресторане, пил черный кофе с печеньем и
безмятежно читал вчерашний номер "Геральд трибюн".
Молодой врач в больнице отнесся скептически к моему утверждению, что я
сломал ногу.
- Закрытый перелом, - уверял я. - У меня дважды был такой.
Врач высказался еще более скептически, когда осмотрел мою ногу через
рентгеновский аппарат, но я продолжал настаивать на своем, и он, пожав
плечами, сказал:
- Ладно, это же ваша нога.
В Швейцарии предоставляется любое медицинское обслуживание, как нужное,
так и ненужное, лишь бы вы платили за него. Мне рассказывали об одном
мужчине, у которого воспалился нарост на большом пальце, и он возомнил,
что у него рак. Врачи в Соединенных Штатах, Англии, Франции, Испании и
Норвегии уверяли его, что это пустяковая инфекция. Однако он не успокоился
до тех пор, пока в Швейцарии ему за соответствующую плату не ампутировали
палец. Теперь он преспокойно живет в Сан-Франциско.
Около часа дня я взял такси и поехал к себе в отель. С бледной улыбкой
выслушал соболезнования служащих отеля и с видом стоика, мужественно
переносящего страдания, тяжело заковылял в бар.
Флора сидела в углу у окна. На столике перед ней стояла в ведерке со
льдом непочатая бутылка шампанского. Она была в зеленых брюках в обтяжку и
в свитере, плотно облегавшем заманчивые, надо это признать, округлости ее
грудей. Рядом на спинке стула висела леопардовая шуба, отчего в баре
пахло, как в цветочной лавке с тропическими растениями.
Увидев, как я неуклюже, на костылях, вползаю в бар, Флора тяжело
задышала и воскликнула:
- Что за ерунда?
- Пустяки, - бесстрашно объяснил я. - Всего лишь закрытый перелом.
Недель через шесть снимут гипс. Так, во всяком случае, врачи уверяют. - И
я со стоном тяжело плюхнулся в кресло, выставив вперед загипсованную ногу.
- Какого черта, как это случилось с вами? - раздраженно спросила она.
- Лыжи не развернулись. - И это была правда, я действительно сегодня не
притрагивался к ним. - Они скрестились, и я упал. Был не очень внимателен.
Думал о сегодняшнем вечере.
Она смягчилась:
- Ох, бедняжка! Во всяком случае, шампанское мы можем выпить.
- Врачи запретили мне пить. Специально предупредили об этом, так как
это препятствует заживлению.
- Все кого я знала, пили и при переломах, - возразила Флора, явно не
желавшая расставаться с шампанским.
- Доктор сказал, что у меня хрупкие кости, - уныло объяснил я,
сопроводив это гримасой боли на лице.
- Очень больно, милый? - спросила она, ласково взяв меня за руку.
- Да, немного, - мужественно признался я. - Видно, ослабевает действие
морфия.
- Но пообедать-то мы, конечно, можем.
- Мне неприятно, Флора, что я расстраиваю все наши планы, но врач велел
мне лежать в постели, положив ногу на подушки. Уж простите меня, -
закончил я, с трудом поднимаясь, чтобы идти к себе в номер.
- Я приду к вам, чтобы поуютней устроить вас, - предложила Флора.
- Не обижайтесь, но мне бы хотелось побыть некоторое время одному.
Когда со мной что-нибудь случится, я всегда уединяюсь. Это у меня еще с
детства. - Меня никак не устраивало, чтобы я беспомощно лежал в кровати, а
рядом со мной находилась Флора, дающая волю своим чувствам. - Выпейте
шампанского за нас обоих. Запишите эту бутылку на мой счет, - обратился я
к официанту.
- А попозже можно зайти к вам? - спросила она.
- Я попытаюсь заснуть и сам позову вас, когда проснусь. Не беспокойтесь
обо мне, дорогая.
И я оставил ее, это цветущее создание, хотя и надутое, но весьма
завлекательное в зеленых в обтяжку брюках и плотно облегающем свитере.
Последние лучи заходящего солнца розовели на далеких вершинах
окружающих гор, когда дверь в мою комнату тихонько отворилась. Я спокойно
лежал в кровати, глупо уставившись в потолок. Зашла за подносом горничная,
но, увы, вскоре следом за ней просунула в дверь голову Флора.
- Я только узнать, не нужно ли вам чего, - сказала она, входя в
комнату. Смутно различая ее в сгущавшихся сумерках, я тем не менее остро
ощутил резкий запах духов. - Как вы, милый? - Флора подошла к кровати и,
словно опытная медицинская сестра, пощупала мой лоб. - Температура
нормальная.
- Врач сказал, что к ночи поднимется.
- А день прошел хорошо? - спросила она, усаживаясь на край постели.
- Могло быть и лучше.
Внезапно она обрушилась на меня и стала целовать. Я изогнулся, чтобы
иметь возможность дышать, нога в гипсе неловко свесилась с кровати, и я
непритворно застонал от боли.
Раскрасневшись и тяжело дыша, Флора поднялась с кровати. В полутемной
комнате трудно было разглядеть выражение ее лица, но мне показалось, что
она смотрит на меня с подозрением.
- Двое моих знакомых, - начала она, - условились встретиться сегодня
вечером. А днем один из них тоже сломал ногу, но это не остановило его, и
он придет к десяти часам вечера, как они и условились.
- Видно, он моложе меня, - запинаясь, сказал я. - Или у него кости
покрепче. Кроме того, в первый раз - особенно с вами... хочется быть в
полной форме.
- Н-да, - сухо сказала Флора. - Ну, мне пора идти. Вечером соберется
небольшая компания, и надо одеться. - Она наклонилась и холодно поцеловала
меня в лоб. - Если хотите, я загляну к вам после ужина...
- Навряд ли это благоразумно, милая.
- Что ж, возможно. Спокойной ночи, - пожелала она, уходя.
Лежа на спине, я опять уставился в потолок. Да, этот молодой человек,
что со сломанной ногой приплетется в их компанию, настоящий герой. Еще
один день, решил я, и на костылях или бросив их, но я уеду отсюда. А все
же Флора натолкнула меня на одну мысль. Вошла без ключа. Стало быть,
дежурная горничная на этаже...
Вечером я ужинал один в ресторане отеля. Издалека видел Флору в
ослепительном вечернем туалете в окружении мужчин; некоторых я знал,
других видел впервые, каждый из них мог быть обладателем моих семидесяти
тысяч. Если Флора и заметила меня, то не подала виду.
Неторопливо поужинав, я поднялся в лифте на свой этаж, преднамеренно не
спросив у портье ключ от номера. Коридор был пуст. Подождав, пока появится
дежурная горничная, я на костылях проковылял до дверей Слоунов и попросил
ее открыть дверь запасным ключом, так как забыл свой. Она достала его из
связки и открыла мне дверь. Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.
Постели были уже разостланы, ночники на столиках у кроватей светились
мягким, приглушенным светом. Запах духов Флоры наполнял всю комнату.
Прерывисто дыша, я осторожно приблизился к большому шкафу и открыл
дверцы. В одном отделении были женские платья, лыжные костюмы. В другом
мужские костюмы и сорочки. Около шкафа, на полу, шесть пар ботинок.
Коричневые ботинки, которые в поезде я видел на Слоуне, стояли в этом ряду
последними. Неуклюже наклонившись, я взял правый коричневый ботинок и сел
в кресло, чтобы примерить его. Нога в ботинок влезла лишь наполовину, он,
должно быть, был на два номера меньше моего размера. Я так и окаменел с
чужим ботинком в руках, тупо уставившись на него. Значит, я потратил целую
неделю и кучу денег, идя по ложному следу. Я еще продолжал сидеть в том же
положении, когда послышалось звяканье ключа в замке. Дверь отворилась, и
вошел Билл Слоун, одетый по-дорожному, с чемоданчиком в руке.
Увидев меня, он остановился и в изумлении выронил чемодан, бесшумно
упавший на толстый ковер.
- Какого черта? - довольно беззлобно спросил он, еще не успев
обозлиться.
- О Билл, - глупо отозвался я. - А я думал, вы в Цюрихе.
- Я здесь, можете не сомневаться, - он повысил голос. - Где, черт
побери, Флора? - Он включил полный свет, словно хотел обнаружить, не
прячется ли она где-нибудь в углу.
- Она проводит вечер в компании, - выпалил я, все еще не зная, как мне
поступить - подняться и уйти или пока сидеть на месте. Решить это было
непросто - ведь левая нога в гипсовой повязке.
- В компании, - угрюмо повторил Билл. - А какого черта вы здесь?
- Забыл свой ключ, - объяснил я, сознавая, как невероятно глупо то
положение, в коем я очутился, и как трудно из него выпутаться. - А
горничная по ошибке открыла ваш номер.
- А почему у вас в руках мой ботинок?
Вопросы он задавал все более повышенным тоном. Я поглядел на ботинок в
руке, как если бы увидел его впервые.
- Честно говоря, не знаю, - ответил я и выронил из рук ботинок.
- Ах, часы! - вдруг вскричал он. - Проклятые часы!
Я машинально взглянул на часы на руке. Было десять минут одиннадцатого.
- Понятно, откуда у вас эти окаянные часы, - угрожающе произнес он. -
Подарок моей жены. Моей проклятой дуры.
- Что вы... что вы... это же просто маленькая шутка, - лепетал я, с
ужасом сознавая, что мои объяснения лишены всякого правдоподобия.
- Каждый год она влюбляется в какого-нибудь идиота, лыжного
инструктора, и дарит ему часы. Подарок открывателю сезона, - с горечью
произнес он. - В этом году она выбрала просто лыжника. Вы открываете
сезон.
- Нет, это всего лишь часы, Билл.
- Она ловкая сука, - грозя кулаком, воскликнул Билл. - Но я-то думал,
что хоть на этот раз она с тем, кому можно доверять.
Неожиданно он начал всхлипывать. Это было ужасно.
- Успокойтесь, Билл. Прошу вас, - умолял я. - Клянусь, ничего не было.
- Клянетесь, - сквозь слезы проворчал он. - Все постоянно клянутся. -
Внезапно он схватил меня за руку и рванул часы. - Отдайте их сейчас же,
сукин сын!
- Пожалуйста, возьмите, - с достоинством сказал я, расстегнул браслет и
вручил ему часы.
Воспаленными глазами Билл оглядел часы и, подойдя к окну, открыл его и
выбросил их. Я воспользовался паузой, поднялся и встал на костылях. Билл
круто повернулся и вплотную подошел ко мне. От него пахло виски.
- Следовало бы исколошматить вас, но калек я не бью. - Он слегка ткнул
меня в гипсовую повязку, и я немного закачался на костылях. - Не знаю,
какого черта вы торчали здесь у меня, и не желаю знать. Но чтоб завтра
утром духу вашего не было в отеле и вообще в городе. Иначе я сам вышвырну
вас. Когда швейцарская полиция займется вами, вы пожалеете, что увидели их
горы и снега.
Слоун поднял с полу мой правый ботинок, который я до того снял с ноги,
и тоже выбросил его в окно. Странная, причудливая месть.
Потом он тяжело, словно раненый медведь, опустился в кресло и громко
зарыдал. А я на костылях поспешно покинул комнату.
11
На другой день рано утром я был в поезде, увозившем меня в Давос, тоже
лыжный курорт в двух часах езды от Сан-Морица. Давос знаменит своими
долгими спусками с гор, но я не собирался их опробовать. Мне уже
опротивела зима, румяные самодовольные лица, поскрипывание снега под
ногами, звяканье колокольчиков на санях, цветастые лыжные шапки. Я
тосковал по ленивому теплому югу, где почти любые решения можно с легким
сердцем откладывать на завтра. Перед тем как купить билет, я раздумывал,
не отказаться ли мне от дальнейших поисков, чтобы отправиться в Италию,
Тунис или на средиземноморское побережье Испании, а там разгуляться на
последние денежки. Но первый поезд отходил на Давос, и я воспринял это как
знамение Божие, обрекавшее меня остаться на зиму в холодной стране.
Из окна вагона открывался самый величественный в мире горный ландшафт
со вздымавшимися ввысь вершинами гор, бездонно жуткими ущельями и ажурными
мостами, перекинутыми через пенистые воды. На ясном лазурном небе надо
всем царило, сверкало и переливалось ослепительно яркое солнце. Однако
меня никак не трогали все эти красоты.
Прибыв в Давос, я первым делом отправился в больницу, чтобы с моей ноги
сняли гипсовую повязку, и решительно отклонил все попытки двух врачей
предварительно сделать рентгеновский снимок.
- Скажите хотя бы, когда и где был наложен гипс? - спросил один из
врачей, когда я весело соскочил со стола после снятия повязки.
- Вчера в Сан-Морице.
- А, в Сан-Морице, - и оба врача многозначительно переглянулись.
Врач помоложе проводил меня к окошечку кассы, чтобы убедиться, что я
расплатился. Сто швейцарских франков. Выгодное для них дельце. Выходя из
кабинета с чемоданами в руках, я готов был поклясться, что услышал, что
один из врачей пояснил кассиру, что я американец. Словно все американцы
такие чокнутые.
Сев в такси, я после короткой борьбы с немецким языком все же ухитрился
объяснить водителю, что хочу остановиться в отеле подешевле. Он повез меня
по городу, мы проезжали один отель за другим. До войны Давос считался
туберкулезной столицей, но теперь все лечебные учреждения превратились в
спортивные отели. Бесконечный ряд пустых балконов, где прежде тысячи
укутанных больных, кашляя кровью, грелись в лучах зимнего солнца,
напоминал об этом прошлом Давосе.
Наконец таксист привез меня к небольшому загородному дому своего зятя.
Тот сносно говорил по-английски, и мы мило договорились. Плата за комнату
с ванной была не такой уж маленькой, но более или менее подходящей после
ужасных расходов в Сан-Морице.
Комната с узенькой кроватью была совсем крохотной: в ней не помещался
мой большой чемодан. Владелец объяснил, что я могу держать его в коридоре,
так как в Швейцарии нет воровства. Я едва удержался от смеха.
Наскоро распаковал вещи, беспорядочно побросав чужие шмотки в стенной
шкаф. Смокинг оставил в чемодане. Несколько раз в Сан-Морице я надевал
его, хотя особой ностальгии по этим случаям не испытывал. С удовольствием
верну его законному владельцу, если этот тип встретится мне в Швейцарии.
Приняв ванну, я отмыл ногу от следов гипсовой повязки и, вернувшись к
себе в комнату, впервые надел доставшуюся мне чужую спортивную куртку.
Когда я засовывал в ее внутренний нагрудный карман бумажник с оставшимися
у меня деньгами, там что-то зашуршало. Нащупав это, я вытащил сложенный
пополам листок. Розовый, надушенный, исписанный мелким женским почерком.
У меня задрожали руки, я тяжело опустился на кровать и стал читать.
В письме не было ни адреса, ни даты.
"Любимый, дорогой мой, надеюсь, Вы не сходите с ума оттого, что в этом
году я не смогу приехать в Сан-Мориц. - Дрожь пробежала у меня по всему
телу, словно снежная лавина низверглась с вершин окружающих гор и потрясла
все вокруг. - Мой бедняга Джон три дня назад вернулся с охоты с переломом
бедра. Местный врач, который, должно быть, практиковал во времена Крымской
войны, только разводил руками, когда его спрашивали о диагнозе. Пришлось
везти больного в Лондон. Там хирурги затеяли бесконечный спор, надо ли
оперировать или нет, а мой благоверный лежал и стонал от боли.
Естественно, что его любящая супруга не могла носиться по склонам Альп,
пока несчастье было так свежо и ужасно. Итак, я моталась туда и сюда,
принося в больницу цветы, джин и уверяя больного, что на следующий год он
снова отправится на охоту, которая, как вы знаете, его главное и, по
существу, единственное занятие в жизни.
Однако еще не все потеряно. Я обещала, что Fev. Quatorze [14 февраля
(франц.)] навещу мою милую тетушку Эми во Флоренции. Вскоре благоверному
станет лучше, и я уверена, что он сам будет настаивать, чтобы я поехала. У
тетушки Эми всегда полно гостей, потому я остановлюсь в "Эксцельсиоре",
где так же хорошо или даже еще лучше. Буду искать в баре этого ресторана
ваше сияющее приветливое лицо. С нетерпением, Л."
Я еще раз перечитал письмо, и у меня сложилось не очень лестное мнение
о женщине, которая писала его. Мне показалось манерным, что она не указала
адреса, даты, "четырнадцать" написала по-французски и подписалась лишь
одним инициалом. Я попытался представить себе, какова она. Наверное, это
вполне модная, холодная английская красавица лет тридцати - сорока с
манерами героинь Ноеля Говарда и Майкла Арлена. Но какова бы она ни была,
она существует, а потому мне следует 14 февраля быть в отеле "Эксцельсиор"
во Флоренции, чтобы встретить ее там вместе с любовником. Я припомнил, что
14 февраля - день св.Валентина, праздник влюбленных.
На мгновение мне пришло в голову, что я вполне мог встретить распутного
похитителя в Сан-Морице или даже в отеле "Палас", так что я призадумался,
не вернуться ли туда. При мысли, что приятель мадам Л. может безнаказанно
транжирить мои деньги в Сан-Морице целую неделю, мне стало не по себе. Но
ведь, если я не нашел его до сих пор, где гарантия, что мне удастся
распознать его сейчас? Из письма я выяснил лишь то, что в присутствии
возлюбленной у него должно быть сияющее и приветливое лицо, да еще то, что
он, по всей видимости, не женат или же приехал в Европу без супруги. И
еще: он умеет считать по-французски, по крайней мере, до четырнадцати.
Придется запастись терпением и подождать неделю.
Из Давоса, заполненного кашляющими личностями с впалой грудью, я уезжал
в приподнятом настроении: снег мне порядком надоел. Поезд Цюрих -
Флоренция проходил через Милан, где я сошел и даже провел одну ночь. Днем
же я полюбовался на "Тайную вечерю" - грустный отголосок великой старины
на каменной стене полуразрушенной церкви. Леонардо да Винчи вверг меня в
состояние восторженной печали, и остаток дня я бродил по туманным
миланским улочкам, упиваясь своей меланхолией.
Потом мне пришлось пережить несколько довольно тревожных минут.
Началось все с того, что в стенах сводчатой галереи, вознесенной над самым
центром Милана, мне показалось, что за мной следит смуглый моложавый
субъект в длинном плаще. Я зашел в ближайшую закусочную, заказал чашечку
кофе "эспрессо", субъект же удобно расположился напротив входа, не спуская
с меня глаз. В Швейцарии я чувствовал себя в безопасности, здесь же, в
Италии, где, припомнил я из газетных сообщений, царит организованная
преступность, я начал чувствовать себя не в своей тарелке. Я медленно
выпил вторую чашечку кофе, потом набрался мужества, расплатился и быстро
вышел на улицу.
Незнакомец поспешно пересек аркаду, подскочил ко мне и уцепился за
локоть. Стеклянный глаз придавал его лицу зловещее выражение, а пальцы
вцепились в мой локоть, словно стальные когти.
- Что за спешка, босс? - произнес он, шагая в ногу со мной.
- Опаздываю на свидание. - Я попытался высвободиться, но не тут-то
было.
Он сунул руку в карман, и душа моя ушла в пятки.
- Не хотите купить прекрасное ювелирное украшение? - вдруг выпалил он.
- Подлинное. Очень дешево.
Выпростав руку из кармана, он протянул мне какой-то завернутый в
тряпочку предмет, который легонько звякнул.
- Замечательная золотая вещица для женщины, - пояснил он. Потом
развернул тряпочку, и я увидел перед собой золоченую цепочку.
- У меня нет женщин, - отрезал я и прибавил шагу.
- Смотрите, какая красивая, - взмолился он. - В Америке вам такая
обойдется в несколько раз дороже.
- Мне очень жаль, - отчеканил я и зашагал прочь. Да, если и были у меня
надежды затеряться в Европе, то они растаяли как дым. Куда бы я ни пошел,
во мне повсюду узнают американца. Я всерьез раздумывал, не отпустить ли
бороду.
На следующий день я отправился на скором поезде в Венецию, рассудив,
что, быть может, другой возможности увидеть это чудо мне не представится.
После Милана увиденное в Венеции загнало меня в щемящую тоску. Окутанные
туманной дымкой каналы, печальные гудки паромов, темнеющие воды и заросшие
зеленым мхом парапеты набережных в сером свете зимней Адриатики заставили
меня задуматься о бренности существования и напрочь стерли из памяти
фривольную живость и безрассудство Сан-Морица. Я вспомнил, что Венеция
медленно погружается в море. Бродил по узким улочкам, бесчисленным
набережным и храмам, потягивал легкое белое вино в пустых кафе на площади
Сан-Марко и наблюдал за итальянцами - занятие, которое мне особенно
пришлось по душе. А вот в бар Гарри, где в любое время года толклись
американские туристы, я заглянуть не рискнул. Меня интересовал лишь один
американец, а уж он-то едва ли мог повстречаться мне в Венеции.
После этой прогулки я воспрял духом. Расшатанная швейцарскими
приключениями нервная система, похоже, восстановилась. Так что в отель
"Эксцельсиор" во Флоренции я приехал вечером тринадцатого февраля,
преисполненный спокойствия и уверенный в том, что сумею справиться с
любыми неожиданностями.
После превосходного ужина я отправился бродить по улицам Флоренции,
постоял перед копией монументальной микеланджеловской статуи Давида на
пьяцца Синьории, размышляя о сущности геройства и сокрушении злодейства.
Флоренция, чья история полна заговорами и местью, борьбой гвельфов и
гибеллинов, была подходящим местом для решительной встречи с похитителем
моих денег.
Вполне естественно, что ночью я плохо спал и проснулся еще до того, как
первые лучи солнца упали на беспокойные воды вздувшейся реки Арно,
протекавшей под моим окном.
Расспросив в отеле о прибытии самолетов из Лондона в Милан и поездов из
Милана во Флоренцию, я рассчитал, что она должна появиться около шести
часов вечера. К этому времени я и займу в вестибюле подходящее место,
откуда можно наблюдать за приезжающими, когда они регистрируются у портье.
В этот день я выпил очень много черного кофе, но ни капли алкоголя или
даже пива. Изображая туриста, я расхаживал по залам галереи Уффици, но
чудесное флорентийское искусство не производило на меня никакого
впечатления. Я решил, что надо будет прийти в другое время и в другом
расположении духа.
В маленькой лавке сувениров я купил нож для разрезания книг, он был
наподобие острого стилета с серебряной рукояткой, украшенной затейливым
орнаментом. Покупка не связана с какой-то определенной целью, уверял я
себя, просто мне понравилась эта вещица. Позднее, ближе к ожидаемому часу,
я купил газету "Rome Daily American" и уселся с ней в одном из изящных
кресел в вестибюле, но не у самого входа или конторки портье, а в
некотором отдалении, откуда можно было следить за всеми входившими. Я был
в своей одежде, чтобы ничем не выдать себя.
К шести часам я дважды перечитал газету. Никто не приехал, кроме
какой-то американской семьи: дородный шумливый отец, изможденная мать в
узких ботинках и трое бледных долговязых детей в одинаковых трехцветных
(красно-бело-синих) с капюшонами куртках на молнии. Как я услыхал, они
приехали из Рима, на дорогах была гололедица. С трудом удержался я, чтобы
не подойти к портье и не справиться, не опаздывает ли поезд из Милана.
От нечего делать я начал просматривать отдел светской хроники, который
пропустил до этого, и со скукой узнавал, что в Пьерроли такой-то, о ком я
никогда не слыхал, устроил прием в честь такого-то, о ком я тоже никогда
не слыхал, когда в парадной двери показалась блондинка лет тридцати, без
шляпы, за которой несли солидный багаж. У меня даже дух захватило. С
первого же взгляда я невольно заметил, что она весьма привлекательна, с
несколько удлиненным аристократическим носом и резко очерченным ртом.
Коричневое пальто особенно (так мне показалось) изящного покроя
безукоризненно сидело на ней. С уверенным видом особы, привыкшей всю свою
жизнь останавливаться в дорогих первоклассных отелях, она подошла к
конторке портье и назвала себя. Но как раз в это время трое американских
отпрысков, еще находившихся в вестибюле, шумно заспорили между собой, кому
из них первому принимать ванну, и я не смог расслышать ее имени. Если у
меня когда-нибудь будут дети, с раздражением подумал я, никогда не возьму
их с собой в дорогу.
Как прикованный, застыл я в кресле, пока она заполняла регистрационную
карточку, подписала ее и бросила на стол свой паспорт. Покончив со всем
этим, она направилась не к лифту, а прямо в бар. Нащупав у себя в кармане
свой талисман - серебряный доллар, я поднялся и последовал за ней. Но
когда я подошел к дверям бара, она уже выходила из него. Отступив в
сторону, чтобы дать ей дорогу, я вежливо поклонился, но она не обратила на
меня никакого внимания, и я даже не смог бы сказать, какое выражение лица
у нее было.
Сев в углу бара, я заказал виски с содовой. В баре было пусто и
полутемно. Мне не оставалось ничего другого - лишь сидеть и ждать.
Около семи вечера она снова вошла в бар. На ней было строгое черное
платье, на шее двойная нитка жемчуга, на руке она несла свое коричневое
пальто. Очевидно, она собиралась уходить. Постояв в дверях, она оглядела
всех в баре. Семья американцев сидела вокруг стола, отец и мать пили
мартини, дети - кока-колу, и глава семьи время от времени увещевал: "Ради
Бога, ребята, прекратите верещать".
Пожилая английская пара сидела через стол от меня; он читал
позавчерашний номер лондонской "Таймс", она, в пышном платье из пестрой
ткани, безучастно глядела в пространство.
Несколько итальянцев поблизости от меня без умолку трещали, то и дело
слышалось слово disgrazia [позор (итал.)], повторяемое со все большим
пылом.
Только я сиротливо сидел за столиком.
Недовольная гримаска искривила губы блондинки, стоявшей в дверях. Лицо
у нее было бледное, щеки едва розовели, глаза - темно-голубые, почти
фиалковые. Строгое платье подчеркивало ее гибкую фигуру, стройные ножки
были изящны. Я решил, что она не просто привлекательна, а красива.
Заметив, что я гляжу на нее, она слегка нахмурилась, что очень шло ей.
Я отвел глаза. Она прошла через зал и села за столик по соседству с моим.
Бросив пальто на спинку кресла, она устроилась поудобнее, вытащила пачку
сигарет и массивную золотую зажигалку.
Официант тут же поспешил к ней, чтобы зажечь сигарету. Она, видимо,
была из тех женщин, к которым немедленно устремляются, чтобы услужить им.
Смуглый официант был молод, красив, темные глаза его настороженно
блестели. Когда он почтительно изогнулся перед ее столиком, то широко
улыбнулся, показав ряд превосходных белых зубов.
- Джин, per favore [будьте добры (итал.)], - сказала она. - Без льда.
- Еще виски с содовой, пожалуйста, - заказал я.
- Prego? - спросил официант, и улыбка исчезла с его лица, когда он
повернулся ко мне. При первом заказе он не задавал мне вопросов.
- Ему еще виски с содовой, - нетерпеливо по-итальянски пояснила
блондинка.
- Si, signora [да, синьора (итал.)], - улыбка снова заиграла на лице
официанта.
- Благодарю вас за помощь, - поклонился я ей.
- Он отлично вас понял. Но это же итальянец. А вы американец, не так
ли?
- Вероятно, это сразу бросается в глаза.
- Ничего в этом зазорного нет. Люди имеют право быть и американцами.
Давно вы тут?
- Явно недостаточно, чтобы научиться итальянскому языку, - ответил я,
чувствуя, как участился у меня пульс. Все шло лучше, чем я смел надеяться.
- Только вчера вечером приехал.
Она нетерпеливо махнула рукой:
- Я имела в виду, давно ли вы сидите в баре.
- Около часа.
- Около часа, - повторила она. Говорила она быстро, проглатывая слова,
но голос был очень мелодичный. - Вы не заметили случайно, здесь не бродил
еще один американец? Ему лет пятьдесят, хотя выглядит он моложе. Весьма
видный, с небольшой проседью. Возможно, он искал глазами кого-нибудь.
- Погодите, - сказал я, наморщив лоб в нарочитом раздумье, - а как его
зовут?
- Вам незачем знать его имя, - ответила она, строго взглянув на меня.
Неверные жены, даже англичанки, как видно, не очень-то охотно называют
имена или адреса своих любовников.
- Вообще-то я особенно не приглядывался, - с невинным видом продолжал
я, - но, кажется, заметил в дверях одного человека, похожего на того,
которого вы описали. Примерно в половине седьмого. - Мне хотелось, чего бы
это ни стоило, поближе с ней познакомиться и как можно дольше задержать ее
в баре.
- Какая скука, - с досадой произнесла она. - И что за почта в наши дни!
- Простите, - сказал я, нащупав ее письмо в кармане, - я не совсем вас
понял.
- Это неважно, - поморщилась она.
Официант поставил перед ней рюмку с таким видом, словно собирался
преклонить колено. Мне виски было подано без всяких церемоний. Она подняла
рюмку и кивнула мне. Как видно, к незнакомцам в баре она относилась без
девического предубеждения.
- Вы надолго сюда? - спросил я.
- Кто его знает, - пожала она плечами. На ее рюмке краснел след губной
помады. Мне очень хотелось узнать ее имя, но не следовало торопиться с
этим. - Старая Флоренция прекрасна. Бывала я в городах и повеселее. - Она
резко повернула голову, чтобы взглянуть на входивших в бар. Вошла семейная
немецкая чета, и она нахмурилась, нетерпеливо взглянула на часы. - А вы
загорели, - заметила она. - Ходили на лыжах?
- Немного.
- Где?
- Сан-Мориц, Давос, - соврал я.
- Обожаю Сан-Мориц и весь тамошний занятный народ.
- Вы были там в этом году?
- Нет, одно горестное событие помешало. - Она со скукой оглядела
помещение бара. - Как уныло тут. Должно быть, Данте похоронили по
соседству. Вы не знаете в городе какого-нибудь местечка повеселее?
- Вчера вечером я был в очень неплохом ресторане Саббатини. Если вы
пожелаете присоединиться ко мне...
В этот момент вбежал мальчик...
