Ирвин Шоу. Ночной портье
страница №4
... в Таиланде. Отправил оттуда пару докладов по несовсем надлежащим каналам. - Он горько рассмеялся. - Ну, и меня вежливо
убрали. Дали прекрасное место в департаменте с красивой секретаршей, даже
увеличили жалованье. Со мной обошлись любезно лишь благодаря моему
проклятому тестю. Но урок был ясен, и я запомнил его. Будь пай-мальчиком,
а не то... - Он снова хрипло рассмеялся. - И подумать только, что я
когда-то праздновал свое поступление на дипломатическую службу. А служба
оказалась такой бессмысленной. Те доклады, что я составляю... Я похлопываю
себя по плечу, словно отважного правдоискателя, смелого глашатая истины.
Да разве на страницах моих докладов не то же самое, что найдешь в каждой
нашей газете? - Он со злостью смял сигарету и выбросил ее. - Мы живем в
век адвокатов-ловкачей Бенсонов, которые от рождения приучены подниматься
по сточным канавам. Хочу откровенно признаться в том, что временами
происходит со мной. Бывают дни, когда у меня такое ощущение, словно я весь
в дерьме. Я чищу зубы, полощу рот, моюсь, но ничто не помогает.
- Мне-то казалось, что ты живешь замечательно.
- Прикидываюсь, - тоскливо признался Хейл. - Должен прикидываться. А на
самом деле я безупречно одетый лжец. У нас правительство лжецов, и у
каждого из нас вдоволь практики. Вот и я, счастливый государственный
чиновник, муж, зять, счастливый отец двух детей... Ах, для чего я говорю
об этом? У тебя, наверно, достаточно и своих неприятностей.
- Но если тебе так плохо и служба совсем не по душе, то почему ты не
уйдешь? Не займешься чем-нибудь другим?
- Чем? Продавать галстуки?
- Ну, может, и что-нибудь дельное подвернется, - бодро возразил я, не
упомянув все же о свободном сейчас месте ночного портье в Нью-Йорке. -
Уйди, осмотрись несколько месяцев и найдешь.
- Пойми, что я без гроша. Ты судишь по тому, как мы живем. Моего
жалованья едва хватает, чтобы покрыть половину расходов. Остальное
подбрасывает мой праведный тесть. Его чуть удар не хватил, когда меня
отозвали из Азии. А если я только заикнусь об уходе со службы, он прогонит
меня и заберет к себе мою жену и детей... Ах, давай оставим это. - Он
сбавил скорость, и мы поехали совсем медленно, как если бы он желал
оттянуть возвращение домой, где опять столкнешься лицом к лицу с
неурядицами семейной жизни, служебной карьеры и отношений с тестем.
- Послушай, Дуг, - сказал он, когда мы уже подъезжали к отелю, где я
остановился, - окажи мне одну услугу.
- Пожалуйста, - кивнул я, подумав про себя, что после его признаний мне
не следует, если это не вызывается особой необходимостью, влезать в дела
моего старого школьного друга Джереми Хейла.
- Приходи завтра ко мне на обед, - продолжал он, - и заговори при жене
о лыжных прогулках. Скажи, что в начале следующего месяца собираешься
отправиться в Вермонт, чтобы походить там на лыжах, и зовешь меня с собой.
- Но меня же здесь не будет.
- Это неважно, - нетерпеливо заметил он. - Только скажи жене, что ты
зовешь меня. Придет время, и я смогу уехать.
- Тебе нужен предлог, чтобы уехать одному?
- Не совсем так. Это более сложно. Есть одна девушка...
- Ого!
- Вот тебе и "ого", - он принужденно засмеялся. - Не похоже на меня, не
так ли? - заносчиво спросил он.
- Откровенно говоря, нет.
- И в самом деле. Это впервые со времени женитьбы. И не думал и не
гадал, что такое случится. А вот случилось, и я просто голову потерял. Мы
там и сям встречаемся украдкой, иногда на несколько минут, на какой-нибудь
час. Это мучит, изводит нас, особенно в этом городе, где все, словно
ищейки, следят друг за другом. Нас же все время тянет побыть вместе. Бог
знает, что сделает моя жена, если ей кто-нибудь расскажет. Клянусь, не
хочу, чтобы она узнала, но в конце концов это случится. Я сам могу не
сдержаться и открыться во всем. Мне не с кем по душам поговорить здесь. У
меня постоянно камень на сердце. Никогда и не думал, что так полюблю. И
знаешь, кто она...
Я насторожился в предчувствии, что могу услышать имя Эвелин Коутс.
- Моя секретарша. Мелани Шварц.
- Можно понять тебя. Она красавица.
- Она больше чем красавица. И вот что я тебе скажу, Дуг. Если так будет
продолжаться, я не знаю, до чего это доведет меня. Мы уедем вместе из
города на неделю, на две, хотя бы на ночь... Но мы уедем... Я женат уже
десять лет и не хочу разводиться. Не хочу... О черт, почему я втягиваю
тебя в мои дела!
- Так я приду завтра к обеду.
Хейл ничего не ответил и остановил машину перед отелем.
- Приезжай к семи часам, - наконец сказал он, когда я уже выходил из
машины.
Поднимаясь затем в лифте, я подумал, что Вашингтон недалеко ушел от
Скрантона.
Ложась спать, я избегал глядеть на телефон. Прошло довольно много
времени, пока заснул. Должно быть, все ожидал телефонного звонка. Но
звонка не было.
Не знаю, разбудил ли меня звонок или я проснулся еще до него. Мне
снился ужасно тяжелый сумбурный сон. Я уходил от каких-то невидимых,
таинственных преследователей, бежал по темному дремучему лесу, потом вдруг
оказался на виду среди развалин домов, освещенный ярким солнечным светом,
и был рад, что проснулся.
Звонил Хейл.
- Я не разбудил тебя? - спросил он.
- Нет.
- Придется, знаешь, отменить сегодняшний обед. Жена говорит, что мы
приглашены в гости, - с небрежной невозмутимостью сообщил он.
- Что ж, ладно, - ответил я, стараясь не показать, что весьма доволен.
- Кроме того, я говорил с той особой... - дальше нельзя было разобрать
из-за возникшего шума.
- Что за шум? - крикнул я, тут же вспомнив, что он рассказывал мне о
подслушивании телефонных разговоров в Вашингтоне.
- Я с детьми в зоопарке. А это лев рычит. Присоединяйся к нам.
- Как-нибудь в другой раз, Джерри, - уклонился я. - Я еще не одет. -
После его вчерашних признаний меня вовсе не привлекала возможность
лицезреть его в роли преданного отца, посвятившего детям свое воскресное
утро. Я плохо разбирался в семейных делах, но уж никак не хотел быть
пособником в обмане детей.
- Так приходи завтра с утра ко мне на работу и не забудь захватить
свидетельство о рождении.
- Нет, не забуду.
Тут лев снова заревел, и я повесил трубку. Я уже стоял под душем, когда
телефон зазвонил опять. Мокрый, намыленный, я вылез из ванны и схватил
трубку.
- Ждала, сколько смогла, - послышался в трубке голос Эвелин. По
телефону он звучал ниже обычного. - Сейчас ухожу из дому. Мог бы и
позвонить вчера после игры или хотя бы сегодня утром, - в ее словах
сквозило раздражение уязвленной самонадеянности.
- А мне как-то и в голову не пришло, - невинным тоном солгал я,
откидываясь назад, чтобы вода с меня не капала на постель. - Кроме того,
тебя вчера как будто подхватили.
- Что ты сейчас делаешь? - спросила она, пропустив мимо ушей мое
замечание.
- Принимаю душ, - ответил я, чувствуя, что мне становится все трудней
разговаривать с ней. С мокрой головы холодные капли воды стекали по спине,
мыльная пена щипала глаза.
- Как ты отменно учтив, - засмеялась она. - Выскакиваешь из-под душа к
телефону. Ты, верно, почувствовал, что это я звоню?
- Возможно, меня осенила такая мысль.
- Могу я пригласить тебя отобедать со мной?
Я недолго колебался с ответом. Так или иначе, а ничего лучшего, чем бы
занять свой сегодняшний день, у меня не было, и я согласился.
- Встретимся в "Трейдер Вике", - предложила она. - Это полинезийский
ресторанчик в "Мэйфлауере". Там приятный полумрак, который скроет круги
под моими глазами после бессонной ночи. В час удобно?
- Вполне, - сказал я и чихнул. Эвелин прыснула.
- Иди, домывайся, - сказала она, - только не забудь потом вытереться
досуха. А то перезаразишь потом наших республиканцев.
Повесив трубку, я снова чихнул. В ванную возвратился на ощупь - глаза
немилосердно саднило из-за чертового мыла. Хорошо, что в ресторанчике
полумрак, подумал я. Хоть глаза отдохнут. Почему-то во мне засело
ощущение, что при встречах с Эвелин Коутс мне лучше быть в форме.
Мы кончали обедать в тускло освещенном зале, официант, не то китаец, не
то малаец или таитянин, уже наливал нам в кофе светившийся синим пламенем
ром, когда Эвелин вдруг сказала:
- Граймс, ты производишь впечатление человека, который что-то скрывает.
Ее замечание крайне удивило меня. До этого наша беседа была почти
совершенно безличной. Мы говорили о еде, о винах (без какого-либо видимого
эффекта она выпила три большие рюмки крепкого рома), о вчерашней игре в
покер (хвалила мою манеру игры, а я, в свою очередь, ее), о различных
слоях вашингтонского общества - словом, журчало то изящное суесловие,
которым приветливая и словоохотливая женщина занимает в течение часа
приехавшего издалека собеседника. Я обратил внимание, что одета она со
вкусом. На ней был свободного покроя костюм из твида и простая голубая
блузка с высоким воротом. Ее светлые волосы свободно ниспадали на спину и
были по-девичьи перехвачены голубой лентой. Сам я больше помалкивал, не
подавая виду, что меня весьма занимает, почему она захотела встретиться со
мной. С ее стороны не было ни малейшего намека на ту ночь, что она провела
со мной, и я также решил первым не упоминать об этом.
- Да, что-то безусловно скрываешь, - повторила она.
- Не понимаю, о чем ты говоришь, - пожал я плечами, избегая, однако,
встретиться, с ней взглядом.
- Не сомневаюсь, что я права, - продолжала она. - Вижу тебя в третий
раз и не имею ни малейшего представления о том, откуда ты, куда
собираешься, что делаешь в Вашингтоне, чем вообще занимаешься и почему не
позвонил мне вчера ночью. - Она наигранно улыбнулась и выпила. - Любой
другой мужчина, с кем бы я встретилась три раза на неделе, уже поведал бы
мне всю свою биографию. И какими важными делами он занимался, и сколько
купил акций, и с какими влиятельными лицами связан, и какие у него
отношения с женой...
- Я не женат.
- Прекрасно! - воскликнула она. - Один факт у меня в руках. Поверь, я
не собираю сведения о тебе и не докапываюсь до чего-нибудь. Меня лишь
занимает, почему внезапно ты оказался вынужден что-то скрывать.
Пожалуйста, не признавайся, в чем тут дело, - она вытянула руку, как бы
желая остановить меня. - Это может оказаться значительно менее интересным,
чем я думаю. Просто скучным. Но об одном мне бы хотелось спросить тебя,
если ты не возражаешь.
- Пожалуйста, - коротко кивнул я.
- Ты останешься в Вашингтоне?
- Нет.
- Говорят, ты уезжаешь за границу.
- При случае.
- Как это понять?
- Уеду скоро. Может, на этой неделе.
- И будешь в Риме?
- Наверное.
- Ты готов оказать мне услугу?
- Если смогу.
Она пристально поглядела на меня, в раздумье постукивая пальцем по
столу и, вероятно, принимая решение.
- На службе, - начала она, - мне пришлось ознакомиться с некоторыми
секретными документами, представляющими особый интерес. Я взяла на себя
смелость снять с них ксерокопии. У нас в Вашингтоне ксерокс сейчас тайное
оружие. Никто на службе не может чувствовать себя в полной безопасности.
На всякий случай мне удалось собрать небольшую подборку записей весьма
деликатных переговоров, которые смогут оказаться когда-нибудь очень
полезными для меня и для моего друга, очень близкого и верного друга. Мы
всегда заодно с ним, и мне бы хотелось предостеречь и его. Он теперь в
нашем посольстве в Риме. Так вот, мне нужно надежным образом переслать ему
некоторые бумаги, очень важные как для меня, так и для него. Почте я,
конечно, не доверяю. Мой друг говорил мне, что адресованные ему письма
просматриваются и у нас тут, и у него в посольстве. Не гляди на меня так
удивленно. Проживешь в нашем городе с мое... - она остановилась, не
закончив, но выразительно кивнув головой. - Я никому, ни одной душе здесь
не доверяю. Но люди тем не менее говорят, напряжение растет, письма, как я
сказала, вскрываются, телефонные разговоры подслушиваются... Полагаю, твой
друг Джереми Хейл был откровенен с тобой...
- Да, кое о чем рассказывал. А мне, ты думаешь, можно доверять?
- Можно, - твердо, почти вызывающе произнесла она. - Прежде всего, ты
не вашингтонец. А если что и скрываешь, то, очевидно, сугубо личное, не
так ли?
- Пока оставим это.
- Ладно, - кивнула она, мило улыбнувшись. - Но если так, то почему бы
тебе не выполнить небольшое поручение? Отнимет оно у тебя не более
получаса, так что давай больше не будем обсуждать. - Она нагнулась и
достала из легкого кожаного чемоданчика, стоявшего у ее ног под столом,
довольно плотный конверт, запечатанный тонкой липкой лентой. Бросив
конверт на стол, она прихлопнула его ладонью. - Как видишь, не займет
много места.
- Но я не знаю, как скоро буду в Риме.
- Это не спешно, - пояснила она, подтолкнув конверт ко мне. - В любое
время до мая месяца.
На конверте не было ни имени, ни адреса получателя. Эвелин вынула
записную книжку и карандашик с золотым ободком.
- Вот адрес и номер телефона моего друга, - сказала она, вырвав листок
из записной книжки. - Звони ему домой. Я бы не хотела, чтобы ты передал
это в посольстве. Уверена, что мой друг тебе понравится. Он знает многих в
Риме и может познакомить тебя с интересными людьми. И я буду весьма
благодарна, если ты черкнешь мне несколько строк, сообщив о встрече с ним.
- Хорошо, напишу, - пообещал я.
- Вот прелестный мальчик, - воскликнула она, сунув мне в руки конверт.
- Судя по всему, ты бы не прочь время от времени встречаться со мной,
верно?
- Совершенно верно.
- И кто знает... - продолжала она. - Если я буду знать, где ты, то и
окажусь с тобой на время отпуска.
То была явная выдумка, и мы оба так и понимали. Но в этом было и нечто
большее для меня. Я уезжал за границу, чтобы затеряться там. Брату я
пообещал, что иногда буду сообщать о себе, но он не должен был знать, где
я нахожусь. Глядя сейчас через стол на сидящую передо мной загадочную,
соблазнительную женщину, я вдруг ощутил, что не хочу полностью затеряться,
порвать все связи с Америкой, не знать никого в родной стране, кто бы мог,
на худой конец, поздравить меня с днем рождения или попросить у меня
взаймы сто долларов.
- Если у тебя возникнет искушение вскрыть конверт и заглянуть в него, -
с улыбкой сказала Эвелин, - то что ж, пожалуйста. Разумеется, я бы этого
не хотела. Заверяю тебя, там нет ничего, что представляло бы хоть малейший
интерес для тебя.
Я положил конверт во внутренний карман. Меня связывало с ней лишь
воспоминание об одной ночи, что и она понимала. Другой вопрос - насколько
она привязалась ко мне.
- Конверт будет в целости, - заверил я.
- Я была уверена, что могу положиться на тебя, Граймс, - сказала она.
- При следующей встрече называй меня, пожалуйста, просто по имени.
- Хорошо, - пообещала она и взглянула на часы. - Допивай кофе, я
расплачусь, и мы пойдем. У меня назначено свидание в Вирджинии.
- Ну-у, - протянул я, стараясь особенно не выдавать своего
разочарования, - а я-то считал, что мы вместе проведем весь этот день.
- Нет, сегодня не выйдет. Если ты томишься одиночеством, позвони моей
товарке по квартире. Она сегодня свободна, и ты ей нравишься.
Меня ошарашила циничность ее предложения, и я был рад тому, что в зале
полутемно и она не заметит, что я краснею.
- Ты своим любовникам предоставляешь для утех и свою квартиру?
- Как я уже говорила, ты вовсе не мой любовник, - невозмутимо ответила
она. Потом подозвала официанта и расплатилась по счету.
Я не позвонил Бренде, ее товарке по квартире. По некоторым причинам,
которые и не пытался точно уяснить, решил, что не доставлю Эвелин такого
необычного удовлетворения.
День провел, бродя по Вашингтону. Теперь, когда я знал, по крайней мере
отчасти, что скрывается за вздымавшимися вверх колоннами массивных зданий,
подражавших архитектуре древнегреческих храмов, они не производили на меня
прежнего впечатления. Совсем как Древний Рим перед нашествием готов,
подумал я. У меня мелькнула мысль о том, что я, возможно, уж никогда
больше не буду голосовать в Америке, что ничуть не огорчило меня. Но в
первый раз за три года я почувствовал себя невыносимо одиноким.
Вернувшись к себе в отель, я решил готовиться к отъезду из Вашингтона.
Чем быстрее смогу уехать, тем лучше. Укладывая вещи, я вспомнил о
заграничных экскурсиях, организуемых нью-йоркским лыжным клубом, о которых
мне в свое время рассказывал Джордж Вейлс. Как же назывался этот клуб? Ах
да, "Кристи". И тогда не придется беспокоиться ни о провозе багажа, ни о
досмотре в швейцарской таможне. Пройти мимо таможенников в Швейцарии, с
улыбкой помахав им рукой, было явно привлекательно. Кроме того, сбежавшего
ночного портье отеля "Святой Августин" вряд ли станут искать среди трехсот
пятидесяти веселых лыжников в самолете, который увозит их на экскурсию в
снежные горы, откуда через три недели они также всем гуртом вернутся
обратно.
Я уже укладывал вещи во второй чемодан, когда раздался телефонный
звонок. Мне ни с кем не хотелось говорить, и я не снял трубку. Но телефон
продолжал настойчиво звонить, и пришлось ответить.
- Я знала, что ты у себя, - услыхал я в трубке голос Эвелин. - Нахожусь
в вестибюле и справилась у портье.
- А как же свидание в Вирджинии? - нарочито скучающе спросил я.
- Объясню, когда увидимся. Могу я подняться к тебе? - нерешительно
проговорила она.
- Полагаю, что можешь.
Она рассмеялась немного грустно, как мне показалось.
- Не наказывай меня, - сказала она и повесила трубку.
Я застегнул воротничок, подтянул спущенный галстук и надел пиджак,
чтобы по всей форме холодно встретить ее.
- Ужасно, - поморщилась она, войдя в номер и осматриваясь. -
Хромированная Америка.
Опустив руки, она стояла посреди комнаты, очевидно, ожидая, чтобы я
помог ей раздеться.
- Я не намерен провести тут остаток дней своих, - почти продекламировал
я, помогая ей снять пальто.
- Да, вижу, - кивнула она, взглянув на упакованный чемодан, лежавший на
кровати. - Уже в дорогу?
- Ага.
Мы церемонно стояли друг против друга.
- Сейчас отправляешься?
- Особенно не тороплюсь. Ты же сказала, что занята сегодня... в
Вирджинии, - подчеркнул я.
- Была занята. Но весь день меня не покидала мысль о том, что есть в
Вашингтоне человек, который жаждет видеть меня. Потому я и приехала. - Она
сделала попытку улыбнуться. - Надеюсь, не помешала?
- Вовсе нет.
- Может, ты пригласишь меня сесть?
- О, извини. Ради Бога, садись.
Она села и с чисто женским изяществом закинула ногу на ногу. Щеки у нее
зарумянились, должно быть, она прошлась по морозцу в Вирджинии.
- Что еще занимало тебя? - спросил я, продолжая стоять на почтительном
расстоянии.
- Видишь ли, - она стянула коричневые перчатки и положила их на колени,
- я решила, что под конец нехорошо говорила с тобой.
- Мне приходилось слышать кое-что и похуже.
Она покачала головой:
- Это было очень грубо. Чисто по-вашингтонски. Привычная деформация и
чувств, и речи. Не следовало предлагать тебе... Прости меня.
Я подошел, наклонился к ней и поцеловал ее головку. От нее еще веяло
свежестью загородной зимней прогулки.
- Не расстраивайся. Не такой уж я слабонервный.
- Ты, конечно, не звонил Бренде.
- Нет, конечно.
- Какая это была глупость с моей стороны, - вздохнув, сказала она.
Потом улыбнулась, лицо ее посветлело, стало нежным и молодым. - Забудешь
обо всем этом, обещай мне.
- Забуду, если хочешь. А о чем еще ты раздумывала в Вирджинии?
- Да о том, что в ту ночь мы сошлись пьяными.
- Даже основательно пьяными.
- И я подумала, что, будь мы трезвыми, наша близость была бы
прекрасней. Ты еще пил сегодня после нашего обеда?
- Нет.
- И я не пила, - улыбнулась она, поднялась с места, подошла и обняла
меня. На этот раз я раздел ее.
Временами в середине ночи она шептала:
- Завтра же уезжай. Иначе я никогда не отпущу тебя.
Когда я утром проснулся, ее уже не было. На столе она оставила записку,
написанную четким, несколько наклонным почерком.
"Вот и конец праздника. Пошли будни. Не принимайте всерьез того, что
вам говорит женщина. Эв."
Я скомкал записку и бросил ее в корзинку.
8
На другой день я получил заграничный паспорт. Хейла на службе не было,
но он дал все необходимые указания своей секретарше мисс Шварц.
Вероятно, после того как он отвел душу, высказал все, что у него
наболело, ему было как-то неудобно увидеться со мной. Сплошь и рядом
человек, даже ваш друг, если он разоткровенничался с вами ночью, потом
наутро, при свете дня, сожалеет об этом.
Мисс Шварц была, как всегда, исключительно красива и очаровательна, но
я не завидовал моему другу Джереми Хейлу.
Получив по чекам свой карточный выигрыш, я отправился в универсальный
магазин, где купил два крепких, но легких чемодана темно-синего цвета с
красной окантовкой; один побольше, другой поменьше. Чемоданы были дорогие,
но я не скупился - главное было надежно сохранить деньги. Я приобрел также
довольно вместительный атташе-кейс с цифровым замком. Кейс легко помещался
в большем из двух чемоданов. Теперь я был полностью снаряжен в неведомый
путь - Одиссей, пускающийся с попутным ветром в далекое плавание,
тревожное путешествие, полное опасностей и превратностей судьбы.
Продавец предложил мне выбрать сочетание цифр для секретного замка:
- Советую выбрать такое число, которое имеет для вас какое-то значение,
и тогда вы его не забудете.
- Шестьсот два, - сказал я, уверенный, что этот номер с покойником в
"Святом Августине" я никогда в жизни не забуду.
С новенькими чемоданами, уложенными в багажнике взятой напрокат машины,
я в три часа дня выехал в Нью-Йорк. Перед отъездом позвонил брату и
сказал, чтобы он ожидал меня завтра в десять утра у здания банка, где в
сейфе лежали мои деньги.
Не доезжая до Нью-Йорка, я остановился переночевать в придорожном отеле
в окрестностях Трентона. Мне не хотелось быть в Нью-Йорке дольше, чем это
было необходимо. Понимая, что это глупо и что буду сожалеть об этом, я все
же не удержался и позвонил в Вашингтон на квартиру Эвелин. Я даже не знал,
что скажу ей, мне просто хотелось услышать ее голос. К счастью, никто не
ответил.
По Парк-авеню я въехал в Нью-Йорк, направляясь к банку. На одном из
перекрестков недалеко от "Святого Августина" я остановился по красному
сигналу. Зажегся зеленый свет, и по какому-то неясному побуждению я
свернул на улицу, где находился этот отель. По спине побежали мурашки,
когда я медленно проезжал мимо знакомого, обманчиво импозантного подъезда,
и меня настойчиво одолевала мысль зайти и повидаться с хозяином. Толкало к
нему неуемное желание узнать о предпринятых розысках. Если бы нашлось
место, где поставить машину, то я, наверное, сдуру зашел бы, но вся улица
была забита автомобилями.
Подъезжая к банку, я углядел брата, который стоял, съежившись, в пальто
с поднятым воротником. Он выглядел жалким и дрожал на пронизывающем ветру.
Лицо Хэнка просияло, когда он заметил меня, его как будто одолевали
сомнения, появлюсь ли я вообще. Он сделал движение ко мне, но я не
остановился и, проезжая, сказал: "Встретимся на следующем углу. Жди меня
там". Даже если б кто-нибудь поблизости наблюдал за нами, то он вряд ли бы
обнаружил, что мы как-то связаны между собой. А мной уже овладело
тревожное чувство, будто весь город, как гигантский глаз, следит за мной.
В подвале банка тот же старик, еще сильнее побледневший, взял мой ключ,
своим вторым ключом открыл оба замка сейфа и подал мне стальной ящичек. Он
же провел меня затем в кабину и оставил там одного, задернув занавески.
Отсчитав двести пятьдесят сотенных, я вложил их в плотный конверт из
манильской оберточной бумаги, который купил в Вашингтоне.
Брат ожидал меня на углу около кафе и казался совсем замерзшим. Он со
страхом уставился на конверт, словно содержимое его могло в любую минуту
взорваться. Я сделал ему знак следовать за мной, вошел в кафе и сел за
дальний столик в углу. В кафе было душно и жарко. Я снял пальто, а Хэнк
уселся напротив, не раздеваясь и не сняв старой, в пятнах, серой фетровой
шляпы. Его глаза за толстыми стеклами очков слезились от холода. Какое у
него старое, изможденное лицо, подумал я, приглядываясь к нему. На нем
отпечатались годы забот, тревог и работы в помещениях с затхлым спертым
воздухом. Терпеливо, как ослы, стоят вот такие, как он, по утрам в зимнем
полумраке, ожидая поезда на обдуваемых ветром станционных платформах,
бессильные и усталые еще до того, как начали работать. Мне было больно
глядеть на брата, и я хотел поскорей все закончить.
Что бы ни случилось со мной, думал я; но я не буду в его годы таким,
как он. Мы еще ни слова не сказали друг другу.
Подошла официантка, и я заказал кофе.
- Мне бы надо выпить, - сказал Хэнк, но с явным сожалением ограничился
чашкой кофе и с жадностью пил его. - Сегодня утром меня уже дважды
тошнило, - признался он.
- Вот деньги, - сказал я, похлопав по конверту.
- Боже мой, Дуг, ты понимаешь, как я обязан тебе.
- Ладно, так или иначе они твои. Я уйду первым, а ты минут через
десять. - Мне не хотелось, чтобы он увидел номер взятой напрокат машины.
Это не было заранее рассчитанной предосторожностью, но я теперь во всем
был машинально настороже.
- Ты не пожалеешь об этих деньгах! - воскликнул брат.
- Конечно, нет.
- Те двое молодых людей знают, что я приеду с деньгами, - сказал брат,
вытирая измятым несвежим платком слезы, катившиеся из его глаз. - Они
прямо-таки без ума от радости и согласились на все наши условия. -
Расстегнув пальто, он размотал поношенный серый шарф, который, как мертвая
змея, висел у него на шее, достал авторучку и небольшой блокнот - Я напишу
расписку, - предложил он.
- Не валяй дурака. Бери деньги - и делу конец.
- Через год, Дуг, ты станешь богатым человеком.
- Очень хорошо, - кивнул я. - Но не надо никаких счетов и расписок. Ты
бухгалтер и знаешь, как вести расчеты без всяких официальных записей. Я не
хочу, чтобы меня разыскивало налоговое управление.
- Понимаю. Не могу сказать, что это мне по душе, но понимаю. Ты
единственный человек в мире...
- Хватит об этом, Хэнк.
Я выпил еще глоток кофе, поднялся и надел пальто.
- Время от времени буду давать знать о себе, - пообещал я.
Хэнк широко улыбнулся мне и взял со стола конверт.
- Береги себя, братец, - ласково произнес он.
- И ты тоже, - отозвался я и, похлопав его по плечу, вышел из кафе.
По расписанию самолет уходил в среду в восемь часов вечера. В этот день
около трех часов дня я зашел в банк, оставил в своем сейфе одну сотенную и
вышел, унося в кейсе семьдесят две тысячи девятьсот долларов. Мне трудно
объяснить, почему я оставил в сейфе сто долларов. Суеверие? Зарок, что в
какой-то день вернусь обратно? Во всяком случае, я внес плату за сейф на
год вперед.
На этот раз я остановился в "Уолдорф-Астории", самом дорогом и шикарном
отеле Нью-Йорка. Те, кто искал меня; теперь, очевидно, должны были решить,
что меня давно нет в городе.
Расставшись с братом, я поехал в контору лыжного клуба "Кристи" на 57-й
улице. Там я обратился к мисс Мэнсфилд, хорошей знакомой моих старых
друзей Вейлсов, и она задним числом быстро оформила мое заявление о
заграничной туристической поездке. Выяснилось, что мне повезло, так как в
это утро двое отказались от поездки. Мимоходом я осведомился у нее, не
отправляются ли и Вейлсы этим самолетом. Девушка проверила список
пассажиров и, к моему большому облегчению, установила, что их нет там.
Итак, я был готов к отъезду. В отеле я указал вашингтонский адрес
Эвелин Коутс как мое постоянное местожительство. Теперь, когда я был
совсем один, все эти выкрутасы были просто забавой. В последнее время у
меня, правда, не было повода для шуток и забав. Дни, проведенные в
Вашингтоне, были горькими и отрезвляющими. И если, как многие считают,
богатство делает человека счастливым, то я пока был лишь новообращенным
новичком. Однако в своем новом качестве я на первых порах оказался в
неудачном окружении. Я имею в виду моего школьного товарища Хейла, с его
заклинившейся служебной карьерой и взбалмошной любовной связью, и
непонятную Эвелин Коутс, с ее циничной отчужденностью, и моего
горемыку-брата.
В Европе, решил я, буду искать людей без всяких забот и проблем. Европа
всегда была местом, куда стремились бежать богатые американцы, а я теперь
считал себя принадлежащим к этому классу. Словом, буду искать счастливые,
радостные лица.
Как последний жест доброй воли, я отправил сто пятьдесят долларов
букмекеру в "Святой Августин" с запиской: "Извините, что задержал уплату
долга". Пусть хоть один человек в Америке поддержит мою репутацию честного
человека.
В аэропорт я приехал рано. Кейс с деньгами лежал в моем большом
темно-синем чемодане с секретным замком. На время перелета через океан
пришлось расстаться с деньгами и положить их в чемодан, который будет
находиться в багажном отделении. Я знал, что в целях борьбы с угонщиками
самолетов каждого пассажира при посадке обыскивают и осматривают его
ручной багаж. Было бы более чем странно, если бы я стал уверять, что для
лыжной прогулки мне необходимо иметь при себе наличными семьдесят тысяч
долларов.
При сдаче вещей в багаж их осматривали весьма поверхностно. Взвешивая
мои два чемодана, приемщик едва взглянул на них.
- Лыж или лыжной обуви нет? - спросил он.
- Нет. Собираюсь купить в Европе.
- Покупайте у Россиньоля. Там самые лучшие и надежные, - посоветовал он
тоном настоящего зазывалы.
Я предъявил заграничный паспорт, его просмотрели, дали мне посадочный
талон с правом пересечения границы, и на этом все формальности были
закончены.
До отлета оставалось еще довольно много времени, и я зашел в ресторан
закусить и выпить пива. Сидя за столиком, заодно просматривал вечерние
газеты. В Гарлеме сегодня утром застрелили полисмена. Команда "Рейнджерс"
выиграла вчерашнюю встречу. Судья выступил против демонстрации
порнографических фильмов. Редакторы ряда газет решительно настаивали на
привлечении президента к ответственности. Ползли слухи о его отставке.
Нескольких высших сотрудников Белого дома посадили в тюрьму. Я вспомнил о
письме Эвелин Коутс, которое вез в Рим. Интересно, поможет ли оно засадить
кого-нибудь в тюрьму или убережет от нее.
Заметив недалеко от себя висевший на стене телефон-автомат, я вдруг
ощутил желание услышать чей-нибудь знакомый голос, обменяться последними
словами, перед тем как я покину свою страну. Подойдя к телефону, я набрал
номер Эвелин.
Опять никто не отвечал. Эвелин, очевидно, была не из тех женщин, что
сидят дома. Получив обратно монету, я повернул обратно к столику, когда
вспомнил о том, что сегодня проезжал мимо "Святого Августина" и чуть было
не зашел туда. Позвонить к ним за сорок минут до того, как реактивный
лайнер помчит тебя через океан, было вполне безопасно. Я снова опустил
монету и набрал номер своей прежней службы.
Как обычно, телефон звонил и звонил, прежде чем ответила наша
телефонистка Клара.
- Соедините, пожалуйста, с мистером Друзеком, - попросил я.
- О Граймс! - вскричала Клара, узнавшая меня по голосу.
- Мне нужно переговорить с мистером Друзеком, - повторил я, делая вид,
что не понял или не слышал ее.
- Где вы, Граймс? - снова вскричала Клара.
- Прошу, мисс, дайте мистера Друзека. Он у себя?
- Он в больнице. Какие-то двое выследили его и избили до полусмерти.
Лежит без сознания, ему проломили голову.
Я повесил трубку и вернулся к столику, чтобы допить пиво.
В самолете зажглась табличка "Пристегнуть ремни и не курить", и он
пошел на снижение в лучах утреннего солнца. Снежные вершины Альп,
сверкавшие в отдалении на солнце, скрылись из виду, едва наш "боинг"
нырнул в серую полосу тумана, окутывавшего аэродром Клотен.
Рядом со мной громко храпел весьма дородный мужчина. С восьми часов
вечера до полуночи (потом я заснул и не следил за ним) он выпил
одиннадцать стаканчиков виски. Его жена, сидевшая с другой стороны,
занимала вдвое меньше места, чем ее муж. Они сказали мне, что хотели бы
поспеть на ранний поезд из Цюриха в Сан-Мориц и в этот же день спуститься
с гор на лыжах. Мне было жаль, что я не увижу, как они кубарем скатятся с
гор.
Во время полета в самолете было шумно. Почти все пассажиры хорошо знали
друг друга, были членами лыжного клуба "Кристи" и каждую зиму вместе
путешествовали, поэтому в проходах звучала громкая оживленная речь,
сопровождаемая усердными возлияниями. Преобладали мужчины от тридцати до
сорока лет, принадлежавшие к той неопределенной категории, которую
называют административными служащими. Их тщательно причесанные жены,
домашние хозяйки из пригородов, из кожи лезли вон, лишь бы выпить, не
отставая от мужей. Следовало предположить, что среди них было и некоторое
число жен, взятых напрокат на время отпуска. Надо думать, что средний
годовой доход в семьях этих пассажиров был около тридцати пяти тысяч
долларов, а их детки уже имели хорошенький капиталец, положенный на их имя
заботливыми дедушками и бабушками, чтобы избежать уплаты налогов при
наследовании после их смерти.
Если и были пассажиры, которые спокойно читали или глазели на звезды в
занимавшейся утренней заре, то их нельзя было сыскать в нашей части
самолета. Я был совершенно трезв и с отвращением глядел на своих шумных и
пьяных попутчиков. В стране более строгой, чем Америка, подумал я, им не
позволили бы уехать за границу. Но я тут же должен был с грустью признать,
что если бы Хэнк находился здесь, то он был бы заодно с ними.
Хотя в салоне было жарко, снять куртку я не решился: в кармане лежал
бумажник с деньгами и паспортом, он не поместился бы в кармане брюк.
Самолет плавно коснулся посадочной полосы, и я позавидовал тем, кто так
уверенно вел эту чудесную машину. Для них лишь сам полет имел значение, а
не ценность груза.
Я постарался одним из первых выйти из самолета и обрадовался, увидев,
что два моих темно-синих чемодана - один побольше, другой поменьше -
вывезли с первой же партией багажа. Получив чемоданы, я бросил их на
ручную проволочную тележку и без всякой задержки проследовал через
таможенный проход. В Швейцарии, как видно, весьма снисходительно принимали
гостей из богатой страны.
Сев в такси, я сказал, чтобы меня отвезли в отель "Савой", так как
краем уха слыхал, что это солидное заведение в самом центре делового
района.
Швейцарских денег у меня еще не было, но водитель согласился принять
две десятидолларовые бумажки. Конечно, будь у меня франки, я бы сэкономил
два-три доллара, но, как бы то ни было, спорить я не стал.
Регистрируясь, я попросил портье дать мне номер телефона ближайшего
банка. Как и у большинства американцев в наше время, у меня было смутное
представление о частных швейцарских банках; но из газет и журналов я
твердо знал, что это самое надежное место для скрытного хранения денег.
Портье тут же дал мне требуемые сведения, словно это было первое, с чего
начинал каждый приезжий американец.
Меня провели в отведенный мне номер, большую комфортабельную комнату,
обставленную тяжелой старомодной мебелью и по-швейцарски безукоризненно
чистую.
Не дожидаясь доставки чемоданов, я сразу же позвонил в банк. Было
девять тридцать утра по швейцарскому времени и четыре тридцать по
нью-йоркскому, и хотя я почти не спал в самолете, я не чувствовал себя
уставшим.
По телефону отозвалась, по-немецки женщина.
- А по-английски вы говорите? - спросил я, впервые сожалея о том, что
мое образование недостаточно даже для того, чтобы сказать "доброе утро" на
другом языке.
- Да, - сказала она. - О чем вы желаете переговорить?
- Об открытии счета.
- Минутку. - И почти немедленно я услышал в трубке мужской голос:
- Доброе утро. Говорит доктор Хаузер.
Вот как! В Швейцарии, оказывается, деньги находятся на попечении людей
с ученой степенью. А почему бы и нет? Ведь деньги - это и болезнь, и
лекарство.
Я назвал себя и еще раз объяснил, что хочу открыть у них счет. Любезный
доктор ответил, что ожидает меня в десять тридцать.
Постучали в дверь, и вошел посыльный с моими чемоданами. После его
ухода я набрал три цифры в секретном замке большого чемодана, но он не
открывался. Я попытался еще и еще раз, однако без всякого результата. Я
был уверен, что набираю правильные цифры, а потому взял второй чемодан
поменьше, который был закрыт с той же комбинацией цифр. Набрав их, я легко
открыл его.
"Вот черт подери", - шепотом пробормотал я. У меня с собой ничего не
было, чем можно взломать замок. Мне, естественно, не хотелось, чтобы
кто-нибудь совался в мой чемодан. Поэтому я спустился вниз к швейцару и
попросил у него большую отвертку. Швейцар не понимал меня, и мне пришлось
долго жестикулировать, пока наконец он уразумел, чего я хочу. Тогда он
обратился по-немецки к посыльному, и тот принес мне отвертку.
- Если хотите, он поможет вам, - предложил портье.
Поблагодарив, я отказался.
С замком я ковырялся минут пять, взламывая его со всех сторон и горько
печалясь о своем прекрасном новеньком чемодане. Когда же я открыл его, то
увидел, что сверху лежит спортивная куртка яркой расцветки, какой у меня
никогда не было.
Стало быть, я взял чужой чемодан. Он был точно такой же, как мой, того
же размера и того же цвета - темно-синий с красной окантовкой. Я проклинал
поточную систему американского производства, выбрасывающую на продажу
миллионы совершенно одинаковых вещей.
Захлопнув чемодан, я опять спустился вниз, вернул отвертку и объяснил,
что произошло. Затем попросил портье позвонить в аэропорт и узнать, не
сообщил ли кто из пассажиров, что он по ошибке взял чужой чемодан.
- У вас остались багажные квитанции?
И пока я рылся в карманах, портье соболезнующе заметил:
- Всякое бывает в дороге. Надо это предвидеть. Когда я куда-нибудь еду,
то всегда наклеиваю на свой багаж большие цветные ярлыки с моими
инициалами.
- Спасибо за полезный совет. Запомню его на будущее.
Я не нашел у себя багажных квитанций. Наверное, выбросил их, когда
получил чемоданы и прошел с ними через таможню.
- Так позвоните, пожалуйста, в аэропорт, - попросил я. - Ведь я не
говорю по-немецки...
После нескольких минут оживленных переговоров с аэропортом на
швейцарско-немецком диалекте, прерываемых ожиданием, когда там наводили
справки, портье повесил трубку и сказал:
- Никто ничего не сообщал. Они позвонят, как только кто-нибудь к ним
обратится. Надо полагать, что, когда тот пассажир, который взял ваш
чемодан, приедет в отель, он, без сомнения, обнаружит ошибку и сообщит об
этом в аэропорт.
- Благодарю вас, - уныло произнес я.
- Не за что, - поклонился портье.
"Когда тот пассажир приедет в отель", - повторил я про себя слова
портье. В какой отель? Из разговоров в самолете я понял, что в Европе
что-то около пятисот лыжных курортов. И в данную минуту мой чемодан,
возможно, на пути в Давос, или Шамони, или Зермат, или Лех... Я в отчаянии
покачал головой. Тот, кто взял чемодан, откроет его, быть может, лишь
завтра или послезавтра. И, конечно, тоже взломает замок. И, увидев деньги,
не будет уж так щепетилен.
Открыв чемодан, я стал рассматривать лежавшую в нем спортивную куртку.
У меня возникло предчувствие, что мне предстоит, надо думать, много хлопот
с человеком, который носит такие куртки.
Потом я снова позвонил в банк доктору Хаузеру. Он был безукоризненно
учтив, когда я сообщил ему, что сегодня не смогу приехать. Как специалист
по лихорадкам международной валютной биржи, он был невозмутим перед лицом
всяких взлетов и падений. Мы условились, что я еще позвоню ему.
Положив трубку, я долго сидел у телефона, бессмысленно уставившись на
него. Ничего не поделаешь, остается лишь ждать.
"Всякое бывает в дороге", - сказал портье. А что дальше? Ах, да: "Надо
это предвидеть".
К сожалению, совет его чуть-чуть запоздал.
9
В следующие два дня портье по моей просьбе раз десять звонил в
аэропорт. Ответ был один и тот же. Никто из лыжного клуба не сообщил о
чужом чемодане.
Шагая из угла в угол по сумрачной комнате, я чувствовал что нервы у
меня напряжены до предела. Я вдруг припомнил старую поговорку, что беда
приходит трижды. Сперва Феррис, потом Друзек, теперь вот мой чемодан. Мне
следовало быть начеку и удвоить бдительность. Как же так, ведь я был таким
суеверным, а тут вдруг - никакого предчувствия. Номер в этом отеле,
показался мне поначалу приятным и уютным, теперь угнетал меня, и я до
изнеможения бродил по городу в надежде, что это поможет заснуть ночью.
Погода зимой в Цюрихе явно не располагает к оптимизму и
жизнерадостности. Под тяжелым свинцовым небом даже озеро выглядит так,
будто расположено в подвале. На второй день я смирился, признал свое
поражение и стал разбирать вещи в доставшемся мне чужом чемодане Не было,
однако, ничего, что могло бы указать на их владельца: ни записных книжек с
адресами, ни чековых книжек, ни вообще каких-либо книг. Не было также ни
счетов, ни фотографий, ни каких-либо меток на вещах. Этот человек, как
видно, отличался крепким здоровьем. Ни одного лекарства с рецептом, по
которому можно было бы узнать его имя, а лишь зубная паста, зубная щетка,
безопасная бритва, коробочка гигиенической пудры и флакон одеколона.
Я весь покрылся испариной. Итак, я у разбитого корыта, и надо начинать
сначала. Собираюсь ли я охотиться за этим призраком, который ворвался в
мою жизнь, перевернул ее и, неузнанный, исчез навеки.
Мне пришли на ум прочитанные мной детективные истории, и я стал искать
ярлыки портных на пиджаках. Хотя одежда была вполне приличной, это было
готовое платье, которое можно приобрести в любом универмаге Америки. На
сорочках, правда, оказались метки прачечной, но, вероятно, только ФБР, и
то со временем, могло бы выследить по ним человека, я же не мог ни
тягаться с ФБР, ни обратиться туда за помощью.
Нашел я алые лыжные штаны и легкую желто-лимонную нейлоновую парку. В
недоумении пожал плечами. Чего можно ожидать от человека, который на
склонах гор выглядит как пестрый флаг какой-нибудь маленькой экзотической
страны? Такой же была и его спортивная куртка. Мне, следовательно, надо
следить за лыжниками, спускающимися с гор в особо ярких одеяниях.
Отыскалось и то, что можно было бы посчитать некой путеводной уликой.
Среди вещей был смокинг. Это означало, что владелец его намеревался
проводить время на шикарных курортах, где надо одеваться к обеду.
Единственное такое место, о котором я как-то слыхал, был отель "Палас" в
Сан-Морице, но, по-видимому, были и десятки других. Наличие смокинга могло
также указывать на то, что он собирался побывать в Лондоне, Париже или в
других больших европейских городах. К несчастью, в Европе чертовски много
больших городов.
Я подумал, а не позвонить ли мне в контору лыжного клуба в Нью-Йорке,
объяснить, что произошло в цюрихском аэропорту, и попросить, чтобы мне
сообщили имена и адреса трехсот пассажиров, летевших со мной в самолете.
Затем я бы разослал всем им письма, предлагая обменяться чемоданами тому,
у кого по ошибке оказался мой чемодан. Но я быстро отбросил эту мысль.
Прошедшие два дня убедили меня в том, что тот, кто завладел моими
деньгами, вряд ли откликнется.
Пытаясь определить, каков же из себя вор (я уже так стал называть его),
я примерил некоторые его вещи. Надел рубашку. Воротничок вполне по моей
шее, сорок второго размера. Рукава сантиметра на два короче моих. Но
мыслимо ли придумать какой-либо благовидный предлог, чтобы проверять этой
зимой размеры шеи и рук у каждого встречного американца? Были еще две пары
хороших ботинок сорокового размера, одни черные, другие коричневые.
Совершенно мне по ноге.
Его спортивная куртка также подходила мне, хотя и была немного широка в
талии. Однако нельзя было предположить, что ее носил человек средних лет с
уже отвислым животом. Наоборот, казалось, что она на хорошего лыжника в
отличной форме, независимо от возраста. Его брюки были мне коротковаты,
он, очевидно, был несколько ниже ростом. Во всяком случае, в моих поисках
мне не следовало обращать внимания на высоких, толстяков и карликов.
Если вор окажется бережливым, подумал я и наденет то, что нашел в моем
чемодане, то уж по своему костюму я его сразу опознаю при встрече. Я
ухватился за эту соломинку, но тут же понял, что, имея семьдесят тысяч в
кармане, он, наверное, оденется у лучших европейских портных. Мысль об
этом причинила мне такую же боль, как ревнивому мужу, представившему себе
свою красавицу жену в объятиях другого мужчины. С грустью осознал я, что
словно брачными узами привязан к бывшим у меня сотенным бумажкам.
А пока что у меня при себе осталось пять тысяч долларов. С ними можно
попытаться найти того человека, которому мои семьдесят тысяч буквально
свалились с неба.
Уложив его вещи обратно в чемодан в том же порядке, как они лежали, я
мог, по крайней мере, утешаться тем, что мне не придется тратиться на
покупку одежды взамен той, что была в моем чемодане. Бог дал, Бог и взял.
Было бы значительно хуже, если бы в чемодане оказались женские вещи.
Я расплатился в отеле, поехал на цюрихский вокзал и купил билет первого
класса в Сан-Мориц. В самолете я разговорился с сидевшей рядом семейной
парой, которая сообщила мне, что едет на лыжный курорт в Сан-Мориц. Они не
назвались и не сказали, где собираются остановиться. От них можно было
получить кое-какие полезные сведения, но отыскать их теперь было трудно.
Однако надо же было с чего-то начать. Цюрих стал мне просто противен: все
два дня, что я пробыл в нем, лил дождь.
В полутора часах езды от Цюриха я пересел в поезд узкоколейки, который
шел на Энгедин. Пройдя по вагону первого класса, я отыскал свободное купе
и расположился в нем со своими вещами. Атмосфера в этом поезде отличалась
от той, что была в экспрессе, которым я выехал из Цюриха. Там были
солидные деловые люди, уткнувшие нос в финансовые сводки газет "Нойе
Цюрихер цайтунг", а в этом маленьком, прямо-таки игрушечном поезде,
подвозившем на альпийские курорты, было полно молодых людей (многие в
лыжных костюмах) и хорошеньких женщин в дорогих мехах, с соответствующей
свитой. Царило праздничное настроение, которого я вовсе не разделял. Мне
хотелось побыть одному и собраться с мыслями, и я закрыл дверь в купе,
чтобы никто не подсел.
Однако перед самым отправлением какой-то мужчина отворил дверь и
довольно вежливо спросил по-английски, заняты ли места в купе.
- Как будто нет, - сухо ответил я.
- Милая, иди сюда, - крикнул он в коридор.
Вслед за этим в купе вошла сдобная блондинка, значительно моложе своего
спутника, в леопардовой шубе и такой же шапке. Я сразу же пожалел об
участи бедных животных, которым грозит уничтожение. В руках у нее была
красивая, украшенная драгоценностями сумочка, и от нее сильно пахло
мускусными духами. Большое бриллиантовое кольцо сверкало у нее на пальце
рядом с обручальным. Если бы наш мир был получше организован, то один лишь
вид ее должен был вызвать бунт носильщиков и всех других рабочих в
прилегающих к станции кварталах. В Швейцарии, однако, это немыслимо.
У ее благоверного не было с собой ничего, кроме журналов и газет
"Интернешнл геральд трибюн" под мышкой. Он бросил их на сиденье напротив
меня и помог ей раздеться. Вешая шубу на плечики, он краем задел мое лицо,
и меня обдало сильным запахом духов.
- Ох, извините, - сказала блондинка.
- Ничего, пожалуйста, - угрюмо улыбнулся я. Она вознаградила меня
улыбкой. Ей было лет двадцать восемь, и пока еще у нее были основания
считать свою улыбку наградой. Я был уверен, что она - не первая жена
своего мужа, может быть, даже и не вторая. Мне она сразу не понравилась.
Муж тоже разделся, но фуляровый шарф не снял. Усевшись, он вытащил из
кармана сигарочницу.
- Билл, - укоризненно воскликнула блондинка.
- Я на отдыхе, милая. Позволь мне покейфовать.
- Надеюсь, вы не возражаете, если муж закурит.
- Вовсе нет, - подтвердил я, довольный хотя бы тем, что это устранит
одуряющий запах ее духов. Муж протянул мне сигарочницу.
- Благодарю, я не курю, - солгал я.
Маленькими ножницами он обрезал кончик сигары. У него было багровое
мясистое лицо с тяжелой челюстью, холодные голубые глаза и толстые грубые
пальцы с маникюром. Ему было далеко за сорок. Мне не хотелось бы работать
у него или быть его сыном.
- Настоящая гавана, - похвастал он. - Дома у нас теперь такую не
купишь. Но Швейцария, слава Богу, ладит с Кастро. - Вынув золотую
зажигалку, он закурил сигару и откинулся назад, с удовольствием пуская
клубы дыма.
Я уныло поглядел в окно на покрытую снегом сельскую местность. Еще
недавно я тоже собирался легко и приятно провести здесь время. Мне вдруг
захотелось выйти на первой же станции и вернуться домой. Но где теперь мой
дом?
Поезд вошел в туннель, и в купе стало совершенно темно. Мне было
приятно в темноте. Я вспомнил о своей ночной службе и решил, что темнота -
существенная часть моей жизни.
Выйдя из туннеля, мы поднимались все выше в горы, выбираясь из серого
тумана, висевшего над швейцарской равниной. Муж дремал, склонив набок
голову, его потухшая сигара лежала на пепельнице. Жена с увлечением читала
юмористические страницы "Геральд трибюн". Выглядела она глупо: губы
поджаты, глаза по-детски блестят из-под леопардовой шапки. Неужели,
подумал я, это то, что деньги могли бы дать мне?
Почувствовав, что я смотрю на нее, она подняла глаза, кокетливо
хихикнув:
- Обожаю смешное.
Нелепо улыбнувшись, я бросил взгляд на ее бриллиант, заработанный, без
сомнения, законным замужеством. Она присматривалась ко мне искоса -
похоже, она никому не глядела прямо в глаза.
- Где-то я вас уже видела, верно?
- Вполне возможно.
- Вы в среду летели самолетом? С лыжным клубом?
- Да, летел.
- Вот видите. Но я убеждена, что видела вас и прежде. Быть может, в
Солнечной Долине?
- Никогда не был там.
- О, это удивительное место для лыжников. Там каждый год встречаешь
одних и тех же людей со все...
