Ирвин Шоу. Вечер в Византии
страница №5
...чшим, что в нихбыло, и которые составляли в конечном счете истинную основу их брака.
Вот и сегодня проблем накопилось столько, что ему нужен советчик. Да,
он, несмотря ни на что, скучал по ее голосу. Когда он написал ей, что
подает на развод, она ответила ему длинным письмом, умоляя не расторгать
брака во имя сохранения семьи, взывая к его чувству и разуму. Он лишь
мельком пробежал письмо, боясь, очевидно, как бы оно не поколебало его
решимости, и холодно написал ей, чтобы она искала себе адвоката.
И вот - это было почти неизбежно - она в руках адвоката и жаждет денег,
выгод, сведения счетов. Он пожалел, что не прочел тогда ее письмо более
внимательно.
Поддавшись внезапному порыву, он снял трубку, назвал номер телефона в
Нью-Йорке и вдруг вспомнил, что Пенелопа сейчас в Женеве - об этом
сообщала в письме дочь.
"Глупая женщина, - подумал он. - Как раз сегодня ей следовало быть
дома". Он опять снял трубку и отменил заказ.
8
Он снова налил себе виски и зашагал со стаканом в руке по комнате,
сердясь на себя за то, что предался воспоминаниям о прошлом, разбередил
старые раны. Не для того он приехал в Канн. Это Гейл Маккиннон виновата.
"Ну что ж, - подумал он, - раз уж начал вспоминать, то надо вспоминать до
конца. Вспомнить все ошибки, все просчеты, все измены. Если уж предался
мазохизму - наслаждайся им сполна. Слушай, что говорят призраки,
вспоминай, какая была погода в другие времена..."
Он отхлебнул виски, сел за стол и вновь погрузился в прошлое.
Он у себя в конторе после трехмесячного пребывания в Европе. Поездка
была ни удачной, ни неудачной. Он жил - не без удовольствия - как бы вне
времени и откладывал все решения.
На столе - куча рукописей. Он перелистал их без всякого интереса. До
разрыва или полуразрыва с Пенелопой он завел обычай читать в небольшом
кабинете, который устроил себе наверху, под самой крышей; там не было
телефона и никто ему не мешал. Но по возвращении из Европы он снял
неподалеку от конторы номер в гостинице и домой заходил нечасто. Он не
вывез ни своей одежды, ни книг, поэтому, когда приезжали дочери, что
случалось редко, он оставался с ними. Он не знал, насколько они
осведомлены о размолвке родителей; во всяком случае, не было никаких
признаков того, что они заметили перемену. Они так были заняты
собственными заботами - свидания, занятия, диета, - что, казалось Крейгу,
едва ли обратили бы внимание на своих родителей, даже если бы те разыграли
у них на глазах, прямо в гостиной, сцену из "Макбета", употребив настоящий
кинжал и пролив настоящую кровь. Ему казалось, что внешне они с Пенелопой
ведут себя почти так же как всегда, только относятся друг к другу чуточку
вежливей прежнего. Ни скандалов, ни пререканий в доме больше не было. Они
не спрашивали друг друга, куда кто уходит. Это был период, когда он
чувствовал себя странно умиротворенным, как это бывает с больным, который
медленно поправляется после длительной болезни и понимает, что его не
заставят выполнять тяжелую работу.
Время от времени они выезжали вместе. В день его сорокачетырехлетия
Пенелопа сделала ему подарок. Они ездили в Мериленд посмотреть школьный
спектакль, в котором Марша исполняла небольшую роль. Ночевали они в одном
номере городской гостиницы.
Ни одна из предложенных ему пьес, по его мнению, не заслуживала
внимания, хотя он был уверен, что некоторые из них пользовались бы успехом
у публики. Но когда за такие пьесы брались другие и спектакли шли с
аншлагами, он не испытывал огорчения и не сожалел об упущенной
возможности. Он уже не читал больше театральную хронику и не подписывался
на специальную периодику. Избегал ресторанов типа "У Сарди" и "Дауни",
которые когда-то любил посещать и в которых всегда полно людей из мира
кино и театра - большинство их он знал в лицо.
После просмотра в Пасадене он ни разу не был в Голливуде. Время от
времени звонил Брайан Мэрфи и сообщал, что посылает ему рукопись или
книгу, которая, возможно, заинтересует его. Крейг добросовестно прочитывал
то, что ему присылали, и по телефону отвечал Мэрфи, что его это не
интересует. В последний год Мэрфи стал звонить лишь для того, чтобы
справиться о его здоровье. Крейг всегда отвечал, что чувствует себя
хорошо.
В дверь постучали, и вошла Белинда с рукописью пьесы и подколотым к ней
запечатанным конвертом. У нее было какое-то странное, настороженное
выражение лица. - Только что принесли, - сказала она. - Лично вам. - Она
положила рукопись на стоя. - Новая пьеса Эдди Бреннера.
- Кто принес? - Крейг старался говорить спокойно.
- Миссис Бреннер.
- Что же она не зашла поздороваться?
- Я приглашала. Но она не захотела.
- Благодарю, - сказал он и вскрыл конверт. Белинда вышла, тихо закрыв
за собой дверь. Письмо было от Сьюзен Бреннер. Она ему нравилась, и он
жалел, что обстоятельства не позволяли ему больше встречаться с ней. Он
прочел письмо.
"Дорогой Джесс! - писала Сьюзен Бреннер. - Эд не знает, что я повезла
его пьесу к Вам, и, если узнает, целых полчаса будет меня упрекать. Ну и
пусть. Что бы там у Вас с ним ни произошло, это кануло в прошлое, я же
хочу только одного: чтобы его пьеса попала в надежные руки. В последние
годы он связывал себя с людьми заурядными, оказавшими на его работу дурное
влияние, так что приходится что-то предпринимать, чтобы вырвать его
наконец из этого окружения.
Мне кажется, эта вещь - лучшее из всего, что он написал после
"Пехотинца". В какой-то степени они сходны по настроению. Прочтете -
увидите сами. Единственно, когда пьесы Эда находили достойное сценическое
воплощение, - это в период его сотрудничества с Вами и Фрэнком Баранисом,
и я надеюсь, что вы трое сойдетесь опять. Возможно, настало именно то
время, когда вы снова окажетесь нужны друг другу.
Я верю в Ваш талант, в Вашу честность и в Ваше стремление показать в
театре лишь то, что достойно внимания. Убеждена, что Вы - слишком
благоразумный и благородный человек, чтобы позволить горькому воспоминанию
встать на пути Вашей любви к настоящему искусству.
Когда прочтете пьесу, пожалуйста, позвоните мне.
Звоните утром, часов в десять. Эд снимает неподалеку кабинетик и к
этому времени уже уходит. Как всегда,
Ваша Сью".
"Преданная, наивная, полная оптимизма жена, - подумал Крейг. - Как
всегда". Жаль, что в то лето ее не было с ними в Антибе. Он долго смотрел
на рукопись. Текст напечатан непрофессиональной рукой. И переплет
неумелый. Наверно, печатала самоотверженная жена - Сьюзен Бреннер. Вряд ли
Бреннер в состоянии оплатить машинистку. "Горькое воспоминание", - пишет
Сьюзен Бреннер. Какое там воспоминание. Оно погребено под таким множеством
других - горьких и сладких - воспоминаний, что теперь это всего лишь
анекдот о ком-то, до кого ему, Крейгу, и дела нет.
Он встал и открыл дверь. Белинда сидела за столом и читала роман.
- Белинда, ни с кем меня не соединяйте, пока я сам не попрошу.
Она кивнула. В действительности в последнее время в контору звонили
редко. Эти слова вырвались у него по старой привычке.
Он сел за стол и прочел неумело отпечатанный текст. Это заняло у него
меньше часа. Он хотел, чтобы пьеса ему понравилась, однако, кончив чтение,
понял, что браться за нее не станет. Как и первая пьеса Бреннера, она была
о войне. Но не о боевых действиях, а о войсковом подразделении, которое,
отвоевавшись в Африке, было переброшено в Англию и готовилось к высадке в
Европе. Замысел был серьезный, но получилось жидковато. Действующие лица -
с одной стороны, ожесточенные или надломленные войной ветераны, а с другой
- свежее пополнение из новичков, которых муштровали и держали в страхе
перед старшими и которые не знали, хватит ли им мужества и как они поведут
себя, когда настанет время идти в огонь. Конфликты, возникавшие между
ветеранами и новичками, дополнялись эпизодами с участием англичан -
девушек, английских солдат, их родственников. На основе этого Бреннер
попытался проанализировать различия между двумя обществами, представителей
которых война свела на несколько месяцев в одном лагере. Стилистически
Бреннер переходил от трагедии к мелодраме, а то и к грубому фарсу. Первая
пьеса Бреннера была простая и цельная, беспощадно реалистичная, она прямо
подводила героев к неизбежному кровавому концу. Новая пьеса блуждала,
морализировала, настроения и место действия в ней менялись почти случайно.
"Если нынешний период в жизни Бреннера называется зрелостью, то эта
зрелость не пошла ему на пользу, - думал Крейг. - Она лишила его
неповторимой юношеской непосредственности. Да, разговор со Сьюзен Бреннер
по телефону будет не из приятных". Он снял было трубку, но раздумал. Нет,
лучше перечитать пьесу и сообщить свое мнение завтра. Надо еще подумать.
Но, прочитав пьесу на следующий день еще раз, он не стал о ней лучшего
мнения. Откладывать разговор уже не было смысла.
- Сьюзен, - сказал он, услышав в трубке ее голос, - боюсь, что не смогу
за нее взяться. Хотите знать почему?
- Нет, - ответила она. - Оставьте рукопись у своей секретарши. Я возьму
ее по дороге.
- Я очень сожалею, Сью.
- Я тоже. Я думала, вы и вправду хороший человек.
Он медленно положил трубку. Начал было читать другую пьесу, но в голову
ничего не лезло. Поддавшись внезапному порыву, он снял опять трубку и
попросил Белинду соединить его с Брайаном Мэрфи, который находился в это
время на Западном побережье.
После того как они обменялись приветствиями и Крейг узнал, что Мэрфи
чувствует себя превосходно и уезжает на субботу и воскресенье в
Палм-Спринг, Мэрфи спросил:
- Чему обязан?
- Я насчет Эда Бреннера, Мэрф. Не можешь ли ты подыскать ему работу?
Дела у него неважно складываются.
- С каких это пор ты стал добрым приятелем Эда Бреннера?
- Не в том дело. Я даже не хочу, чтобы он знал, что я тебе звонил.
Устрой ему работу.
- Я слышал, он пьесу заканчивает, - сказал Мэрфи.
- Все равно дела у него неважные.
- Ты читал ее?
Крейг замялся.
- Нет, - сказал он наконец.
- Значит, читал. И она тебе не понравилась.
- Говори тише, Мэрф. И пожалуйста, никому ничего не рассказывай. Ну,
так сделаешь что-нибудь?
- Попытаюсь, - сказал Мэрфи. - Но ничего не обещаю. И так дел
полным-полно. Может, тебе самому что нужно?
- Нет.
- Чудесно. Считай, что вопрос мой - риторический. Передай привет Пенни.
- Хорошо, передам.
- Знаешь что, Джесс?
- Что?
- Люблю, когда ты мне звонишь. Единственный клиент, который не относит
телефонные звонки на мой счет.
- Значит, я расточительный человек, - сказал Крейг и положил трубку. Он
был уверен: сто против одного шанса, что никакой работы для Эда Бреннера
на Западном побережье Мэрфи не подыщет.
Он не пошел на премьеру пьесы Бреннера, хотя и купил билет, потому что
утром того дня ему позвонили из Бостона. Его приятель, режиссер Джек
Лотон, поставивший там музыкальную комедию, сообщил по телефону, что
спектакль не получился, и просил приехать и посоветовать, что делать.
Крейг отдал билет на премьеру Белинде, а сам вылетел в тот же день в
Бостон. До начала спектакля ни с Лотоном, ни с другими людьми, причастными
к постановке, он не стал встречаться - лучше посмотреть сперва самому,
свежим глазом. Да и не хотелось погружаться в обычную жестокую грызню
из-за того, что не получается спектакль: продюсеры жалуются на режиссера,
режиссер - на продюсеров и ведущих актеров, а актеры - на тех и других.
То, что он увидел на сцене, вызвало в нем чувство жалости. Жаль было
авторов, композитора, певцов и танцоров, актеров, музыкантов, зрителей и
тех, кто вложил свои деньги в это зрелище, стоившее триста пятьдесят тысяч
долларов. Несколько лет трудились талантливые люди, и вот спектакль увидел
свет. Танцоры показывали чудеса виртуозности, певцы, которые и в других
спектаклях пользовались неизменным успехом, превзошли самих себя. И
никакого эффекта. На сцене появлялись и исчезали оригинальные декорации,
оркестр извергал вакханалии звуков, актеры отважно и безнадежно улыбались,
произнося остроты, над которыми никто не смеялся, в глубине зала с
потерянным видом метались продюсеры. Лотон, сидя в последнем ряду,
диктовал что-то измученным, охрипшим голосом секретарше, а та записывала в
отрывной блокнот карандашом, в который был вделан электрический фонарик. И
все-таки ничего не получалось.
Крейг ерзал на стуле, предчувствуя неизбежный провал. Ему хотелось
встать и уйти, он со страхом думал о той минуте, когда все соберутся в
номере гостиницы и обратятся к нему с вопросом: "Ну, что вы скажете?"
Занавес опустился. Жиденькие аплодисменты прозвучали как пощечина всем,
кто причастен к его профессии а застывшие улыбки кланяющихся исполнителей
были похожи на гримасы измученных пытками людей.
Крейг не пошел за кулисы, а отправился прямо в гостиницу и,
подкрепившись у себя в номере двумя стаканами виски, поднялся наверх, где
его ждали тонкие, как листки бумаги, сандвичи с курицей, стол, уставленный
бутылками, и злые, одутловатые физиономии мужчин, уже три месяца не
выходивших на свежий воздух.
Крейг не стал откровенничать в присутствии продюсеров, автора,
композитора и художника. Он не питал к ним симпатии и не был связан с ними
никакими обязательствами. Не они, а Лотон просил его сюда приехать, так
что пусть эти люди сначала уйдут, а потом уж он честно выскажет свое
мнение. А пока он ограничился несколькими успокоительными пожеланиями:
сократить танец, слегка изменить песенный номер, иначе осветить любовную
сцену Все поняли, что ничего существенного он им не скажет, и разошлись по
домам.
Последними ушли продюсеры Оба небольшого роста, злые, вспыльчивые,
наигранно энергичные, они грубили Лотону и почти не скрывали неприязни к
Крейгу, который также не оправдал их надежд.
Когда дверь за продюсерами, приехавшими в Бостон с расчетом на
блестящий успех, закрылась, Лотон сказал:
- Наверно, сейчас начнут названивать сразу десятерым режиссерам, чтобы
ехали сюда на мое место. - Лотон был высокий, болезненного вида, в очках с
толстыми стеклами. Всякий раз, когда он ставил пьесу, у него начиналось
обострение язвы желудка независимо от того, хорошо или плохо шло дело. Он
беспрестанно потягивал из стакана молоко и то и дело принимал микстуру
"Маалокс". - Ну, что скажешь, Джесс?
- Думаю, надо свертывать дело.
- Так плохо?
Так плохо.
- Но ведь есть еще время доработать, - возразил Лотон, словно
оправдываясь.
- Не поможет, Джек. Не пытайся оживить дохлую лошадь.
- Боже ты мой, - пробормотал Лотон. - Удивительно, сколько
неприятностей может сразу обрушиться на голову. - Он был уже немолод,
поставил более тридцати спектаклей, получивших весьма лестные отзывы. У
него сказочно богатая жена, а он сидит здесь, скорчившись от боли, и
трясет головой, точно генерал, бросивший в бой последние резервы и
потерявший их за один вечер. - Господи, хоть бы в животе отпустило.
- Брось ты это дело, Джек.
- Ты имеешь в виду спектакль?
- Нет, вообще. Так ты и в больницу угодишь. Ничто же тебя не вынуждает
проходить через все это.
- Верно, - сказал Лотон. - Пожалуй, так. - Казалось, он удивился своему
открытию.
- Ну?
- Чем же мне тогда заниматься? Сидеть со стариками в Аризоне и греться
на солнышке? - Лицо его искривилось от нового приступа боли, и он прижал
руку к животу. - Это единственное, что я умею. Единственное, чем я хочу
заниматься. Пусть вот хоть этим дурацким, пустым спектаклем.
- Ты спрашивал мое мнение, - сказал Крейг.
- И ты его высказал. Спасибо. Крейг встал.
- Иду спать. И тебе советую.
- Да, да, конечно, - почти с нетерпением сказал Лотон. - Вот только
запишу кое-какие соображения, пока из головы не вылетело. На одиннадцать я
назначил репетицию.
Не успел Крейг выйти, как тот склонился над текстом пьесы и лихорадочно
застрочил ручкой, как будто от этого все вдруг переменится и к началу
утренней репетиции остроты станут смешными, музыка - живой, танцы -
зажигательными, аплодисменты - оглушительными, и даже Бостон его
стараниями и муками к вечеру следующего дня станет другим городом. Наутро,
когда Крейг пришел к себе в контору, Белинда положила ему на стол рецензии
на пьесу Бреннера. Он мог и не читать их. По выражению ее лица было видно,
что дела плохи. Прочитав же рецензии, он понял, что спектакль безнадежно
провалился и в субботу его, наверно, снимут. Даже в Бостоне было лучше.
В субботу он пошел на последнее представление. Зал был заполнен только
наполовину, да и то, как Крейг догадался, в основном контрамарочниками.
Бреннера, к счастью, в зале не было.
Когда занавес поднялся и прозвучали первые слова диалога, он испытал
странное чувство, что находится в преддверии чего-то прекрасного. Актеры
играли сосредоточенно, с увлечением, заражая верой в ценность и важность
слов, которые Бреннер заставлял их говорить. Казалось, никого из них не
удручало, что всего лишь три дня назад критики разругали пьесу, назвав ее
скучной и путаной, и что, как только опустится занавес, все будет кончено:
декорации разберут, театр погрузится во мрак, а сами они окажутся на
улице, без работы. В их верности своей профессии было внутреннее
благородство, и это заставило Крейга прослезиться, хотя он видел ошибки и
в подборе исполнителей, и в режиссуре, и в трактовке, скрывшей от зрителя
тонкий, сложный замысел пьесы, - ошибки, которые и навлекли на голову
Бреннера гнев критиков.
Сидя в темном зале с зияющими пустотой рядами кресел и смотря этот
бесспорно слабый, несостоявшийся спектакль, Крейг понял, что его первая
оценка пьесы Бреннера была, видимо, ошибочной. И тут вдруг в нем снова
пробудился интерес к театру. В голове у него сам собой начал складываться
план, как улучшить пьесу, выявить ее достоинства и устранить недостатки.
Когда спектакль кончился, в зале раздались редкие аплодисменты, но
Крейг, тронутый и взволнованный, поспешил за кулисы, чтобы найти Бреннера
и сказать ему хвалебные, ободряющие слова.
Старик, дежуривший в служебном подъезде, узнал Крейга и мрачно сказал:
- Какой позор, мистер Крейг.
Они обменялись рукопожатием. Старик сказал, что Бреннер на сцене,
прощается с актерами и благодарит их, и Крейг подождал в кулисе, пока тот
не закончил свою короткую речь и актеры не начали, громко переговариваясь,
расходиться по своим уборным в тусклом полусвете кулис.
С минуту Крейг не шевелился, наблюдая за Бреннером, одиноко стоявшим
среди декораций, которые изображали угол временной обшарпанной казармы в
Англии военных лет. Лицо у него было в густой тени, и Крейг не мог его
разглядеть. Бреннер сильно похудел с тех пор, как они виделись в последний
раз. На нем был мешковатый твидовый пиджак, шея обмотана длинным шерстяным
шарфом. Он походил на немощного старика, который, боясь упасть, вынужден
следить за каждым своим шагом. Волосы у него поредели, на темени блестела
плешина.
Медленно поднялся занавес. Бреннер выпрямился и посмотрел в пустой
темный зал. Рядом с Крейгом послышался шорох - мимо прошла Сьюзен Бреннер,
Она подошла к мужу, взяла его руку в свою и поцеловала. Он обнял ее за
плечи, и так они стояли, не произнося ни слова. Крейг вышел из кулисы.
- Привет, - сказал он.
Те взглянули на него, но не ответили.
- Я смотрел сегодня спектакль, - продолжал Крейг. - Сознаюсь, я ошибся,
когда читал пьесу. Бреннеры по-прежнему молчали.
- Прекрасная пьеса. Лучшая из всего, что ты написал.
Бреннер засмеялся каким-то странным, сдавленным смехом.
- Вы были правы, Сыозен. За эту пьесу надо было браться мне и Баранису.
- Спасибо, что хоть вспомнили, - сказала Сьюзен. В скудном свете ламп
она выглядела худой и изможденной, ненакрашенное лицо было бледно.
- Выслушай меня, пожалуйста, - горячо заговорил Крейг. - Твою пьесу
неправильно поставили. В таком виде она не дошла до зрителя. Но это вовсе
не конец. Отложи ее на год, поработай еще, подбери подходящих
исполнителей. Нечего было и надеяться на успех с такими затейливыми,
пышными декорациями и с таким актером, который слишком стар для героя и
слишком многозначителен. Через год мы сможем поставить ее где-нибудь в
центре, не на Бродвее - для Бродвея она все равно не подходит, - заменим
актеров, дадим больше света, упростим декорации, добавим музыку - пьеса
требует музыки, - достанем записи речей политических деятелей, генералов,
радиодикторов и будем крутить их между сценами, рассчитав по времени... -
Он замолчал, чувствуя, что говорит слишком быстро, что Бреннер в его
теперешнем состоянии вряд ли уследит за ходом его мыслей. - Ты понял меня?
- спросил он, запнувшись.
Бреннеры тупо уставились на него. Потом Бреннер издал тот же сдавленный
смешок.
- Через год, проговорил он наконец. - В голосе его звучала ирония.
Крейг понял, о чем думал Бреннер.
- Я выдам тебе аванс. Достаточно, чтобы прожить. Я...
- Значит, Эд получит еще одну возможность переспать с вашей женой,
мистер Крейг? - сказала Сьюзен. - Это входит в аванс?
- Подожди, Сью, - устало сказал Бреннер. - Наверно, ты прав, Джесс.
Наверно, мы наделали кучу ошибок, готовя эту постановку, и многие - по
моей вине. Согласен - пьесу надо было ставить не в бродвейском театре.
Наверно, Баранис лучше понял бы мой замысел. Думаю, у нас получилось бы...
- Он глубоко вздохнул.
И я думаю также, что лучше тебе уйти отсюда, Джесс. Не лезь ты больше в
мою жизнь. Пошли, Сью. - Он взял жену за руку. - Я оставил в уборной
портфель. Сюда мы уже не вернемся, так что давай захватим его с собой.
Взявшись за руки, Бреннеры сошли со сцены. Крейг только сейчас заметил,
что на чулке Сьюзен низко спустилась петля.
Элис Пейн ждала его в полупустом баре. Он удивился, когда она позвонила
ему и, сказав, что находится поблизости от его конторы, спросила, есть ли
у него время выпить с ней. Прежде они никогда не встречались в отсутствие
ее мужа, разве только случайно. Кроме того, он ни разу не видел, чтоб она
выпивала больше рюмки спиртного за вечер. Она была не из тех женщин,
которых можно встретить в баре в три часа дня.
Когда он подходил к ее столику, она допивала "мартини". Он наклонился и
поцеловал ее с щеку. Элис подняла на него глаза и улыбнулась. Крейгу
показалось, что она немного волнуется. Он сел рядом с ней на диванчик и
подозвал официанта.
- Виски с содовой, пожалуйста. А вам, Элис?
- Пожалуйста, еще "мартини".
Крейгу вдруг пришла мысль, что Элис что-то скрывала все эти годы от
него и от остальных своих друзей. В руках у нее были перчатки, ее сильные,
без маникюра пальцы беспокойно теребили их.
- Надеюсь, я не отвлекла вас от какого-нибудь важного дела, - сказала
она.
- Нет. Ничего важного в конторе сейчас не происходит.
Она положила руки на колени.
- Со дня моей свадьбы не было случая, чтоб я пила в дневное время.
- Жаль, что я не могу сказать этого же о себе. Она быстро взглянула на
него и спросила:
- Не слишком ли вы много пьете в последнее время, Джесс?
- Не больше обычного. А вообще - много.
- Смотрите, как бы вас кто не назвал алкоголиком. - В ее речи появилась
какая-то торопливость, голос чуть задрожал.
- Почему? Вам кто-нибудь говорил, что я алкоголик?
- В сущности, нет, - ответила она. - Только вот Пенелопа... Она иногда
говорит таким тоном, что...
- Жены есть жены.
Официант принес виски и "мартини". Они подняли стаканы.
- Ваше здоровье, - сказал Крейг.
Элис отпила немного и поморщилась.
- Я, наверно, никогда не пойму, что люди в этом находят.
- Мужество. Успокоение, - сказал Крейг. Теперь уж он окончательно
понял, что Элис вызвала его сюда неспроста. - Что случилось, Элис?
- Уф! - вздохнула она, вертя в руках стакан. - Не знаю даже, с чего
начать.
Он был уверен, что и этот вздох - первый со дня ее свадьбы. Не такая
она женщина. И не из тех, кто не знает, с чего начать.
- А вы начните с середины, - посоветовал он. - Потом разберемся. - Ее
волнение передалось и ему.
- Вы верите, что мы ваши друзья? Мы с Робертом?
- Конечно.
- Это важно, - сказала она. - Я не хочу, чтобы вы считали меня
навязчивой или злой женщиной.
- Вы даже и при желании не могли бы быть навязчивой или злой. - Он уже
жалел, что ее звонок застал его в конторе.
- Вчера мы ужинали в вашем доме, - резко сказала она. - Роберт и я.
- Надеюсь, вас хорошо покормили.
- Превосходно. Как обычно. Только вот вас там не было.
- В последнее время я нечасто бываю дома.
- Я так и поняла.
- Что за компания собралась?
- На самая лучшая.
- Как обычно, - сказал Крейг.
- Был Берти Фолсом.
- Тоже как обычно.
Она бросила на него быстрый взгляд.
- Люди разное начинают болтать, Джесс.
- Люди всегда болтают разное, - сказал он.
- Не знаю характера ваших отношений с Пенелопой, - сказала Элис, - но
их всегда видят вместе.
- Я и сам не знаю характера наших отношений. Я думаю, вы можете
считать, что у нас вообще нет никаких отношений. Вы это пришли мне
сказать? Что видели Пенелопу и Берти вместе?
- Нет, - ответила она, - не только. Прежде всего я хочу сказать вам,
что мы с Робертом больше в ваш дом не пойдем.
- Жаль. Почему?
- Это старая история. Точнее, ей уже четыре года.
- Четыре года? - Он нахмурился. - А что было четыре года назад?
- Можно мне еще "мартини"? - спросила она тоном девочки, которой
захотелось еще порцию мороженого.
- Конечно. - Он помахал рукой официанту и заказал еще виски и
"мартини".
- Вы были тогда в отъезде, - сказала Элис. - А мы с Робертом устраивали
небольшой ужин. Ну и пригласили Пенелопу. Для стола не хватало одного
мужчины, и этим мужчиной почему-то оказался Берти Фолсом.
Как всегда.
- Что еще? - равнодушно спросил Крейг.
- Беда таких рослых людей, как вы, - сурово заметила Элис, - что они
никогда не принимают маленьких людей всерьез.
- Это верно, - согласился Крейг. - Он действительно человек очень
маленький. Итак, он сидел за столом рядом с Пенелопой.
- Потом проводил ее домой.
- Черт возьми! Он проводил ее домой.
- Вы считаете меня глупой сплетницей...
- Нет, Элис, - ласково возразил он. - Просто я...
- Тише, - прервала она его и кивнула на официанта, подходившего к ним с
подносом в руках.
Они молчали до тех пор, пока тот не вернулся к себе за стойку.
- Ну хорошо, - сказала Элис. - Вот что произошло потом. На следующее
утро я получила дюжину красных роз. Анонимно. Без визитной карточки.
- Это могло означать что угодно, - сказал Крейг, хотя теперь он был
убежден, что это не могло означать что угодно.
- И с тех пор каждый год пятого октября я получаю дюжину красных роз.
Анонимно. Разумеется, он знает, что я знаю, кто их шлет. Он хочет, чтобы я
знала. Это так противно. Всякий раз, когда я прихожу в ваш дом и вижу, как
он ест ваши закуски и пьет ваши вина, я чувствую себя запачканной, точно я
его сообщница. Мне было стыдно своего малодушия: почему я ничего не
сказала ему и не сказала вам? И вчера вечером, увидев, как он сидит во
главе стола, наливает вино и вообще ведет себя по-хозяйски, как он
проводил всех гостей, а сам остался, я поговорила с Робертом. И он со мной
согласился: я не могу больше молчать.
- Приятно было увидеться с вами. - Он поцеловал ее в щеку и встал.
- Я не знаю, каким моральным кодексом мы сейчас руководствуемся, -
сказала Элис. - Может, нам и не надо так уж серьезно относиться к
адюльтеру - мы смеемся, когда узнаем, что кто-то из наших друзей завел
любовную интрижку. Я и про вас кое-что слышала.
- Ну конечно, слышали, - согласился Крейг. - И разумеется, в этом много
правды. Мой брак - давно уже не образец супружеского счастья.
- Но то, что делает она, ни с чем не сравнимо; - сказала она
прерывающимся голосом. - Вы замечательный человек. Настоящий друг. А этого
ужасного коротышку я терпеть не могу. Сказать по правде, мне и Пенелопа
перестала нравиться. При всем ее очаровательном гостеприимстве есть в ней
что-то фальшивое и грубое. Уж если говорить о каком-то моральном кодексе,
то для меня, например, он состоит в том, чтобы прийти на помощь другу,
если он незаслуженно страдает. Вы недовольны, Джесс, что я все это вам
рассказала?
- Еще не знаю, - в раздумье сказал он. - Во всяком случае, теперь я
позабочусь о том, чтобы розами вам больше не докучали.
На следующий день он известил жену письмом, что возбуждает дело о
разводе.
Другой бар. На этот раз - в Париже. В отеле "Крийон", совсем рядом с
посольством. Он усвоил привычку встречаться с Констанс в этом баре - после
окончания ее рабочего дня. Здесь было его постоянное пристанище. Все
остальное время от бродил по городу, осматривал картинные галереи,
толкался на рынках и среди молодежи Латинского квартала, заходил в
магазины попрактиковаться в языке, сидел в кафе, читая газеты, иногда
обедал с кем-нибудь из тех, кто работал с ним над фильмом, снимавшимся во
Франции, и проявлял достаточно такта, чтобы не спрашивать, чем он
занимается теперь.
Он любил этот бар, где собирались у стойки оживленные, шумные группы
английских и американских журналистов, любил наблюдать непрерывный поток
сменяющих друг друга вежливых, элегантно одетых пожилых американцев,
которые еще до войны останавливались в этом отеле. Нравились ему и
восхищенные взгляды, которые бросали на Констанс другие посетители, когда
она, войдя в бар, шла к нему торопливым шагом.
Он встал ей навстречу и поцеловал в щеку. Несмотря на то что она
просиживала целые дни в прокуренной конторе, от нее всегда веяло
свежестью, словно она только что гуляла в лесу.
Она заказала себе шампанского, "чтобы удалить изо рта привкус
молодости", как она поясняла.
- Всегда удивляюсь, - заметила она, потягивая шампанское, - когда вхожу
и вижу, что ты здесь.
- Я же сказал, что приду.
- Да. И все равно удивляюсь. Каждое утро, расставаясь с тобой, я думаю:
ну вот, уж сегодня-то он наверняка встретит какую-нибудь неотразимую
красавицу или вдруг вспомнит, что вечером ему непременно надо быть в
Лондоне, Загребе или Афинах, где выступает знаменитый актер или актриса.
- Ни в Лондоне, ни в Загребе, ни в Афинах нет никого, с кем я хотел бы
встретиться, и единственная неотразимая красавица - это ты. Других я нынче
не встречал.
- Какой ты милый. - Констанс сияла. Она по-детски любила комплименты. -
Ну, рассказывай, чем ты сегодня занимался.
- Три раза я занимался любовью с женой перуанского оловянного
магната...
- Вот как. - Она засмеялась. Ей нравилось, когда ее дразнили. Но не
слишком.
- Постригся. Обедал в итальянском ресторанчике на улице Гренель, читал
"Монд", зашел в три галереи и чуть было не купил три картины, выпил стакан
пива в кафе "Флора", потом вернулся в гостиницу и... - Он замолчал, видя,
что она не слушает. Констанс не сводила глаз с молодой американской четы,
проходившей в глубь зала мимо их столика. Мужчина был высок ростом и с
таким приятным и открытым лицом, что казалось, будто он никогда ни в чем
не сомневался, не знал никаких огорчений и не представлял себе, что могут
существовать люди, которые желали бы ему зла. Девушка, бледная высокая
красавица с черными как смоль волосами, с темными, широко поставленными
глазами, выдававшими ирландское или испанское происхождение, передвигалась
с неторопливой грациозностью, ее темная соболья шуба ниспадала мягкими
складками. Она улыбнулась каким-то словам мужа, взяла его под руку, и они
пошли между стойкой и столиками, расположенными вдоль окон. Казалось, они
никого в зале не замечали. Но не из-за неумения вести себя. Они просто
были так заняты собой, что даже небрежный, мимолетный взгляд, когда можешь
увидеть, а может быть, и узнать чье-то лицо, был бы для них
расточительством, потерей драгоценного мига общения друг с другом.
Констанс смотрела им вслед до тех пор, пока они не скрылись в
ресторане. - Прости меня, - сказала она, повернувшись к Крейгу. - Кажется,
я тебя не слушала. С этими людьми я была когда-то знакома.
- Прекрасная пара.
- О да.
- Сколько лет этой девушке?
- Двадцать четыре. По ее вине умер один мой знакомый.
- Что, что? - удивился Крейг. В баре отеля "Крийон" ее реплика
прозвучала довольно неожиданно.
- Не пугайся, - сказала Констанс. - Люди все время оказываются
виновниками смерти других людей.
- Но эта-то мало похожа на рядового убийцу.
Констанс засмеялась.
- Да никакая она не убийца. Тот мой знакомый был влюблен в нее. Однажды
он прочитал в газете, что она вышла замуж, и через три дня скончался.
- Что за старомодная история, - сказал Крейг.
- Он и сам был старомоден. Восемьдесят два года.
- Как оказался восьмидесятидвухлетний старик твоим знакомым? - спросил
Крейг. - Я, конечно, знаю, что тебе нравятся мужчины в возрасте, но не в
таком же все-таки.
- Этого старика звали Кеннет Джарвис.
- Железные дороги.
- Железные дороги, - кивнула она. - В том числе. Среди многого другого.
У меня был поклонник, работавший с внуком Джарвиса. Не смотри так сердито,
милый. Это было до того, как мы с тобой встретились, задолго до того.
Старик любил окружать себя молодежью. У него в Нормандии был огромный дом.
Одно время он владел конюшнями скаковых лошадей. На субботу и воскресенье
к нему съезжались гости, по двадцать-тридцать человек. Обычные
развлечения: теннис, плавание, парусные лодки, выпивка, флирт и тому
подобное. Всегда было весело. Только не со стариком. Когда я познакомилась
с ним, он был уже дряхлый. Ел неряшливо, забывал застегнуть брюки, за
столом дремал и даже храпел, по нескольку раз рассказывал одну и ту же
историю.
- Это была плата за развлечения, - сказал Крейг.
- Те, кто знал его раньше, казалось, не обращали внимания на его
немощь. Когда-то он был обаятельным, щедрым, воспитанным человеком.
Большой любитель книг, картин, хорошеньких женщин. Его жена умерла, когда
они оба были еще молоды, и с тех пор он уже не женился. Человек, с которым
я туда ездила, говорил, что надо же чем-то платить за удовольствия,
которыми этот человек всю жизнь одаривал людей. В конце концов, не такая
уж это дорогая цена - смотреть, как у него течет слюна на галстук, или
слушать по нескольку раз одну и ту же историю. Особенно если учесть, что в
этом доме тебя, как всегда, и накормят, и напоят, и предоставят
всевозможные удовольствия. А посмеивались над ним втихомолку только
дураки.
- Избави меня боже дожить до восьмидесятилетия, - сказал Крейг.
- А ты дослушай до конца. Однажды к нему приехала бывшая любовница. И с
ней дочь. Вот эта самая девушка, которую ты только что видел с мужем.
- Избави меня боже дожить до семидесятилетия.
- И он в нее влюбился, - сказала Констанс. - Это была настоящая,
старомодная любовь. Каждый день письма, цветы, приглашения матери и дочери
на яхту и прочее.
- Зачем это нужно было матери? И дочери? Из-за денег?
- Нет. Они были достаточно хорошо обеспечены. По-моему, их интересовало
общение с людьми, которых в другом кругу не встретишь. Мать никаких
вольностей девушке не позволяла. Ее единственный козырь. Когда я с ней
познакомилась, ей было девятнадцать лет, а держалась она как
пятнадцатилетняя. Когда ей кого-нибудь представляли, то казалось, что она
вот-вот сделает книксен. Джарвис помог ей повзрослеть. Да и лестно к тому
же выступать хозяйкой на больших званых ужинах, быть в центре внимания,
уйти из-под власти матери. Быть предметом обожания человека, который в
свое время всех знал, обо всех рассказывал анекдоты, распоряжался жизнями
тысяч людей и крутил романы со всеми знаменитыми красавицами. Ей нравился
этот старик - возможно, она по-своему его даже любила, власть над ним
доставляла ей удовольствие. И вот он как-то вдруг переменился, помолодел,
ожил. Ничего не забывал, при ходьбе держался прямо, не шаркал ногами,
голос его окреп и перестал хрипеть, он стал безупречно одеваться, мог всю
ночь напролет бодрствовать, а утром был подтянут и полон энергии.
Ну разумеется, кое-кто посмеивался. Восьмидесятидвухлетний старик,
ослепленный любовью к девятнадцатилетней девушке, словно это его первая
любовь и он пригласил ее на первый в ее жизни бал... Но я не так часто
видела его, и меня это тронуло. Казалось, произошло чудо и время для него
пошло вспять. Он снова стал молодым. Не совсем, конечно, не двадцати- или
тридцатилетним, но лет пятьдесят - шестьдесят ему можно было дать.
- Ты же сказала, что он умер, - сказал Крейг.
- Да. Она познакомилась с молодым человеком, которого ты только что
видел, к перестала встречаться с Джарвисом, Об их свадьбе он узнал из
газеты. Прочтя эту новость, он уронил газету на пол, лег на кровать лицом
к стене и через три дня скончался.
- Красивая, трогательная история, - сказал Крейг.
- По-моему, да. На похоронах один его друг сказал:
"Но ведь это прекрасно - в наш век, в наше время быть способным в
восемьдесят два года умереть от любви".
- В наш век, в наше время...
- Мог ли этот старик желать чего-нибудь лучшего? - спросила Констанс. -
Месяцев восемь восхитительной, легкомысленной, веселой жизни - и такой
благородный уход. Ни кислородной палатки, ни возни врачей, ни трубок и
искусственных почек, ни переливания крови. Только любовь. Никто, конечно,
девушку не обвинял. Только мужу ее завидовали. И старику. Обоим. У тебя
как-то странно засветились глаза.
- Я думаю.
- О чем?
- Если бы кто-нибудь принес мне пьесу или киносценарий, основанный на
истории этого старика, я бы, наверно, взялся за него. Только никто не
несет.
Констанс допила свое шампанское.
- А почему бы тебе самому не написать? - спросила она.
Это был первый случай, когда она попыталась подсказать ему, что делать,
и первый случай, когда он понял: она знает, что ему уже нельзя дальше жить
так, как он жил.
- Надо подумать, - ответил он и заказал еще шампанского.
Утром он прошелся по набережной Сан-Себастьяна. Дождь перестал. Дул
сильный ветер, воздух был чист, вдали, в заливе, маячила высокая скала, об
нее бились волны, она была похожа на осажденную крепость. Здесь, у ворот
земли, океан сталкивался с сушей.
Вспоминая места, знакомые ему по предыдущим поездкам, Крейг побрел в
сторону большой арены для боя быков. Огромная, пустая - сезон еще не
начался, - она походила на заброшенный храм какого-то забытого
кровожадного божества. Ворота были отперты. Где-то стучали молотки, их
удары гулко отдавались в темных углах под трибунами.
Он поднялся по проходу, облокотился на Бреннера. Песок на арене был не
золотистого, как в других местах, а пепельного цвета. Цвета смерти. Он
вспомнил слова матадора: "Только это развлечение у меня и осталось. Моя
единственная площадка для игры". Сегодня вечером на несколько сот миль
южнее этот человек, приятель Крейга, слишком старый для быков, со шпагой в
руке, со следами крови на ярком костюме, с застывшей восторженной улыбкой
на красивом молодом - и старом - изрубцованном лице, выйдет навстречу
рогам. Придется послать ему телеграмму: "Желаю много ушей. Abrazo [обнимаю
(исп.)]".
Телеграммы по случаю премьеры. У каждой культуры свои клише.
Послать бы еще телеграммы Джеку Лотону, страдающему в Бостоне от язвы
желудка, Эдварду Бреннеру, стоящему в обнимку с женой на темной сцене в
Нью-Йорке, Кеннету Джарвису, покупающему девятнадцатилетней девушке цветы,
- каждый на своей арене, у каждого свои быки, свое единственное поле для
игры.
На противоположной стороне арены появился сторож, одетый в какое-то
подобие формы. Он угрожающе замахал руками, поднял над головой кулак и
стал кричать что-то тоном приказания, словно боялся, как бы Крейг, этот
полоумный пожилой espontaneo [чудак (исп.)], не перепрыгнул через
загородку, не нарушил призрачного порядка и не вздумал вызывать на арену
быка, которого здесь нет и не будет еще два месяца.
Крейг приветливо помахал ему рукой - перед тобой, мол, любитель fiesta
brava [шумных празднеств (исп.)], который уважает правила игры и совершает
паломничество по святым местам, - повернулся и вышел из-под трибун на
солнце.
Пока он шел в гостиницу, в голове у него созрело решение.
Возвращаясь во Францию, он вел машину медленно, осторожно и не стал
останавливаться на том месте, где накануне вечером едва не разбился.
Прибыв в Сен-Жан-де-Люз, тихий в этот межсезонный период, он снял номер в
небольшой гостинице, вышел на улицу и купил пачку бумаги. "Теперь я
вооружен, - подумал он, неся бумагу в гостиницу. - Возвращаюсь на свое
поле для игры. Через другие ворота".
Он прожил в Сен-Жан-де-Люзе два месяца, работая медленно и трудно,
пытаясь воссоздать историю Кеннета Джарвиса, который умер в восемьдесят
два года через три дня после того, как прочитал в газете, что
девятнадцатилетняя девушка, которую он любил, вышла замуж за другого.
Сначала он хотел сочинить пьесу, но постепенно эта история обрела иную
форму, так что ему пришлось начать все заново. Он решил написать
киносценарий. В театре ему с самых первых дней пришлось работать с
писателями, предлагать изменения, перерабатывать целые сцены, добавлять
новые сюжетные линии, но одно дело - работать над чужим сочинением и
совсем другое - сидеть над листом чистой бумаги, в который только ты
способен вдохнуть жизнь.
Два раза приезжала к нему на субботу и воскресенье Констанс, все же
остальное время он провел один, просиживая долгие часы в гостинице за
письменным столом, гуляя по пляжу и по набережной, обедая в ресторане, где
он никогда не искал компании.
Он рассказал Констанс о своей работе. Та не высказала ни одобрения, ни
неодобрения. Он не показывал ей написанного. Даже после двух месяцев труда
показать было, в сущности, еще нечего - разрозненные сцены, голые мысли,
наброски последовательного ряда кадров, заметки по отдельным ролям.
К концу второго месяца он понял, что рассказать историю о старике и
молоденькой девушке - это еще не все. Не все, потому что в этой истории не
остается места для него, Джесса Крейга. Не Джесса Крейга во плоти, не
обстоятельств, которые заставили его сидеть изо дня в день за столом в
тихом гостиничном номере, а его убеждений, его характера, его надежд, его
суждений о времени, в которое он жил. Без этого все, что бы он в конце
концов ни создал, окажется незавершенным, бесполезным.
Тогда он придумал несколько новых действующих лиц, новых любовных пар,
которых поселил на лето в большом доме на северном побережье Лонг-Айленда,
где и должно было развернуться действие фильма. Он не хотел, чтобы местом
действия была Нормандия, потому что плохо знал ее. А Лонг-Айленд знал
хорошо. В число персонажей он включил также девятнадцатилетнего внука,
одержимого первой любовью к неразборчивой девице на три-четыре года старше
его. Обогащенный опытом более поздних лет, он добавил в сценарий
сорокалетних мужа и жену, для которых супружеская верность - устаревшее
понятие.
Опираясь на знания, накопленные в процессе чтения и обработки чужих
пьес и сценариев, используя собственные наблюдения над друзьями, врагами,
знакомыми, он старался показать своих героев в естественной драматической
взаимосвязи так, чтобы к концу фильма они, без видимого авторского
участия, своими словами и поступками раскрыли перед зрителем его, Джесса
Крейга, представление о том, что значит для американцев второй половины
двадцатого века - молодого мужчины и молодой женщины, мужчины и женщины
средних лет и старика, стоящего на пороге смерти, - что значит для них
любовь со всеми интригами, компромиссами и унижениями, на которые человека
толкают деньги, моральные принципы, власть, положение, принадлежность к
определенному классу, красота и отсутствие красоты, честь и бесчестие,
иллюзии и разочарования.
Два месяца спустя в городке стало многолюднее, и он решил, что пора
уезжать. Дорога на север, в Париж, была дальняя. Сидя за рулем, он
раздумывал о работе, проделанной за эти два месяца, и пришел к выводу:
счастье, если он закончит сценарий хотя бы через год. Если вообще
когда-нибудь закончит.
Сценарий отнял у него полных двенадцать месяцев. Крейг писал его по
частям то в Париже, то в Нью-Йорке, на Лонг-Айленде. Всякий раз, когда он
достигал точки, с которой никак не мог сдвинуться, он складывал вещи и,
словно его преследовали, мчался куда глаза глядят. Но за все это время он
ни разу не заснул за рулем.
Даже закончив рукопись, он никому ее не показывал.
Ему, решавшему судьбу произведений сотен других авторов, невыносимо
было даже думать о том, что кто-то посторонний прочтет его писания. А
посторонним он считал любого читателя. Посылая рукопись машинистке, он не
поставил на титульном листе имени автора. Только надпись: "Собственность
Джесса Крейга". Джесса Крейга; когда-то считавшегося вундеркиндом Бродвея
и Голливуда и тонким ценителем театра и кино. Джесса Крейга, который не
знает, достойны ли плоды его годичного труда чьего-нибудь двухчасового
внимания; и который боится услышать "да" или "нет".
Когда он, собираясь лететь в Канн, укладывал в чемодан шесть
экземпляров сценария под названием "Три горизонта", имя автора на
титульном листе все еще не значилось.
Зазвонил телефон. Он ошалело тряхнул головой, точно его вдруг пробудили
от тяжелого сна. Опять ему пришлось вспоминать, где он находится и где
стоит телефон. "Я в своем номере в отеле "Карлтон", а телефон на столике,
по ту сторону кресла". Телефон опять зазвонил. Он взглянул на часы:
тридцать пять минут второго. Он помедлил, думая, надо ли брать трубку. Ему
не хотелось больше слушать бессвязное бормотание из Америки. Но он все же
решил взять.
- Крейг слушает.
- Привет, Джесс. - Это был Мэрфи. - Надеюсь, я не разбудил тебя.
- Нет, не разбудил.
- Только что прочел твой сценарий.
- Ну как?
- Этот парень Харт умеет писать. Только слишком уж он насмотрелся
старых французских фильмов. Кому, черт возьми, нужен
восьмидесятидвухлетний старик? Ничего из этого не получится, Джесс. Брось.
Не советую никому и показывать. Поверь, что это тебе только повредит.
Откажись от прав на рукопись и забудь про нее. Лучше я устрою тебе тот
греческий фильм. А там, глядишь, подвернется что-нибудь и получше.
- Спасибо, что прочел, Мэрф, - сказал Крейг. - Завтра я тебе позвоню.
Он положил трубку и долго смотрел на телефон, потом вернулся к
письменному столу, за которым только что сидел. Посмотрел на вопросник,
присланный Гейл Маккиннон, и еще раз прочел первый вопрос: "Почему вы в
Канне?" Он усмехнулся, взял со стола листки и, разорвав их на мелкие
кусочки, бросил в корзину. Снял с себя свитер, надел пиджак и вышел. Взял
такси и поехал в казино, где бар не закрывался всю ночь. Купил себе фишек,
подсел к столу, за которым играли в chemin de fer [азартная карточная
игра] и заказал двойную порцию виски. Он пил и играл до шести утра и
выиграл тридцать тысяч франков, то есть почти шесть тысяч долларов.
Большая часть денег перешла к нему от тех двух англичан, которых он видел
вечером в ресторане, где был Пикассо. Йену Уодли не повезло - он не
прогуливался по бульвару Круазетт, когда Крейг, окутанный предрассветной
мглой, возвращался, почти не шатаясь, в свой отель. В тот час Уодли
получил бы пять тысяч долларов, нужные ему для поездки в Мадрид.
9
Полицейские с электрическими фонариками в руках указывали автомобилям
дорогу к открытой площадке, где уже стояло много машин. Было сыро и
холодно. Крейг выключил зажигание, открыл дверцу и ступил на траву. Под
ногами хлюпала вода. Выбравшись на дорожку, он зашагал к большому,
похожему на замок дому, откуда доносились звуки оркестра. Дом стоял на
холме за Мужэном и возвышался, точно маленькая крепость, над окружающей
местностью.
Он пожалел, что Энн еще не приехала. Ей было бы приятно пройтись вот
так вместе с отцом под звуки французской песенки, в сопровождении
полицейских, которые охотно освещают вам дорогу под старыми темными
деревьями, радуясь, что им не надо швырять бомбы со слезоточивым газом
перед зданием правительства. Телеграмма Энн лежала у него в кармане. Он
был несколько удивлен - она все же решила сначала навестить в Женеве мать
и только на следующий день приехать в Канн.
Уолтер Клейн, хозяин, встречал гостей. Он арендовал этот дом на один
месяц, выбрав его потому, что он достаточно велик для балов. Клейн был
крепкий, коренастый человек с моложавым и обманчиво беспечным лицом. В
последние годы многие посреднические фирмы прекращали существование и
сливались с другими фирмами; одну из таких распадающихся организаций Клейн
своевременно оставил, уведя за собой ряд известных актеров и режиссеров,
так что, пока другие посреднические фирмы и компании горели, он ловко
приспосабливался к новым условиям. Это позволило ему сохранить за собой
значительную долю участия в фильмах, готовившихся или снятых в Америке и
Англии; во всех ключевых точках у него были клиенты или должники, чьи
картины он либо финансировал, либо распространял. В то время как другие
впадали в панику, он говорил:
"Ребята, дела у нас идут лучше, чем когда-либо". В отличие от Мэрфи,
разбогатевшего в менее трудные времена и высокомерно державшегося в
течение этих двух недель в стороне от фестивальной нервозности, Клейн не
чурался людей. Его всегда можно было увидеть сосредоточенно беседующим
где-нибудь в уголке с продюсерами, режиссерами, актерами и обсуждающим
всевозможные финансовые сделки, что-то обещающим, что-то подписывающим.
Себе в помощники он выбрал спокойных, представительных молодых людей, не
избалованных легкой жизнью в старые времена, алчных и честолюбивых, как их
хозяин, и умевших, подобно хозяину, под внешним обаянием скрывать свои
хищные повадки.
Некоторое время назад Клейн встретил Крейга в Нью-Йорке и полушутя
спросил: "Джесс, когда же вы оставите этого старого динозавра Мэрфи и
заглянете ко мне в контору?" - "Наверно, никогда, Уолт, - ответил Крейг. -
Наша дружба скреплена кровью", Клейн засмеялся. "Ваша верность делает вам
честь, Джесс. Только жаль, что давно я уже не встречаю вашего имени на
серебристом ...
