Ирвин Шоу. Вечер в Византии
страница №2
...фильм, обладает незаурядным талантом. Будучи сам профессионалом, Крейг
ценил профессионализм в других. Фильм был снят и смонтирован без тени
дилетантства или пустой развлекательности. Во всем чувствовалась серьезная
работа мысли, на всем следы кропотливого труда. И в то же время зрелище
четырехсот тысяч людей, собравшихся в одном месте, кто бы они ни были, где
и для какой бы цели ни собрались, вызывало в нем неприятное чувство. Чем
дальше, тем больше его удручало упорное и бесконечное повторение кадров,
изображавших дикие оргии. И музыка, и исполнение, не считая двух песен,
спетых Джоан Баэз, показались ему грубыми, монотонными и невыносимо
громкими, как будто шепот или даже нормальная человеческая речь выпали из
голосового диапазона молодых американцев. Он воспринимал этот фильм как
непрекращающуюся вакханалию звуков без кульминации. Когда в кадре
появились парень и девушка, которые занимались любовью, не обращая
внимания на объектив кинокамеры, он отвел глаза в сторону.
Не веря своим ушам, он слушал, как один из исполнителей, подобно
заводиле в группе болельщиков на футбольном матче, выкрикивал: "Скажите:
"эф"!" Четыреста тысяч глоток отвечали: "Эф!" "Скажите: "ю"!" Четыреста
тысяч глоток отвечали: "Ю!" "Скажите: "кей"!" Четыреста тысяч глоток
отвечали: "Кей!" "Скажите... Что получилось?" - спросил человек голосом,
многократно усиленным микрофоном.
В ответ прозвучало похабное слово - хрипло и раскатисто, как на
каком-нибудь нюрнбергском сборище. И дикие одобрительные возгласы.
Зрители, сидевшие в зале, зааплодировали. Крейг покосился на соседку - та
спокойно сидела, руки ее неподвижно лежали на коленях. Она оказалась
лучше, чем он думал.
Он смирно сидел в кресле, но на экран уже почти не смотрел. Что
призвано означать это гомерически произнесенное ругательство? Слово как
слово, он, случается, тоже употребляет его, правда, не часто. Само по себе
оно не безобразно и не красиво и от столь частого употребления почти
утратило первоначальный смысл. Теперь оно обрело так много новых значений,
что уже не вызывает прежних ассоциаций. Выкрикнутое этим гигантским хором
молодых, оно прозвучало как простое хулиганство, как лозунг, оно было
оружием, знаменем, под которым пойдут полчища разрушителей. "Надеюсь, -
подумал Крейг, - что отцы четверых убитых кентских студентов никогда не
увидят "Вудсток" и никогда не узнают, что в произведении искусства,
посвященном их покойным детям, есть эпизод, в котором около полумиллиона
юношей и девушек почтили память своих сверстников похабным словом".
До конца фильма оставалось около часа, но Крейг уже покинул зал.
Девушка, казалось, не заметила его ухода.
Над синим морем светило солнце, перед фасадом кинотеатра плескались на
мачтах яркие флаги стран - участниц фестиваля. Даже поток машин на шоссе
вдоль набережной и толпы людей на тротуарах и на бульваре Круазетт не
нарушали благословенной тишины. Пусть хоть сегодня Канн помнит, что он
должен быть похожим на одно из полотен Дюфи.
Крейг спустился вниз, к пляжу, и зашагал у самой кромки воды - одинокий
человек, сам по себе.
Он вернулся в номер побриться. В почтовом ящике лежал большой
манильский конверт, на котором косым четким женским почерком было
начертано его имя, и письмо от дочери Энн, проштемпелеванное в
Сан-Франциско.
Он бросил конверты на стол, прошел в ванную и тщательно побрился.
Чувствуя приятное пощипывание после лосьона, он вернулся в гостиную и
вскрыл конверт Гейл Маккиннон.
Поверх желтых листков с машинописным текстом лежала записка.
"Уважаемый мистер Крейг, - прочитал он, - пишу Вам поздно ночью в своем
номере и все думаю: за что вы меня так невзлюбили? В моей жизни еще не
было случая, чтобы кто-то не хотел встретиться со мной, но весь
сегодняшний день, стоило мне взглянуть в Вашу сторону - на пляже или на
ленче, в фойе фестивального зала, в баре или на приеме, - я готова была
взорваться и разнести этот город. Циклон "Гейл". За свою жизнь Вы,
конечно, дали сотни интервью, причем людям, которые, я уверена, гораздо
глупее меня, к тому же среди них было немало Ваших врагов. Почему же мне
Вы отказываете?
Ну что ж. Если Вы не желаете рассказать мне о себе, расскажут другие,
только слушай, и времени даром я не теряла. Если я не смогу нарисовать
портрет человека с натуры, я нарисую его таким, каким его видят десятки
других людей. И если этот портрет не доставит ему большого удовольствия,
то пусть он пеняет на себя, а не на меня".
"Обычный репортерский прием, - подумал Крейг. - Если ты не скажешь мне
правды, то пусть твой враг скажет мне ложь. Вероятно, этому учат уже на
первых курсах всех школ журналистики".
"Очень может быть, - читал он дальше, - что я напишу статью по-другому.
Я уподоблюсь ученому, который наблюдает за диким животным в естественных
условиях. Издали, незаметно, с помощью оптических приборов. У этого
животного хорошо развито чувство дистанции, оно остерегается людей,
употребляет крепкие напитки, инстинкт самосохранения незначителен,
спаривается часто, причем с самыми привлекательными самками стада".
Он засмеялся. С такой женщиной бороться трудно.
"Я выжидаю, - заканчивалась записка. - И не отчаиваюсь. Прилагаю еще
кое-какие бредни на ту же тему. Старалась печатать аккуратно. Уже четыре
часа утра, я понесу эти листки по опасным темным улицам приморской Гоморры
в Ваш отель, посеребрю ручку портье, так что первое, что Вы увидите,
проснувшись утром, будет имя Гейл Маккинкон".
Он отложил записку и, не взглянув на желтые листки, взял письмо дочери.
Всякий раз, беря в руки письмо одной из своих дочерей, он вспоминал
ужасное признание дочери Скотта Фицджеральда: где-то она написала, что в
бытность свою студенткой, получив от отца письмо, вскрывала конверт и
трясла его в надежде, что на стол выпадет чек; само же письмо совала
непрочитанным в ящик стола.
Он распечатал письмо. Уж это-то отец может осилить.
"Дорогой папа! - прочел он. Энн писала неразборчивым ученическим
почерком. - Сан-Франциско - Город Уныния. Наш колледж почти закрылся,
можно подумать, что война началась. Везде одни гунны. По обе стороны.
Здесь весна - идут прения в дискуссионных клубах. Каждый назойливо
твердит, что прав только он. Насколько я понимаю, наши чернокожие друзья
хотят, чтобы я изучала не поэтов-романтиков, а танцы африканских племен и
обряд обрезания молодых леди. Потому что, видишь ли, поэты-романтики не
созвучны эпохе. И профессора ничуть не отличаются от всех тут, чью бы
сторону они не принимали. В общем, образование - первый класс! Я уже не
разгуливаю по кампусу. Придешь, а тебя там обступят двадцать человек, и у
каждого своя причина требовать, чтобы ты возложила свое невинное белое
тело на алтарь Джаггернаута [одно из воплощений индусского бога-хранителя
Вишну]. Что бы ты ни делала, ты предаешь свое поколение. Если ты не
считаешь Джерри Рубина лучшим представителем мужской половины американской
молодежи, значит, твой отец - либо президент банка, либо тайный агент ЦРУ,
либо, упаси Бог, Ричард Никсон. А я вот возьму да запишусь сразу и в
"Черные пантеры", и в общество Джона Берча. Пусть тогда знают.
Перефразируя известного писателя: ни студент, ни полицейский.
Знаю, я сама хотела ехать учиться в Сан-Франциско, потому что после
того, как я столько лет училась в швейцарской школе, один ненормальный
сверхпатриот убедил меня в том, что я теряю свой "американизм", - хоть я и
не поняла: как это? - а вот в Сан-Франциско, мол, занимаются настоящим
делом. Этим летом я собиралась работать официанткой на озере Тахо -
посмотреть, как живут другие. Но теперь мне уже наплевать, как они там
живут, хотя понимаю, что это ненадолго. Стыдно признаться, сколь
недолговечны почти все мои идеи - не дотягивают и до ленча. А американкой
я с божьей помощью останусь, проживи я хоть до ста лет. Чего бы я хотела
(если это не слишком тебя обременит), так это - сесть в самолет и махнуть
на лето в Европу: пусть они без меня наводят порядок в колледже к началу
осеннего семестра.
Если я действительно приеду в Европу, то мне хотелось бы по возможности
избежать встречи с матерью. Полагаю, ты знаешь, что она сейчас в Женеве.
Она пишет мне ужасные письма. Говорит, что ты невозможный человек, что
хочешь погубить ее, что ведешь распутную жизнь, что у тебя климакс, и уж
не помню, что еще. С тех пор как она узнала, что я употребляю пилюли, она
относится ко мне так, словно я - Фэнни Хилл или одна из героинь маркиза де
Сада, и если я поеду к ней, то вечера на берегах Женевского озера будут
для меня очень тягостными.
Твоя любимая дочь Марша изредка пишет мне из Аризоны. Говорит, что ей
там очень хорошо, только похудеть никак не может. Никакие веяния до
Аризонского университета явно не доходят, жизнь там до сих пор похожа на
те старые мюзиклы про студентов с их детскими забавами и драками
подушками, что показывают по телевизору в "Программах для полуночников". А
полнеет она будто бы оттого, что вынуждена много есть, поскольку разбит
наш счастливый семейный очаг. И здесь Фрейд - он проник даже в
кафе-мороженое.
Вижу, что письмо получилось очень веселое, но мне, папа, совсем не
смешно. Целую. Энн".
Крейг вздохнул и положил письмо на стол. "Уеду куда-нибудь, где нет ни
адреса, ни почты, ни телефона", - подумал он. Интересно, какими показались
бы ему сейчас письма, которые он посылал во время войны своим родителям.
Но он их все сжег после смерти матери, когда обнаружил аккуратно
связанными в ее шкатулке.
Он взял желтые листки Гейл Маккиннон. Уж читать, так читать все сразу,
пока не начался день.
Он вышел на балкон, на солнце, и уселся в кресло. Даже если его
каннская вылазка окажется бесполезной, загар-то все равно останется. Он
начал читать:
"Далее: держится официально, не терпит фамильярности. Несколько
старомодный смокинг, в котором он появился после вечернего просмотра в
бальном зале возле Зимнего казино, придавал ему чопорный, отчужденный вид.
В размягченной атмосфере зала, где преувеличенное выражение дружеских
чувств является правилом игры, где мужчины обнимают, а женщины целуют
людей, с которыми едва знакомы, его корректность может произвести
неприятное впечатление. Он ни с кем не разговаривал больше пяти минут и
непрерывно ходил по залу, но не суетливо, а с холодным достоинством. На
приеме было много красивых женщин и среди них - по крайней мере две, с
которыми когда-то было связано его имя. Обе эти дамы, великолепно одетые и
дивно причесанные, очень хотели (так по крайней мере покачалось автору
этих строк) удержать его при себе, но он и им уделил только по пять минут
и отошел".
"Связано, - сердито подумал он. - С которыми когда-то было связано его
имя. Кто-то снабжает ее сведениями. Из тех, кто хорошо меня знает и не
относится к числу моих друзей". Крейг видел Гейл Маккиннон на приеме в
другом конце зала и кивнул ей. Но он не заметил, что она ходила за ним по
пятам.
"То, что он не поступил в колледж, объяснялось не материальным
положением семьи Крейгов, ибо обеспечена она была сравнительно неплохо.
Отец Крейга, Филип, до самой смерти, то есть до 1946 года, был казначеем в
бродвейских театрах, и, хотя кризис 1929-1930 годов, несомненно,
неблагоприятно сказался на его финансовом положении, он тем не менее имел
возможность послать своего единственного сына в колледж. Но Крейг вскоре
после Пирл-Харбора предпочел пойти на военную службу. В армии он прослужил
почти пять лет, дойдя до чина техника-сержанта, однако никаких наград,
кроме нашивок участника войны, не удостоился".
В этом месте стояла звездочка, обозначавшая сноску. Внизу, подле другой
звездочки, он прочитал: "Уважаемый мистер Крейг, все это ужасно скучно,
но, поскольку Вы еще не раскрылись, мне остается только одно - накапливать
факты. Когда придет время свести их воедино, я подвергну материал
беспощадной обработке, чтобы читатель не заснул".
Крейг снова обратился к основному тексту:
"Ему повезло: с войны он вернулся невредимый; более того, у него в
вещевом мешке лежала рукопись пьесы молодого солдата Эдварда Бреннера,
которую он через год после демобилизации представил на суд зрителей, дав
спектаклю название "Пехотинец". Театральные связи Крейга-старшего,
разумеется, немало помогли этому очень молодому и совершенно никому не
известному тогда новичку успешно справиться с такой трудной задачей.
В последующие годы на Бродвее были поставлены еще две пьесы Бреннера, и
обе они с треском провалились. Продюсером одной из них был Крейг. С тех
пор Бреннер совершенно исчез из поля зрения".
"Из твоего, барышня, поля зрения, возможно, - подумал Крейг. - Но не из
его собственного и не из моего. Если бывший молодой солдат прочтет все
это, то напомнит мне о себе".
"По поводу того, что он редко сотрудничает с писателями больше одного
раза, говорят, что как-то он в доверительной беседе сказал: "В
литературных кругах распространено мнение, что любой человек несет в себе
по крайней мере один роман. Сомневаюсь. Я знаю несколько мужчин и женщин,
которые действительно несут в себе роман, но громадное большинство людей,
которых я встречал, носят в себе, может быть, только одну фразу или, в
лучшем случае, рассказ".
"Где это она слыхала, черт побери?" - подумал он с раздражением.
Кажется, что-то в этом роде он действительно сказал (это была язвительная
шутка, рассчитанная на то, чтобы отбрить надоевшего собеседника), хотя и
не мог вспомнить, где и когда. Но, пусть даже сам он только наполовину
верил тому, что сказал, слова эти, будь они опубликованы, отнюдь не
укрепили бы за ним репутацию благожелательного человека.
"Она меня подстрекает, - подумал он, - эта сучка хочет вынудить меня на
разговор, на сделку, хочет получить взятку за то, чтобы не взорвалась
противопехотная мина".
"Интересно было бы, - говорилось далее в тексте, - попросить Джесса
Крейга составить список людей, с которыми он работал, и разбить их
сообразно указанным выше категориям. Вот эти стоят романа. Эти - рассказа.
Эти - абзаца. Эти - фразы Эти - запятой. Если мне доведется побеседовав с
ним еще раз, я попробую уговорить его дать мне такой список".
"Она жаждет крови, - подумал он. - Моей крови".
Нижняя половина страницы была написана от руки.
"Уважаемый м-р К., время позднее, я падаю от усталости. Материала на
несколько томов, но на сегодня хватит. Если пожелаете прокомментировать
то, что уже прочли, я в Вашем полном распоряжении. Ждите очередного
выпуска. Ваша Г.М."
Первым его побуждением было скомкать листки и бросить их с балкона на
улицу. Но он благоразумно сдержался. Она же сказала, что оставила себе
копию. Следующий выпуск тоже будет с копией. И так далее.
В заливе снимался с якоря пассажирский пароход. Крейгу вдруг захотелось
собрать вещи и уплыть на нем все равно куда. Нет, и это не поможет. В
ближайшем порту она наверняка снова появится - с пишущей машинкой в руке.
Он вошел в гостиную и бросил желтые листки на стол. Посмотрел на часы.
На ленч к Мэрфи еще рано. Вспомнил, что вчера обещал позвонить Констанс.
Та говорила, что хочет знать о каждом его шаге. Он и в Канн-то приехал
отчасти благодаря ей. "Съезди туда, - сказала она. - Попробуй, может, что
и выгорит. Лучше узнать сейчас, чем откладывать". Она не из тех женщин,
что любят откладывать дела в долгий ящик.
Он прошел в спальню и заказал разговор с Парижем. Прилег на
незастеленную кровать и, пока не зазвонил телефон, попробовал задремать.
Он много выпил вчера и ночью плохо спал.
Он закрыл глаза, но сон не шел к нему. Тысячекратно усиленные звуки
электрогитар, которые он только что слышал в кино, отдавались эхом в ушах,
перед глазами в экстазе извивались тела. "Если она у себя, - подумал он, -
то я скажу ей, что сегодня же, к концу дня, прилечу к ней в Париж".
Они познакомились на приеме, устроенном для сбора средств в фонд Бобби
Кеннеди, когда тот приезжал в 1968 году в Париж. Джесс числился в списках
избирателей в Нью-Йорке, но его прихватил с собой един парижский знакомый.
На приеме собралась солидная публика, задавали умные вопросы двум
красноречивым высокопоставленным джентльменам, прилетевшим из Соединенных
Штатов просить американцев, живущих за границей и поэтому лишенных
возможности голосовать, оказать кандидату финансовую и моральную
поддержку. Крейг не разделял восторженных чувств присутствующих в зале, но
все же выписал чек на пятьсот долларов. Его немного забавляло то, что он
помогает деньгами одному из членов семейства Кеннеди. Пока в просторном
красивом салоне, увешанном темными абстрактными полотнами, которые -
скорее всего - Будут потом распроданы со значительным убытком для хозяев
дома, шла оживленная дискуссия, он отправился в пустую столовую, где были
выставлены напитки.
Он наливал себе виски, когда к бару следом за ним подошла Констанс. Он
почувствовал на себе ее пристальные взгляды еще в зале, когда там
произносили речи. Это была женщина поразительной внешности - с очень
бледным лицом, широко поставленными зеленоватыми глазами и блестящими
черными волосами, не по моде коротко остриженными. Впрочем, слова "не по
моде" можно было отнести к кому угодно, только не к ней. Она была в
коротком желтовато-зеленом платье, и ноги у нее были потрясающие.
- Вы не дадите мне выпить? - попросила она. - Меня зовут Констанс
Добсон. Я вас знаю. Джина с тоником. И льда побольше.
Она говорила быстро, отрывисто, сипловатым голосом. Он приготовил то,
что она просила.
- А что вы тут делаете? - спросила она, отпивая из стакана. - Вы больше
похожи на республиканца, чем на демократа.
- Я всегда за границей стараюсь быть похожим на республиканца. На
местных жителей это действует успокаивающе.
Она засмеялась. Смех у нее был громкий и до вульгарности грубый, так не
шедший к ее изящной, стройной фигуре. Разговаривая с ним, она играла
длинной золотой цепочкой, свисавшей до самого пояса. Грудь у нее была
крепкая, высокая, это он заметил. Трудно было сказать, сколько ей лет.
- Вы, по-моему, не так восторгаетесь этим кандидатом, как все
остальные, - сказала она.
- Я заметил в нем черты жестокости, - ответил Крейг. - Не могу
относиться с симпатией к жестоким лидерам.
- Но я видела, как вы подписывали чек.
- Говорят, что политика - это умение использовать ситуацию. Вы тоже, я
заметил, подписывали чек.
- Бравада, - сказала она. - Вообще-то я едва свожу концы с концами.
Дело в том, что он популярен среди молодежи. Может, им виднее?
- Возможно, так оно и есть, - согласился он.
- Вы живете не в Париже?
- В Нью-Йорке, - сказал он, - если вообще где-то живу. Я здесь
проездом.
- Надолго? - Она пристально смотрела на него из-за стакана.
Он пожал плечами.
- Еще не знаю.
- А я ведь пошла сюда за вами.
- Да?
- Вы же знаете, что за вами.
- Да. - Он с удивлением почувствовал, что слегка краснеет.
- У вас задумчивое лицо. Скрытый огонь. - Она засмеялась, в ее
удивительно низком голосе звучали призывные нотки. - И красивые широкие
худые плечи. Кроме вас, я знаю тут всех. Случалось ли вам, войдя в
какой-нибудь зал и осмотревшись вокруг, подумать:
"Господи, да я же всех тут знаю!" Понимаете?
- Кажется, да.
Она стояла совсем близко. От нее сильно пахло духами, но запах был
свежий, терпкий.
- Хотите поцеловать меня сейчас или будете ждать другого случая? -
спросила она.
Он поцеловал ее. Уже более двух лет он не целовал женщин. Ощущение было
приятное.
- Мой телефон узнаешь у Сэма, - сказала она. Сэм был приятелем Крейга,
который привел его на прием. - Позвони, когда снова будешь в Париже. Если
будет охота. Сейчас я занята. Но скоро я с этим типом развяжусь. Ну, мне
пора. У меня ребенок болен.
Зеленое платье исчезло в комнате, где лежали сваленные в кучу пальто.
Оставшись один у бара, он налил себе еще виски. На губах оставалось
ощущение ее поцелуя, в воздухе витал терпкий запах духов. Возвращаясь со
своим приятелем Сэмом домой, Крейг взял у него телефон Констанс и
осторожно поинтересовался, что она за женщина. Об эпизоде в столовой он не
стал рассказывать в подробностях.
"Смерть мужчинам, - сказал Сэм. - Но не лишена великодушия. Самая
роскошная американка в Париже. Работа у нее непонятная, возится с
какими-то юнцами. Видел ли ты у кого-нибудь еще такие ноги?" Сэм -
адвокат, человек основательный - не был склонен к преувеличениям.
В следующий свой приезд в Париж - это было после убийства Бобби Кеннеди
и окончания выборов - он позвонил по телефону, который дал ему Сэм.
"Помню, помню, - сказала она - С тем типом я уже развязалась".
Вечером он пригласил ее ужинать и с тех пор ужинал с ней каждый вечер,
когда бывал в Париже.
Эта красавица была родом из Техаса. Высокая, стройная, своенравная, с
темными волосами и гордо вскинутой маленькой головкой, она покорила
сначала Нью-Йорк, потом Париж. Ну что вы тут поделываете, милые мужчины? -
казалось, самим своим присутствием спрашивала она, появляясь в комнате. -
Стоит ли на вас тратить время?
Она помогла ему увидеть Париж во всем его блеске. Это был ее город, она
ходила по нему радостная, гордая, озорная, ее прелестные ноги придавали
парижским мостовым еще более праздничный вид. Вспыльчивая, несдержанная,
она умела показать и коготки. От нее нельзя было так просто отмахнуться. В
том, что касалось работы - своей и чужой, - она была пуританкой. Яростно
отстаивая собственную независимость, она ненавидела бездеятельность и
паразитизм других. В Париж она приехала манекенщицей; это произошло, как
она пояснила, "во второй половине царствования Карла Великого". Хоть она и
не имела образования, но была удивительно начитанна. Никто не знал,
сколько ей лет Она была замужем дважды. "Приблизительно дважды", - шутила
она. Как мужья, так и сожители уходили, оставляя ее без гроша. Но она не
помнила зла. Устав работать манекенщицей, она учредила вместе с бывшим
профессором Мэнского университета бюро обмена студентами. "Ребята должны
лучше знать друг друга, - говорила она. - Может, тогда их уже нельзя будет
заставить убивать друг друга". Ее любимый брат, гораздо старше ее, погиб в
Аахене, и она была страстной противницей войны. Читая сообщения из
Вьетнама - а они были хуже некуда, - она разражалась солдатской бранью и
грозила уехать с сыном куда-нибудь на край земли.
В первый же вечер знакомства с Крейгом она сказала, что едва сводит
концы с концами, и это была правда; тем не менее одевалась она шикарно.
Парижские портные давали ей напрокат платья, зная, что там, куда ее
приглашают, ни она, ни ее наряды не останутся незамеченными. Где бы она ни
провела ночь, ровно в семь утра она вставала, ехала домой, кормила детей
завтраком и отправляла их в школу. А ровно в девять сидела за рабочим
столом. Хотя Крейг и снимал "люкс" в отеле, его настоящим парижским
адресом была широкая кровать в ее комнате с видом на сад на Левом берегу.
Ее дети полюбили его. "Они привыкли к мужчинам", - объясняла она. Какие бы
нравственные нормы ни прививали ей в Техасе, она их переросла и
пренебрегала условностями парижского общества или обществ, которые
украшала своим присутствием.
Прямая, смешливая, требовательная, непоследовательная, восхитительно
чувственная, ласковая, нетерпеливая и предприимчивая, она становилась
серьезной лишь тогда, когда этого требовала обстановка. До встречи с ней
он пребывал словно в забытьи. Теперь это сонное состояние прошло.
Если раньше он имел дурную привычку не замечать или не ценить в
женщинах женственность, то теперь моментально реагировал и на их красоту,
и на чувственную улыбку, и на походку; его глаза будто помолодели, они
вновь научились с юношеским вожделением следить за мельканием юбки,
изгибом шеи, женской грацией. Увлекшись всерьез одной из представительниц
прекрасного пола, он снова обрел вкус к обществу женщин вообще. И это было
едва ли не главное, хотя далеко не единственное, чем одарила его Констанс.
Она откровенно рассказывала ему о мужчинах, которых знала до него. Не
сомневаясь в том, что такие же встречи у нее будут и после него, он
подавил в себе ревность. Лишь сойдясь с нею, он понял, что страдал от
глубоких душевных ран. Теперь эти раны начали заживать.
В тиши комнаты, нарушаемой только слабым шумом моря за окном, он с
нетерпением ждал телефонного звонка и ее отрывистого хрипловатого голоса.
Он приготовился сказать: "Первым же самолетом вылетаю в Париж", будучи
уверен, что если даже она кому-то назначила на этот вечер свидание, то
отменит его. Наконец раздался звонок.
- А, это ты, - сказала она. Тон у нее был неприветливый.
- Дорогая... - начал он.
- Я тебе не дорогая, продюсер. Не какая-нибудь актрисенка, которая две
недели елозит своим тощим задом по дивану... - Он слышал приглушенный гул
голосов: по-видимому, в конторе, как обычно, полно народа, но Констанс не
привыкла сдерживать свой гнев.
- Послушай, Конни...
- А, иди ты к черту... Ты же вчера обещал позвонить. И не ври, что
пытался дозвониться. Я это уже слышала.
- Да я и не пытался.
- Ну, вот. Даже соврать и то не хочешь. Сукин ты сын.
- Конни... - Крейг перешел на умоляющий тон.
- Единственный честный человек в Канне. И везет же мне, черт побери.
Отчего же не пытался?
- Я был...
- Оставь эти объяснения при себе. И не трать время на звонки. Незачем
мне сидеть и ждать, когда зазвонит этот чертов телефон. Надеюсь, ты в
Канне найдешь себе кого-нибудь, чтобы водили тебя за ручку. В Париже твое
время истекло.
- Конни, будь же благоразумна, черт побери!
- Вот я и буду благоразумна. С этой самой минуты я просто само
благоразумие. Считай, что этого телефона для тебя, мой мальчик, не
существует. И не пробуй дозвониться. Никогда.
Сердитый щелчок, донесшийся с другого конца шестисотмильного провода,
подтвердил, что она бросила трубку. Крейг удрученно покачал головой, потом
с улыбкой представил себе лица притихших молодых людей, находящихся,
должно быть, сейчас в конторе Констанс, и гомерический хохот сидящего в
соседней комнате партнера-профессора, выведенного этой тирадой из своего
обычного дремотного состояния. Она уже не первый раз на него так кричала.
И не последний. Отныне он будет звонить ей тогда, когда обещал, даже если
для этого придется провисеть на телефоне весь день.
Он сходил на террасу, сфотографировался там вместе со львенком, написал
на карточке: "Нашел тебе дружка под стать" - и, вложив снимок в конверт,
отправил Констанс. Срочным авиа.
Пора было ехать на ленч к Мэрфи. Он вышел к подъезду и спросил
швейцара, где его автомобиль. Швейцар был занят с сидевшим в "бентли"
облезлым, лысым стариком и не обращал на Крейга внимания. На стоянке перед
гостиницей было полно машин, лучшие места занимали "феррари", "мазерати" и
"роллс-ройсы". "Симку", взятую Крейгом напрокат, швейцар отгонял подальше,
чтобы она не торчала на виду. Случалось (когда наплыв дорогих лимузинов
бывал особенно велик), Крейг находил свой автомобиль где-нибудь в
переулке, на расстоянии целого квартала от гостиницы. Когда-то он
увлекался "альфами" и "ланчиями", но те времена давно прошли. Теперь ему
все равно, какая у него машина, лишь бы были колеса, но сегодня, когда
швейцар наконец сказал ему, что его автомобиль стоит где-то позади
гостиницы, и когда он пошел вдоль теннисных кортов по направлению к
перекрестку, где вечером околачивались проститутки, он почувствовал себя
оскорбленным. Как будто служащие гостиницы что-то такое о нем прознали и,
загоняя его скромную прокатную машину бог знает куда, дают ему понять, что
не считают его достойным жить во дворце, стены которого они охраняют.
"Ну ладно, дождетесь вы от меня чаевых", - со злостью подумал Крейг. Он
включил зажигание и поехал на Антибский мыс, где ему предстоял ленч с
Брайаном Мэрфи.
Портье сказал Крейгу, что мистер и миссис Мэрфи ждут его в пляжном
домике.
Он прошел по парку, напоенному запахом сосны, к морю. Слышны были
только его собственные шаги по тенистой дорожке да стрекот прятавшихся в
зелени цикад.
Не дойдя до домика, он остановился. Мэрфи был не один. В маленьком
патио сидела молодая женщина. Она была в розовом купальном костюме, едва
прикрывавшем наготу, по спине ее струились, блестя на солнце, длинные
волосы. Она чуть повернула голову, и он увидел знакомые темные очки. Мэрфи
в цветастых плавках что-то ей говорил. Соня Мэрфи лежала в шезлонге.
Крейг решил вернуться в гостиницу, вызвать оттуда Мэрфи по телефону и
объяснить, что ему не нравится эта компания, но в этот миг Мэрфи увидел
его.
- Эй, Джесс! - крикнул Мэрфи, вставая. - Мы здесь!
Гейл Маккиннон не обернулась. Впрочем, она встала, когда он подошел.
- Привет, Мэрфи, - сказал Джесс и пожал Мэрфи руку.
- Здравствуй, дружище.
Крейг наклонился и поцеловал Соню Мэрфи в щеку. Ей было пятьдесят, но
выглядела она не старше тридцати пяти - ее молодили подтянутая фигура и не
испорченное частым употреблением грима нежное, без морщин, лицо.
Предохраняясь от солнца, она накинула на плечи купальное полотенце и
надела широкополую соломенную шляпу.
- Давно мы не виделись, Джесс, - сказала она.
- Очень давно, - согласился Крейг.
- А эта девушка, - Мэрфи указал на Гейл Маккиннон, - говорит, что знает
тебя.
- Да, мы знакомы, - подтвердил Крейг. - Здравствуйте, мисс Маккиннон.
- Здравствуйте. - Девушка сняла очки нарочитым движением, точно
опускала карнавальную маску. Ее большие голубые, как алмазы, глаза были
широко раскрыты, но взгляд их показался Крейгу каким-то ускользающим,
неопределенным, настороженным. На вид ей можно было дать лет
шестнадцать-семнадцать: серьезное, открытое лицо, не совсем еще развитые
формы, шелковистая кожа. У него было странное ощущение, будто лучи солнца
сосредоточились только на ней, заливая ее потоками света, он же стоял
где-то поодаль, затененный темной дождевой тучей. В эту минуту она была
великолепна, она стояла на фоне моря, и оно блестело и искрилось; радуясь
ее молодости, свежести ее кожи, ее чуть угловатой стройности.
В нем шевельнулась нежная тревога, где-то он уже это видел - само
совершенство, озаренное солнцем на фоне моря. Огорчило его это
умозаключение или обрадовало, он не понял.
Она нагнулась к стоявшему у ее ног магнитофону - не столь уж грациозно,
длинные волосы заслонили лицо, и он невольно обратил внимание на мягкую
округлость ее живота над розовой полоской бикини и на широкие чуть
костлявые, как у подростков, бедра. "Непонятно, - подумал он, - зачем ей
вчера утром понадобилось уродовать себя дурацкой, широченной рубашкой и
этими огромными, со все лицо, темными очками".
- Она меня интервьюировала, - сообщил Мэрфи. - Против моей волк.
- Ну, разумеется, - усмехнулся Крейг. Мэрфи славился как раз тем, что
давал интервью кому угодно и отвечал на любые вопросы. Это был рослый,
грузный, крепкого сложения шестидесятилетний человек с копной черных
крашеных волос, одутловатым от виски лицом и живыми, хитрыми глазами. В
общении он по-ирландски прост и грубовато-добродушен. Среди кинодельцов
Мэрфи имел репутацию одного из самых неуступчивых посредников, и, обогащая
своих клиентов, он преуспевал и сам. Контракта с Крейгом он не подписывал
- их соглашение было скреплено только рукопожатием, - но представлял его
интересы на протяжении двадцати с лишним лет. С тех пор как Крейг перестал
выпускать фильмы, они встречались очень редко. Они были друзья. "Но уже не
такие близкие, как когда-то, - с горечью подумал Крейг, - как в те
времена, когда дела у меня шли хорошо".
- Как твои дочки, Джесс? - спросила Соня.
- По последним сведениям, вроде бы в порядке. Насколько могут быть в
порядке девушки в их возрасте. Марша, говорят, пополнела.
- Если они не попали под суд за распространение или хранение
наркотиков, считай, что тебе как отцу повезло, - пошутил Мэрфи.
- Я и считаю, что мне повезло, - сказал Крейг.
- Ты что-то бледноват, - сказал Мэрфи. - Надевай плавки и побудь
немного на солнце.
Крейг покосился на стройное загорелое тело Гейл Маккиннон.
- Нет, благодарю. Мой купальный сезон еще не начался. Соня, пойдем
прогуляемся, пусть они спокойно заканчивают свое интервью.
- Уже все, - сказала Гейл Маккиннон. - Он говорил полчаса.
- Сообщил что-нибудь интересное? - спросил Крейг.
- Ты имеешь в виду, говорил ли я какие-нибудь сальности? Нет, не
говорил.
- Мистер Мэрфи дал мне очень содержательное интервью, - сказала Гейл
Маккиннон. - Он сказал, что киноиндустрия обанкротилась. Нет ни денег, ни
талантов, ни дерзания.
- Такое заявление здорово поможет тебе при заключении очередного
контракта, - сказал Крейг.
- А мне наплевать, - махнул рукой Мэрфи. - Свое я уже заработал. Чего
мне бояться? Могу, когда есть настроение, позволить себе удовольствие
говорить правду. Вот, например, собираются снимать фильм, который
финансируют индейцы племени апачей. Разве это дело - чтобы какие-то
индейцы диктовали нам, что писать. На ленч мы заказали омаров. Ты не
против?
- Нет.
- А вы? - обратился он к девушке.
- Я люблю омаров, - ответила она. "Стало быть, она остается на ленч".
Крейг сел на складной брезентовый стул лицом к ней.
- Она, - Мэрфи ткнул пальцем в сторону девушки, - все про тебя
расспрашивала. И знаешь, что я ей сказал? Я сказал ей, что одним из
пороков киноиндустрии сегодня является то, что она выбивает из колеи таких
людей, как ты.
- Впервые слышу, что я выбит из колеи.
- Ты же понимаешь, Джесс, что я хотел этим скачать. Кино перестало
привлекать тебя. А как сказал какая разница?
- Он очень хвалил вас, - сказала Гейл Маккиннон. - Я бы от таких похвал
смутилась.
- Он же мой агент, - сказал Крейг - Разве вы ждали от него чего-нибудь
другого? Если бы вы послушали, что моя мать обо мне говорила, когда была
жива, вам бы тоже понравилось.
- Я в этом уверена. - Девушка нагнулась к магнитофону. - Включать?
- Не сейчас. - Он заметил на ее губах легкую усмешку. Она опять надела
темные очки. И тут же снова показалась ему враждебной.
- Гейл говорит, что у тебя каменное сердце, - сказал Мэрфи. У него была
привычка называть девушек по имени, даже если он только что с ними
познакомился. - Почему ты не хочешь дать ей шанс?
- Когда у меня будет что сказать, она услышит это первой.
- Будем считать это обещанием, мистер Крейг, - сказала девушка.
- Ты правильно делаешь, Джесс, оставляя свои мысли при себе, - сказала
Соня. - Я целых полчаса слушала здесь разглагольствования мужа и, если бы
могла, заставила бы его замолчать.
- Уж эти мне жены, - проворчал Мэрфи. Но в тоне его звучала нежность.
Они были женаты двенадцать лет и если ссорились когда-нибудь, то не на
людях.
"Вот в чем преимущество поздних браков", - подумал Крейг.
- Слишком уж много задают люди вопросов, - сказала Соня. Она говорила
спокойным, материнским тоном. - И слишком часто им отвечают. Что до меня,
то если бы эта милая девушка спросила меня сейчас, где я покупаю губную
помаду, я ей и этого бы не сказала.
- Миссис Мэрфи, где вы покупаете губную помаду? - спросила Гейл
Маккиннон. Все засмеялись.
- Слушай, Джесс, - сказал Мэрфи. - Может, нам пойти с тобой в бар, а
женщин оставить одних? Пусть позлословят немного на досуге перед ленчем. -
Он встал, Крейг тоже.
- И мне хочется выпить чего-нибудь, - сказала Соня.
- Скажу официанту, чтобы принес. А вы, Гейл? Что вы хотите?
- Я днем не пью, - ответила девушка.
- В мое время журналисты были не такие, - сказал Мэрфи. - И в купальных
костюмах они выглядели иначе.
- Перестань флиртовать, Мэрфи, - сказала Соня.
- Чудище с зелеными глазами. - Мэрфи поцеловал жену в лоб. - Пошли,
Джесс. Время аперитива.
- Не больше двух, - напомнила Соня. - Не забудь, что ты в тропиках.
- Как только я собираюсь выпить, моей жене кажется, что тропики
начинаются от самого Лабрадора, - сказал Мэрфи. Он взял Крейга под руку и
повел его по дорожке между флагштоками к бару.
Перед одним из пляжных домиков на матрасе ничком лежала полная женщина.
Она бесстыдно раскинула ноги, подставляя их солнцу.
- Ну и ну, - пробормотал Мэрфи, уставившись на женщину. - Опасный
берег, дружище.
- Я тоже об этом подумал, - сказал Крейг.
- Эта девица нацелилась на тебя. Эх, мне бы твои сорок восемь!
- Она не за тем на меня нацелилась.
- А ты выяснил зачем?
- Нет.
- Послушайся совета старика. Выясни.
Каким образом она у тебя оказалась? - спросил Крейг, которого всегда
коробили откровенные разговоры Мэрфи о женщинах.
- Очень просто. Позвонила мне сегодня утром по телефону, и я сказал:
приходите. Я ведь не то что некоторые мои приятели. Ложной скромностью не
страдаю. А когда увидел, какая она из себя, то спросил, не прихватила ли
она с собой купального костюма.
- А она как раз прихватила.
- Совершенно случайно. - Мэрфи засмеялся. - Я не юбочник - Соня это
знает, - но мне нравится бывать в обществе смазливых девчонок. Невинная
стариковская слабость.
Они подошли к маленькому павильону. Официант при их приближении встал.
- Bonjour, messieurs [добрый день, господа (франц.)].
- Une gin fizz per la donna cabana numero quarantedue, per fevore [джин
с шипучкой для дамы в кабину сорок два, пожалуйста (искаж. итал.)], -
сказал Мэрфи. В годы войны он был в Италии и научился немного говорить
по-итальянски.
Это был единственный иностранный язык, который он знал, и, покидая
пределы Америки, он в любой стране обрушивал на местных жителей свой
итальянский. Крейг восхищался спокойной самонадеянностью, с какой Мэрфи
навязывал чужим людям свои привычки.
- Si, si, signore [да, да, синьор (итал.)], - проговорил официант с
улыбкой, вызванной то ли произношением Мэрфи, то ли предвкушением щедрых
чаевых, которые оставит ему этот клиент.
По дороге в бар они проходили мимо плавательного бассейна в скале над
морем. На краю бассейна стояла молодая светловолосая женщина и наблюдала
за маленькой девочкой, учившейся плавать. Волосы у ребенка были того же
цвета, что у женщины, не ошибешься, что это мать и дочка. Мать давала
девочке советы на каком-то незнакомом Крейгу языке: ласково, ободряюще, со
смешинкой в голосе. Кожа у нее только-только начинала розоветь от солнца.
- Датчанки, - сказал Мэрфи. - Слышал за завтраком. Надо как-нибудь
съездить в Данию.
В стороне от лестницы, ведущей к морю, растянувшись на надувных
матрасах, нежились на солнце две девушки. Они сбросили с себя
бюстгальтеры, чтобы на их красивых загорелых юных спинах не остались белые
полосы. Смуглые спины, длинные, стройные ноги, аппетитный загар. Бикини -
не более чем символическая уступка общественной благопристойности. Будто
две свежеиспеченные булочки - теплые, вкусные, сытные. Между ними сидел
молодой человек - Крейг узнал в нем актера, которого видел в двух-трех
итальянских фильмах. Актер, такой же загорелый, в узеньких плавках, был
худощав, но мускулист, на его безволосой груди висела ладанка на золотой
цепочке. Черноволосый красавец, великолепное животное с белоснежными
зубами, которые он обнажил в хищной, как у леопарда, улыбке.
Крейг заметил, что Мэрфи не сводит с этого трио глаз.
- С такой внешностью, как у него, я бы тоже улыбался, - сказал
Крейг-Мэрфи громко вздохнул.
В баре Мэрфи заказал себе "мартини", что бы там жена ни говорила о
тропиках. Крейг попросил пива.
- Ну... - Мэрфи поднял стакан. - За тебя, дружище. - Он отпил треть
своего коктейля. - Как замечательно, что мы встретились наконец. В
письмах-то ты не очень щедр на информацию, а?
- Да не о чем, собственно, было и писать. Не стану же я докучать тебе
рассказами о своих бракоразводных делах.
- После стольких лет. - Мэрфи грустно покачал головой. - Кто бы мог
подумать? Ну, что ж, если не было другого выхода... Говорят, в Париже у
тебя новая женщина?
- Не такая уж она новая.
- Счастлив?
- Не настолько ты молод, Мэрфи, чтобы задавать такие вопросы.
- Удивительно, я чувствую себя не старше, чем после демобилизации.
Глупее, но не старше. Ну ладно, не будем касаться этой темы. Грустно
становится. Ну, как ты? Что тут поделываешь?
- Да так. Бью баклуши.
- Эта девчонка, Гейл Маккиннон, все добивалась у меня, зачем ты приехал
в Канн. Хочешь снова работать? - Мэрфи смотрел на него испытующе.
- Не исключено, - сказал Крейг. - Если подвернется что-нибудь
подходящее. И если найдется дурак, который даст мне денег.
- Не ты один этого хочешь. Но сейчас, чтобы всаживать деньги в фильм,
почти в любой, надо и впрямь быть дураком.
- Иными словами, никто в твою дверь не ломится и не просит уговорить
меня идти к нему работать.
- Видишь ли, - уклончиво ответил Мэрфи, - согласись, что ты давно уже
не у дел. Если ты серьезно думаешь работать, то я хочу пробить один
фильм... Может, что и выйдет. Я думал о тебе, только не хотел зря
беспокоить письмами, пока не выясню более конкретно. К тому же и денег это
больших не сулит. И сценарий дрянной. И снимать надо в Греции, а ведь я
знаю тебя и твои политические взгляды...
Крейг засмеялся, слушая эти бесконечные оговорки. - Одним словом, во
всех отношениях - блестящие перспективы.
- Ну, сказал Мэрфи, - я же помню, как ты в свой первый приезд в Европу
не захотел ехать в Испанию из-за того, что тебя не устраивала тамошняя
политическая обстановка, так что...
- Тогда я был моложе, - прервал его Крейг, подливая себе пива. - Теперь
стало модно снимать фильмы в странах, политика которых тебя не устраивает,
иначе мало шансов попасть на экран. Ведь не станешь же ты снимать картину
в Америке, правда?
- Не знаю, - ответил Мэрфи. - Моя политика - схватил деньги и давай бог
ноги. - Он жестом показал официанту, что хочет еще "мартини".
- Ну, так как же? Звонить тебе, если эта греческая штука сдвинется с
места?
- Нет, - ответил Крейг, взбалтывая в стакане пиво.
- Не то сейчас время, чтобы зазнаваться, Джесс. - Мэрфи нахмурился. -
Ты давно уже в этом соку не варился, так что тебе, наверно, не понять.
Кинематограф - зона бедствия. Те, кто раньше огребал по семьсот пятьдесят
тысяч за одну картину, теперь готовы работать за пятьдесят. И получают
отказ.
- Почему же не понять.
- Если тебе за тридцать, то тебе не говорят: "Позвоните нам", а
говорят: "Мы вам позвоним". - Мэрфи отпил из стакана. - Все ищут
какого-нибудь никому не известного патлатого мальчишку, который сделал бы
для них еще одного "Беспечного ездока" меньше чем за сто тысяч. Прямо
напасть какая-то.
- Это всего лишь кино, Мэрф, - сказал Крейг. - Твое любимое
развлечение. Не принимай так близко к сердцу.
- Ничего себе развлечение, - мрачно сказал Мэрфи. - Но я за тебя
тревожусь. Не люблю говорить на неприятные темы, особенно во время отдыха,
но ведь денежный вопрос именно сейчас тебя и беспокоит...
- Именно сейчас, - сказал Крейг.
- Адвокаты твоей жены рыщут по всей стране, двое из них были у меня с
судебным распоряжением, просматривали бухгалтерские документы. Хотели
проверить, не передаю ли я тебе тайком какие-нибудь суммы, на которые она
еще не наложила лапу. Я знаю, что она претендует на половину твоего
капитала плюс дом. А твои ценные бумаги... - Мэрфи пожал плечами. - Ты же
знаешь положение дел на бирже. Уже пять лет, как ты не получаешь никаких
доходов. Черт побери, Джесс, если мне удастся пробить этот греческий
фильм, я хочу, чтобы его делал ты. Заработал бы пока на текущие расходы, а
там, может, что и подвернется. Ты меня слушаешь?
- Конечно.
- Но тебе это как об стенку горох, - мрачно сказал Мэрфи. - Слишком
тяжело ты все воспринял, Джесс. Ну, были у тебя неудачи. Что из того? У
кого их не было? Когда я узнал, что ты едешь в Канн, то обрадовался.
"Наконец-то, - думаю, - он перестанет хандрить". Спроси Соню, она
подтвердит. А ты вот стоишь здесь и смотришь на меня тусклыми глазами,
хотя я стараюсь говорить дело. - Он допил "мартини" и заказал еще. - В
прежние времена, потерпев неудачу, ты на другое же утро приходил с кучей
новых идей. - Так то - в прежние времена, - сказал Крейг.
- А по нынешним временам знаешь, что надо делать? - спросил Мэрфи. -
Пусть ты талантлив, и опытен, и благовоспитан, но не можешь же ты сидеть
сложа руки и ждать, когда к тебе придут люди и станут умолять взять у них
десять миллионов долларов, лишь бы ты сделал им картину. Нет, у тебя
должна быть своя идея. Умей отстоять ее и разработать. Найди сценарий.
Чтоб это был чертовски хороший сценарий. И режиссера. И актера. Такого,
которого кто-то еще хочет видеть на экране. Таких актеров осталось раз-два
и обчелся. И не меньше миллиона долларов. Вот тогда я смогу начать с тобой
деловой разговор. Не раньше. Таковы факты, Джесс. Они неприятны, но что
делать. И лучше тебе посмотреть им в лицо.
- Ладно, Мэрф, - сказал Крейг. - Я, пожалуй, готов посмотреть им в
лицо.
- Так-то лучше. Эта девчонка говорит, что видела у тебя на столе
рукопись.
- Надо полагать, в отеле "Карлтон" на сотне столов лежат сейчас
рукописи, - сказал Крейг.
- Давай поговорим о той, что на твоем столе, - настаивал Мэрфи. - Что
это - сценарий?
- Ага. Сценарий.
- Она спрашивала, знаю ли я что-нибудь про эту рукопись.
- Что ты ей ответил?
- Какого дьявола мог я ей ответить? - с досадой пробурчал Мэрфи. -
Ничего я не знаю. Ты заинтересовался каким-то сценарием?
- Можно сказать и так. Да.
- Чей он? - недоверчиво спросил Мэрфи. - Если какая-то студия уже
отклонила его, то не связывайся. Пустая трата времени. Информацию нынче на
лазерных лучах передают.
- Этот сценарий никем еще не отклонялся. И никто его, кроме меня, не
читал.
- Автор кто?
- Один парень. Ты его не знаешь. И никто не знает.
- Как его зовут?
- Пока не скажу.
- Даже мне?
- Тебе в особенности. Ты тут же растрезвонишь. Сам это знаешь. Я не
хочу никого к нему подпускать.
- Ну, что ж, - с сожалением согласился Мэрфи. - В этом есть резон. Он
тебе принадлежит? Я имею в виду сценарий.
- Я приобрел на него права. На шесть месяцев.
- Сколько ты за него заплатил?
- Пустяки.
- Его герои - моложе тридцати и много откровенных сцен?
- Нет.
Мэрфи тяжело вздохнул.
- О господи. Уже два очка не в твою пользу. Ну ладно, дай мне почитать,
потом подумаем, что можно сделать.
- Подожди несколько дней, - сказал Крейг. - Хочу еще раз пройтись по
тексту, чтобы уж подготовить его как следует.
Мэрфи долго смотрел на него, не говоря ни слова, и Крейг был убежден,
что он ему не верит.
- Хорошо, - сказал наконец Мэрфи. - Когда я тебе понадоблюсь, я тут. А
пока, если у тебя есть на плечах голова, поговори с этой девчонкой.
Подробнее. И вообще - не упускай ни одного газетчика. Пусть люди знают,
что ты жив еще, черт побери. - Он прикончил свой "мартини". - А теперь
пошли обедать.
Ленч им привезли к пляжному домику. Холодные омары оказались весьма
удачными. Мэрфи заказал две бутылки белого вина, большую часть которого
сам же и выпил. Говорил он тоже больше всех. Грубовато, но добродушно - по
крайней мере вначале - подшучивал над Гейл Маккиннон: "Я хочу выяснить,
чего добивается это чертово молодое поколение, пока оно еще не перерезало
мне горло".
Гейл Маккиннон отвечала на его вопросы прямо, без обиняков. Уж в чем, в
чем, а в застенчивости упрекнуть ее было нельзя. Выросла она в
Филадельфии. Ее отец живет по-прежнему там. Она - единственный ребенок в
семье. Родители в разводе. Отец женат вторично. Он адвокат. Она училась в
Брин-Море, но ушла со второго курса. Пошла работать на филадельфийское
радио и вот уже полтора года в Европе. Их корреспондентский пункт - в
Лондоне, но условия работы позволяют ей много путешествовать. В Европе ей
нравится, но она все равно будет жить в Штатах. Предпочтительно в
Нью-Йорке.
Такая же, как сотни других американских девушек, встречавшихся Крейгу в
Европе, - полных надежд, энтузиазма и обреченных на неудачу.
- А мальчик у вас есть? - спросил Мэрфи.
- Настоящего - нет, - ответила она.
- Любовники? Девушка засмеялась.
- Мэрф, - укоризненно сказала Соня.
- Не я же изобрел общество вседозволенности, а они, - сказал Мэрфи. -
Молоды, черт их дери. - Он снова повернулся к девушке: - А мужики все к
вам пристают, когда вы их интервьюируете?
- Не все, - с улыбкой ответила она. - Забавнее всех был старый раввин
из Кливленда, он летел через Лондон в Иерусалим. Я едва от него отбилась в
отеле "Беркли". К счастью, через час у него улетал самолет. Борода у него
была шелковистая.
Слушая этот разговор, Крейг испытывал неловкость. Слишком напоминала
эта девушка его дочь Энн. Ему претила мысль, что и Энн может вот так
разговаривать со взрослыми мужчинами, когда его нет рядом.
Мэрфи заговорил об упадке кинопромышленности.
- Возьмите, к примеру, фирму "Уорнер". Знаете, кто ее купил? Похоронная
компания. Как вам нравится черный креп на эмблеме? А уж эта возрастная
проблема! Болтают о революциях, которые пожирают молодых. А у нас там -
тоже революция, только она пожирает старых. Вы-то, конечно, считаете это
правильным, - мисс Умница. - От вина он делался агрессивным.
- Отчасти, - спокойно сказала Гейл Маккиннон.
- Едите моего омара и говорите "отчасти".
- Смотрите, до чего довели нас старшие, - сказала она. - Хуже того, что
они сделали, молодым не сделать.
- Знаю я эту песню, - сказал Мэрфи. - У меня-то, слава Богу, нет детей,
а вот у моих друзей есть, и я послушал, что они говорят. Молодым нас не
переплюнуть? Если хотите знать, умница Гейл, переплюнут. Да еще как.
Включайте магнитофон, я хочу сказать про это.
- Да ешь ты, Мэрф, - вмешалась Соня. - Бедная девочка и так уже
наслушалась твоей болтовни.
- Я замолкаю, - проворчал Мэрфи. - Присутствую, но молчу. Таков мой
девиз. Теперь они все решают. Рушатся основы.
Когда ленч закончился, Крейг облегченно вздохнул.
- Ну, что ж, - сказал он вставая. - Спасибо за угощение. Мне надо
ехать.
- Джесс, ты...
