Ирвин Шоу. Вечер в Византии
страница №6
... экране. Если все же решите заняться настоящим делом,заходите".
Клейн стоял в мраморном холле и разговаривал с кем-то из только что
прибывших гостей. На нем был черный бархатный пиджак, рубашка в оборочках
и ярко-красный галстук-бабочка. Рядом с ним стояла, заметно волнуясь,
женщина, ведавшая в его фирме отделом рекламы и информации. Это она
рассылала приглашения на прием. Вид Крейга, одетого в синий фланелевый
спортивный костюм, ей явно не понравился. Многие гости, хотя и не все,
пришли в вечерних костюмах, и по лицу этой женщины Крейг понял, что в его
небрежении к одежде она усматривает некоторую нарочитость.
Клейн крепко пожал ему руку и улыбнулся.
- А вот и наша знаменитость. Я боялся, что вы не придете. - Он не
объяснил, почему боялся, что Крейг не придет, и представил его гостям, с
которыми только что разговаривал. - Тонио Корелли. Вы его, конечно,
знаете, Джесс?
- Только визуально. - Корелли был тот самый молодой красавец -
итальянский актер, которого Крейг видел у плавательного бассейна отеля "На
мысу". На нем был великолепный черный смокинг от дорогого портного. Они
обменялись рукопожатием.
- Может, вы познакомите его со своими дамами, carino? [милый (итал.)] -
предложил Клейн. - Я не разобрал ваших имен, душеньки, - добавил он
извиняющимся тоном.
- Это Николь, - сказал Корелли, - а это Айрин. Николь и Айрин покорно
улыбнулись. Такие же хорошенькие, загорелые и стройные, каких Крейг видел
с Корелли у бассейна, только это были уже не те девушки, а другие. "У него
каждая пара подобрана под стать, - подумал Крейг, - и каждой - свое
время". Он чувствовал, что завидует. Да и кто не позавидует?
- Дорогая, - сказал Клейн, обращаясь к своей помощнице, - проводите их
в дом и дайте чего-нибудь выпить. Захочется танцевать, - обратился он к
девушкам, - смотрите не простудитесь. Оркестр играет на открытом воздухе.
Погода мне не подвластна, и вот - зима к нам вернулась. Веселый месяц май.
- Трио, сопровождаемое помощницей Клейна, грациозно удалилось.
- Все, что требуется, - это родиться итальянцем, - с улыбкой сказал
Клейн.
- Пожалуй, - сказал Крейг. - Только вы и так неплохо живете. - Он
показал на роскошное убранство дома, за аренду которого на один месяц, как
он слышал, с Клейна взяли пять тысяч долларов.
- Да я не жалуюсь. Плыву себе по течению, - сказал; ухмыляясь, Клейн.
Он не скрывал, что гордится своим богатством. - Берлога довольно уютная.
Ну вот, Джесс, мы и снова встретились. Я очень рад. Как дела?
- Прекрасно, - ответил Крейг. - Просто прекрасно.
- Я пригласил Мэрфи и его фрау, - сказал Клейн, - но они, поблагодарив,
отказались. С мелкой сошкой не знаются.
- Они отдыхать сюда приехали, - солгал за своего друга Крейг. -
Предупреждали меня, что всю эту неделю будут рано ложиться спать.
- Великий был человек этот Мэрфи. В свое время.
Вы, конечно, с ним еще не порвали?
- Конечно.
- Я уже как-то говорил, что ваша верность делает вам честь. Вы с ним
сейчас чем-нибудь связаны? - Клейн задал этот вопрос как бы невзначай,
глядя в сторону, на гостей, проходивших под аркой в большую гостиную.
- Насколько я знаю, нет, - ответил Крейг.
- А у вас у самого есть какие-нибудь планы? - Клейн повернулся к
Крейгу.
Крейг помолчал.
- Возможно. - Он никому еще, кроме Констанс и Мэрфи, не говорил, что у
него зародилась мысль о новой картине. Но Мэрфи ясно - более чем ясно -
определил свою позицию. Так что слово "возможно" Крейг обронил не
случайно. Из тех, кто приехал на фестиваль, самым полезным мог быть Клейн
с его энергией и обширными связями. - Есть у меня одна идейка.
- Вот это новость! - Восторг, прозвучавший в голосе Клейна, казался
почти естественным. - Слишком уж надолго вы оторвались от дел, Джесс. Если
вам нужна будет помощь, вы ведь знаете, к кому за ней обратиться? - Клейн
ласково коснулся его плеча. - Для друга ничего не жалко. Мы сейчас такие
дела делаем, что даже у меня голова кружится.
- Слыхал. Может быть, я позвоню вам на этих днях, тогда поговорим.
Вот уж обиделся бы Мэрфи, услышав это обещание. Он гордился своей
проницательностью и сердился, если его клиенты или друзья не слушались его
совета. К Клейну он относился с презрением: "Этот несчастный маленький
пройдоха, - говорил он о нем, - через три года от него и следа не
останется". Но Мэрфи теперь не делает ничего такого, от чего кружилась бы
голова.
- Здесь в саду есть плавательный бассейн, - сказал Клейн. - Приходите в
любое время. Даже без предварительного звонка. В этом доме вам всегда
будут рады. - Клейн снова ласково потрепал Крейга по плечу и повернулся к
вновь прибывшим гостям. А Крейг отправился в гостиную.
Там было полно народу: в сад, где играл оркестр, из-за холода никто не
хотел идти. Крейгу пришлось несколько раз извиниться, прежде чем он
протиснулся к бару между креслами и диванами, вокруг которых теснились
гости. Он попросил шампанского. Возвращаться в Канн надо было в машине, и
если весь вечер пить виски, то ехать потом по темным извилистым дорогам
между холмами рискованно.
Корелли и две его девицы стояли у бара.
- Лучше бы нам сегодня пойти к французам, - сказала одна из них, судя
по выговору - англичанка. - Здесь одни старики. Средний возраст - сорок
пять.
Корелли улыбнулся, осветив зал блеском своих зубов. Крейг отвернулся от
бара и стал смотреть на публику. Вот Натали Сорель сидит в дальнем углу и
увлеченно беседует о чем-то с мужчиной, присевшим на подлокотник ее
кресла. Крейг знал, что она близорука, поэтому на расстоянии не увидит
его. Но сам-то он видит достаточно хорошо, и, что бы там ни говорила
английская девушка, никак не назовешь Натали Сорель старухой.
- Мне рассказывали, что каннские балы не такие, - продолжала
англичанка. - Буйные. Бьют посуду, пляшут голышом на столах и устраивают
оргии в плавательных бассейнах. Римская империя периода упадка.
- Так было в прежние времена, cara [дорогая (итал.)], - сказал Корелли.
Он говорил с сильным акцентом. Крейг видел его в нескольких английских
фильмах и теперь понял, что Корелли озвучивают другие актеры. Не
исключено, что у него и зубы не свои. От этой мысли ему стало легче.
- Да уж буйство - дальше некуда! Как на чаепитии у священника, -
сказала девушка. - Может быть, сделаем реверанс и исчезнем?
- Это невежливо, carissima, - возразил Корелли. - Кроме того, здесь
полно влиятельных людей, которых молодые актеры не должны обижать.
- Как это скучно, милый. Крейг окинул гостиную взглядом, высматривая
друзей, врагов, нейтралов. Кроме Натали, здесь была французская актриса
Люсьен Дюллен; она расположилась в самом центре зала - словно безошибочный
инстинкт довел ее именно до этого места, - в кругу постоянно сменявшегося
почетного караула молодых людей. Красивейшая из женщин, каких Крейг
когда-либо встречал. На ней простое открытое белое платье, волосы,
стянутые на затылке тугим узлом, выгодно подчеркивали тонкие черты лица и
изящные длинные линии шеи, нисходящие к прелестным плечам. Неплохая
актриса, но для женщины с ее внешностью этого мало. Она должна быть второй
Гарбо. Крейг не был с ней знаком и не хотел знакомиться, но ему доставляло
огромное удовольствие смотреть на нее.
Вон огромный толстый англичанин. Молодой еще, ему чуть больше тридцати.
Его, как и Корелли, сопровождают две молодые женщины. Истерически смеются
какой-то его шутке. Крейгу показывали этого англичанина на пляже. Он
банкир. Рассказывали, будто всего месяц назад в своем собственном банке в
Лондоне он лично вручил Уолту Клейну чек на три с половиной миллиона
долларов. Теперь понятно, почему эти две дамочки вьются около него и
почему так смеются его остротам.
Возле камина Брюс Томас разговаривает с тучным лысым мужчиной. В нем
Крейг узнал Хеннесси, режиссера фильма, намеченного к показу на фестивале
в конце недели. Томас снял картину, которая уже полгода идет на экранах
Нью-Йорка, а фильм Хеннесси, его первый боевик, пользуется небывалым
успехом в кинотеатре на Третьей авеню. На фестивале ему уже сейчас прочат
премию.
Йен Уодли - он так и не уехал в Мадрид - стоит и беседует с Элиотом
Стейнхардтом и каким-то еще человеком - статным мужчиной в темном костюме,
с бронзовым от загара лицом и копной черных с проседью волос. Человек этот
показался Крейгу знакомым, но он никак не мог вспомнить его имени. Уодли
выпирает из своего смокинга - сразу видно, что он покупал его в лучшие, и
более молодые годы. Он еще не пьян, но раскраснелся и говорит быстро.
Элиот Стейнхардт благосклонно слушает, губы его изогнулись в легкой
усмешке. Ему около шестидесяти пяти лет, он небольшого роста, насмешливый,
с резкими, лисьими чертами лица и ехидными глазами. У него на счету
десятка два фильмов, имевших огромный успех еще в середине тридцатых
годов, и, хотя нынешние критики высокомерно называют его старомодным, он
спокойно продолжает выпускать один боевик за другим, как будто успех
сделал его неуязвимым для поношений и смерти. Крейг относился к нему с
симпатией и уважением. Если бы не присутствие Уодли, он подошел бы к нему
и поздоровался. "Подойду после, когда он будет один".
На большом диване сидит Мэррей Слоун, критик, пишущий для рекламной
киногазеты. Как ни странно, придерживается авангардистских взглядов.
Волнуется, только когда сидит в темном просмотровом зале. Сейчас он
беседует с каким-то незнакомцем. Круглолицый, коричневый от загара,
улыбчивый, Слоун так влюблен в свою профессию, что порвал (он сам
признался в этом Крейгу) с женщиной, с которой сошелся на Венецианском
фестивале, из-за того, что она не слишком ценила талант Бунюэля.
"Что ж, - подумал Крейг, оглядывая зал. - Не знаю, умна или не умна эта
английская красотка, но она права в том отношении, что ничто на этом балу
не говорит об упадке. Богатая, пристойная, приятная публика. Какие бы
встречные течения ни сталкивались в этом зале, какие бы пороки ни
скрывались под элегантными нарядами, все тщательно прикрыто. Любимые и
нелюбимые, состоятельные и несостоятельные - все соблюдают вечернее
перемирие. Честолюбие вежливо соседствует с безысходностью.
В старое время в Голливуде званые вечера были не такие. Те, кто
зарабатывал по пять тысяч долларов в неделю, не приглашали к себе тех, кто
зарабатывал меньше. Нувориши, поднявшиеся из пепла старого общества.
Движение пролетариата к "Моэту", "Шандону" и к блюду с икрой".
Он заметил, что статный мужчина, разговаривавший с Уодли и Элиотом
Стейнхардтом, посмотрел в его сторону, улыбнулся, помахал рукой и пошел к
нему. Крейг на всякий случай улыбнулся в ответ, стараясь вспомнить, где же
он встречал этого человека и как его зовут.
- Здравствуй, Джесс, - сказал тот, протягивая руку.
- Привет, Дэвид, - ответил Крейг. Они обменялись рукопожатием. - Хочешь
верь, хочешь нет, а я тебя не сразу узнал.
Мужчина засмеялся.
- Это из-за шевелюры. Меня никто не узнает.
- Да и неудивительно, - сказал Крейг.
Дэвид Тейчмен, один из первых знакомых Крейга по Голливуду, в те годы
был лыс.
- Это парик, - объяснил Тейчмен, самодовольно поглаживая себя по
волосам. - В нем я выгляжу лет на двадцать моложе. Чтоб женщины любили. По
второму кругу. Кстати, о женщинах: в Париже я ужинал с твоей
приятельницей. Это она сказала мне, что ты здесь, и я решил разыскать
тебя. Я приехал только сегодня утром и весь день играл в карты. Подружка у
тебя - ого!
Поздравляю.
- Спасибо, - сказал Крейг. - Ты не сердишься, когда люди спрашивают,
зачем тебе понадобилась эта грива?
- Нисколько. Мне сделали на кумполе маленькую операцию, и док на память
о себе оставил в нем две дырки. Так что пришлось их прикрыть. Что и
говорить, хорошего в этой косметике мало, однако не пугать же мне,
старику, малых детей и юных девиц. Наш парикмахерский цех расстарался как
мог, выдали мне лучшую шевелюру. Единственное, что эта чертова студия
создала стоящего за последние пять лет.
При упоминании студии Тейчмен крепко стиснул свои вставные зубы. Его
уже более года тому назад отстранили от руководства ею, но он все еще
говорил о студии как о своей вотчине. Двадцать пять лет он безнаказанно
тиранствовал там, и примириться с мыслью, что это уже не его вотчина, было
нелегко. Лысая голова придавала ему весьма внушительный вид, она чем-то
напоминала пушечное ядро. Лицо мясистое, грубое - то ли римский император,
то ли шкипер торговой шхуны; - с глубокими морщинами на дубленой коже, как
у человека, который круглый год проводит с солдатами в походах или с
матросами на палубе судна. Голос у него был под стать внешности - грубый и
властный. В счастливую пору расцвета его студия выпускала фильмы изящные,
грустно-комические - еще одна неожиданность в этом удивительном городе. В
парике же он выглядел совсем иначе - ласковым, беззлобным, и голос его,
как бы приспособившись к его новому облику, стал тихим и грустным.
Тейчмен огляделся вокруг и, тронув Крейга за рукав, сказал:
- Ой, Джесс, не нравится мне здесь. Будто стая стервятников на скелетах
гигантов. Во что превратился нынче кинематограф, Джесс! Громадные старые
скелеты с уцелевшими кусочками мяса и эти хищники, рвущие остатки. Что они
снимают в погоне за Всемогущим Долларом? Варьете с голыми девками.
Порнографию и кровопролитие. Ехали бы в Данию и смотрели бы все это там. И
театр не лучше. Мерзость. Что такое сегодня Бродвей? Сводники,
проститутки, торговцы наркотиками, фигляры. Я понимаю, почему ты от всего
этого сбежал.
- Ты, как обычно, преувеличиваешь, Дэвид, - сказал Крейг. Он работал на
студии Тейчмена в пятидесятые годы и еще тогда заметил в нем склонность к
риторике, проявлявшуюся обычно, когда он хотел переспорить какого-нибудь
умного оппонента. - И теперь делают неплохие картины, а на Бродвее и вне
Бродвея есть немало способных молодых драматургов.
- Назови хотя бы одну. Одну хорошую картину.
- Почему одну, я две назову. И даже три, - весело сказал Крейг. -
Причем их авторы здесь, в этом зале. Возьмем Стейнхардта, Томаса и вон
того новенького, который разговаривает сейчас с Томасом, - Хеннесси.
- Стейнхардт не в счет, - возразил Тейчмен. - Он из старой гвардии.
Скала, оставшаяся стоять после ухода ледника. Что касается этих двоих... -
Тейчмен презрительно фыркнул. - Пустоцветы. Гении на час. Да, конечно,
время от времени кто-то добивается успеха. Бывает. Они и сами не всегда
могут понять, как это выходит: просыпаются и видят, что им счастье
привалило. Я не об этом говорю, дружище, а о настоящем профессионализме.
Чаплин, Форд, Стивене, Уайлер, Капра, Хоукс, Уайлдер, ты, если угодно.
Хотя ты, пожалуй, стоишь особняком, выпадаешь из ряда. Надеюсь, ты не в
претензии.
- Не в претензии, - сказал Крейг. - Обо мне говорят кое-что и похуже.
- О нас о всех говорят. Живые мишени. Ну ладно, я наснимал много дряни.
Готов это признать. Четыреста-пятьсот фильмов в год. Шедевры пачками не
родятся, спору нет. Но пусть дрянь, пусть массовое производство - свою
службу это все равно сослужило. Теперь к услугам крупных воротил -
налаженный механизм; актеры, рабочие ателье. Декораторы, публика. Сыграло
наше кино свою роль и в другим отношении: оно завоевало для Америки мир.
Ты смотришь на меня как на помешанного, но это не так. Что бы ни говорили
о нас разные модные критики-интеллектуалы, но и им было приятно сознавать,
что нас любит все человечество, что мы его возлюбленные, его герои. Ты
думаешь, мне из-за того стыдно, что я был причастен к этому делу? Ничего
подобного. Я скажу тебе, из-за чего мне стыдно. Мне стыдно, что мы все это
потеряли. И, если хочешь, я скажу тебе, когда именно это случилось. Даже
если не хочешь - скажу. - Он ткнул Крейга пальцем в плечо. - В тот самый
день, когда мы подчинились этим тупицам в Конгрессе, когда сказали:
"Слушаюсь, сэр, мистер Конгрессмен, мистер ФБР-мен, я сделаю все, что
угодно; вам не нравятся политические взгляды этого писателя, или поведение
этой актрисы, или темы десятка моих будущих фильмов? Слушаюсь, сэр, ну
разумеется, сэр, мы всех уволим, все отменим. Вы только мизинцем
пошевелите, и я перережу горло своему собственному другу". До этого мы
были счастливы, красавцы двадцатого века, мы острили, и весь мир смеялся
нашим остротам, мы любили так, что весь мир завидовал нашему умению
любить, мы закатывали пиры, на которых все хотели присутствовать. А после
этого превратились в жалкую кучку хныкающих евреев и мечтали лишь о том,
чтобы во время очередного погрома убили не нас, а соседа. Публика
увлеклась телевидением - и правильно сделала. Телевизионщики по крайней
мере не скрывают, что хотят продать тебе какой-нибудь товар.
- Дэвид, - сказал Крейг, - у тебя покраснело лицо.
- Еще бы. Успокой меня, Джесс, успокой. Мой доктор тебе спасибо скажет.
Я жалею, что пришел сюда. Впрочем, нет. Я рад случаю поговорить с тобой. Я
еще не конченый человек, каким бы конченым ни казался. У меня план один
созревает - большое дело, - Тейчмен заговорщицки подмигнул. - Мне нужны
талантливые люди. Старой формации. И дисциплины. Капитаны, а не капралы.
Такие, как ты, например. Конни сказала, что у тебя есть какая-то идейка.
Советовала поговорить с тобой. Или это болтовня?
- Не совсем, - ответил Крейг. - Есть кое-что.
- Да уж пора бы. Позвони мне утром. Потолкуем. Тут не в деньгах дело.
Дэвид Тейчмек не из тех, кто делает второсортные фильмы. А теперь извини,
Джесс, мне надо уходить. Трудно стало дышать, когда волнуюсь. Меня и
доктор постоянно просит не волноваться. Не забудь, что я сказал. Утром. Я
остановился в "Карлтоне". - Он пригладил свою роскошную седеющую шевелюру
и зашагал прочь подчеркнуто твердой походкой.
Крейг посмотрел вслед одеревенелой, негнущейся фигуре, проталкивавшейся
к выходу, и покачал головой. Приверженец дела, которое проиграно, историк
эпохи распада. И все же он решил утром позвонить ему.
Крейг заметил, что мужчина, разговаривавший с Натали Сорель, встал и,
взяв ее бокал, начал пробираться сквозь толпу к бару. Крейг решил
воспользоваться этим и шагнул было в сторону Натали, но как раз в это
время дверь из патио открылась и вошла Гейл Маккиннон вместе с каким-то
низеньким, болезненного вида мужчиной, лицо которого показалось Крейгу
знакомым. Лет за тридцать, редеющие спутанные волосы, под глазами
нездоровые желтоватые мешки. Он был в смокинге, Гейл Маккиннон - в дешевом
коротком, выше колен, ситцевом платье. Но на ней оно не выглядело дешевым.
Она улыбнулась Крейгу, и уклониться от встречи с ней было уже нельзя. По
необъяснимой причине ему не хотелось, чтобы она видела его беседующим с
Натали Сорель. Они не виделись с тех пор, как расстались после ленча у
Мэрфи, но это и не удивительно, поскольку он не вылезал из своего номера -
лечился от простуды.
- Добрый вечер, мистер Крейг, - сказала Гейл Маккиннон. - Опять мы
встретились!
- Да.
- Позвольте вам представить... - начала было она, повернувшись к своему
спутнику.
- Мы уже знакомы, - объявил мужчина неприязненным тоном. - Давно. По
Голливуду.
- Боюсь, что память изменяет мне, - сказал Крейг.
- Моя фамилия Рейнолдс.
- Ах да. - Крейг вспомнил фамилию, но не мог сказать, действительно ли
он когда-нибудь встречался с этим человеком. Рейнолдс писал рецензии на
кинофильмы для одной лос-анджелесской газеты. - Ну конечно. - Он протянул
руку. Рейнолдс с видимой неохотой протянул ему свою.
- Пошли, Гейл, - сказал Рейнолдс. - Мне выпить хочется.
- Иди выпей, Джо, - сказала Гейл Маккиннон. - А я пока поговорю с
мистером Крейгом.
Рейнолдс проворчал что-то и стал пробираться к бару.
- Что с ним? - спросил Крейг, озадаченный неприкрытой враждебностью
Рейнолдса.
- Так, выпил лишнего.
- Эпитафия всем нам, - сказал Крейг и сделал глоток шампанского. - Чем
он занимается так далеко от Лос-Анджелеса?
- Он уже два года представляет в Европе одно телеграфное агентство, -
сказала девушка. - И очень мне помогает. - Крейгу показалось, что она как
бы защищает Рейнолдса. Неужели у них роман? Он такой невзрачный, угрюмый.
Но кто знает, в Канне от девушки всего можно ожидать. Теперь Крейг
вспомнил, почему лицо этого человека показалось ему знакомым: это он
подсел тогда на террасе отеля "Карлтон" к столику Гейл Маккиннон.
- Он помешан на кино, - продолжала девушка. - Помнит все картины, даже
старые. Он для меня - кладезь информации. Видел все ваши фильмы...
- Возможно, поэтому он такой грубый, - сказал Крейг.
- Нет, что вы! Они ему нравятся. Некоторые из них.
Крейг засмеялся.
- Временами ваша молодость проявляется не только во внешности.
- Вон та дама машет вам рукой, - сказала девушка.
Крейг перевел взгляд туда, где сидела Натали Сорель. Та жестами
подзывала его к себе. Все-таки разглядела его, несмотря на близорукость.
Он поднял руку в знак приветствия.
- Это старая приятельница, - сказал он. - Прошу прошения...
- Вы получили вопросы, которые я оставила вам в отеле?
- Да.
- И что?
- Я порвал их.
- О, какой вы злой, - сказала девушка. - Таких злых людей я еще не
встречала. Много слышала о вас плохого, но никто еще не говорил, что вы
злой.
- Меняюсь с каждым днем, - ответил он. - Иногда даже быстрее.
- Джо Рейнолдс предупреждал меня насчет вас. Я не хотела вам этого
говорить, но теперь уж все равно. У вас есть враги, мистер Крейг, и пусть
это будет вам известно. Знаете, почему Рейнолдс так груб с вами?
- Не имею понятия. Я и видел-то этого человека всего один раз - в то
утро, когда вы приходили ко мне.
- Возможно. Хотя он говорит, что вы встречались. И однажды вы кое-что
про него сказали.
- Что именно?
- Он написал очень хвалебную рецензию на одну из ваших картин, а вы
сказали: "Этот человек так плохо пишет. Я злюсь на него, даже когда он
меня хвалит".
- Когда я это сказал?
- Восемь лет назад. Крейг засмеялся.
- Ни одно живое существо так не обидчиво, как критик.
- Нельзя сказать, чтоб вы очень уж старались показать себя с приятной
стороны, - сказала она. - Вам, пожалуй, надо идти. Как бы эта хорошенькая
дамочка не вывихнула себе руку - так сильно она вам машет. - Гейл
Маккиннон повернулась и начала бесцеремонна проталкиваться сквозь толпу к
бару. Крейг заметил, что Рейнолдс наблюдает оттуда за ними.
"Вот как легко может человек возненавидеть тебя на всю жизнь. Из-за
какой-то одной твоей фразы".
Он выбросил Рейнолдса из головы и подошел к Натали. Та встала ему
навстречу. Светловолосая, голубоглазая, с роскошной фигурой и удивительно
красивыми ногами, она была похожа на любовно сделанную куклу - такая
розовая, изящная, не поверишь, что живая. Однако, несмотря на ее внешность
и мягкий звонкий голосок, она была женщиной смелой, решительной и
страстной.
- Уведи меня в другую комнату, Джесс, - сказала она, протягивая ему
руку. - Этот ужасно скучный человек сейчас вернется. - Она говорила
по-английски хорошо, с едва уловимым акцентом, и люди, не знавшие, что она
родом из Венгрии, не могли определить, кто она по национальности. Так же
свободно она владела немецким, французским и итальянским. Со дня их
последней встречи она совсем не постарела. Расстались они, может быть,
просто из-за случайного стечения обстоятельств, без взаимных обид. Ей надо
было сниматься в двух фильмах в Англии. Ему - возвращаться в Америку. Этих
картин, снятых в Англии, он не видел. Он слышал, что она сошлась с
каким-то испанским графом. Ни Крейг, ни Натали не ждали друг от друга
ничего, кроме ласк, - так по крайней мере казалось ему. Потому, наверно,
они легко и расстались. Она ни разу не сказала, что любит его, - еще одна
черта ее характера, которой он восхищался.
Она взяла его за руку, и они начали пробираться в библиотеку. На пальце
у нее был большой бриллиантовый перстень. Крейг вспомнил, что прежде,
когда они встречались, она закладывала свои драгоценности, да и он ссужал
ее деньгами.
- А ты, как обычно, блистаешь, - сказал он.
- Если бы я знала, что здесь Люсьен Дюллен, то ни за что бы не пришла.
Когда такие красавицы появляются среди более зрелых женщин, им надо мешки
на голову надевать.
- Тебе-то нечего бояться. Ты еще постоишь за себя. Они сели рядом на
кожаный диван. Никого, кроме них, в комнате не было, шум званого вечера -
музыка и голоса гостей сюда почти не проникали.
- Дай мне глоток твоего шампанского, - попросила она.
Он протянул ей свой бокал, и она сразу его осушила.
Он вспомнил, что она всегда алчно пила и ела.
Она поставила бокал на столик и с укором посмотрела на него.
- Ты не позвонил мне, как я просила.
- Я поздно вернулся домой.
- Мне надо было поговорить с тобой, - сказала она. - А в тот вечер на
коктейле было слишком много народу. Как ты живешь?
- Живу пока.
- Ничего о тебе не слышно. Я спрашивала.
- Прозябаю.
- Что-то непохоже на Джесса Крейга, каким я его знала.
- Слишком уж все деятельны. Если бы мы давали себе передышку каждый год
месяцев на шесть, то всем было бы гораздо лучше. Вот я и слез пока с
карусели.
- Мне тревожно, когда я о тебе думаю.
- И часто ты обо мне думаешь?
- Нет. - Она засмеялась. У нее были маленькие белые зубы и маленький
розовый язычок. - Только когда дурь лезет в голову. - Она сильно сжала его
руку. - Сколько времени прошло с тех пор - пять лет?
- Больше. Лет шесть или семь.
- Ой, как летит время. А ты неисправим.
- Как это понимать? - Я видела, как ты разговаривал с юной красоткой.
Что-то она все возле тебя околачивается.
- Она журналистка.
- Нынче все женщины опасны, - вздохнула Натали. - Даже журналистки.
- Это было бы неприлично, - возразил он. Поддразнивание Натали вызывало
у него чувство неловкости. - Она же мне в дочери годится. Ну, а ты как?
Где твой муж?
- Пока что он не муж. Все пытаюсь его оседлать.
- Ты же сказала в тот вечер, что выходишь замуж.
- Пока он не наденет мне обручальное кольцо, до тех пор не поверю. И
тогда уж мне не надо будет вставать в пять утра, чтобы сделать прическу и
привести в порядок лицо. Не надо будет выслушивать брань чересчур горячих
режиссеров. Не надо любезничать с продюсерами.
- Я ведь тоже был продюсером, и ты любезничала со мной.
- Не потому, что ты был продюсером, милый. - Она снова сжала ему руку.
- Ну, ладно. Где же все-таки твой нареченный? Если бы я собирался на
тебе жениться, то не пустил бы тебя одну в такое место в самый канун
свадьбы.
- Но ведь ты и не собираешься на мне жениться, правда? - впервые за
этот вечер она заговорила серьезно.
- Кажется, нет, - ответил он.
- Вот так же и другие. - Она вздохнула. - Ну что ж, повеселилась
Натали. Пришло время стать паинькой. А может, согрешить напоследок,
махнуть куда-нибудь, а? Может, та комната в Болье, с видом на море, сейчас
не занята?
- Никогда еще не был в Болье, - сказал Крейг.
Лицо его было бесстрастно.
- Какое совпадение. И я не была. Да и стоит ли туда ехать. Завтра он
приезжает.
- Кто приезжает?
- Мой нареченный. Филип. Он хотел ехать вместе со мной, но в последнюю
минуту пришлось задержаться в Нью-Йорке.
- Так он американец?
- Говорят, что из американцев получаются хорошие мужья.
- Вот уж не знаю, - сказал Крейг. - А чем он занимается?
- Зарабатывает деньги. Разве это не очаровательно?
- Очаровательно. Каким способом он зарабатывает деньги?
- Производит товары.
- Сколько ему лет?
Натали задумалась и высунула кончик языка. Он вспомнил эту ужимку.
- Только не ври, - предупредил он.
Она засмеялась.
- Ты проницательный. Как всегда. Скажем так: он старше тебя.
- На сколько?
- Значительно старше. - Она говорила тихо. - О тебе он ничего не знает.
- Надеюсь, что не знает. Объявлений в газетах мы, кажется, не давали. -
Они действительно держали свою связь в тайне. В то время у нее был
официальный любовник, который частично содержал ее, а Крейг старался
избегать сцен ревности со стороны своей жены. - А что, если он про меня
узнает? Или он думает, что женится на девственнице?
- Ну, это вряд ли. - На лице ее появилась грустная улыбка. - Но он не
знает всего. - Она надула губы, как капризная девочка. Даже половины не
знает. Даже четверти.
- А кто знает все?
- Надеюсь никто, - ответила она.
- Скажи мне ради статистики: сколько их в соседней комнате?
Натали поморщилась.
- Пятеро. Устроит?
- Он улыбнулся и покачал головой.
- Ну, тогда шестеро, - сказала она. - А что ты хочешь? Твоя маленькая
Натали достаточно пожила в этом мире. Работать в кино - это все равно что
годами торчать на каком-нибудь острове в компании все тех же отверженных.
Женщине приходится приспосабливаться. Да и мужчинам тоже, мой друг. - Она
прикоснулась кончиками пальцев к его губам.
- Nolo contendere [не стану оспаривать (лат.)], - сказал Крейг.
Натали засмеялась, сверкнув маленькими белыми зубами.
- Удивительно, правда? Я никогда не врала тебе.
- А своему нареченному - будешь?
Она опять засмеялась.
- Ему-то я вряд ли буду говорить правду. - И серьезно добавила: - Он
солидный гражданин. Очень консервативный. Баптист из Техаса. Такой
пуританин, что даже ни разу еще не переспал со мной.
- О Господи, - сказал Крейг.
- Именно: о Господи. Когда он приедет сюда, мне придется делать вид,
что мы с тобой почти не знакомы. Не удивляйся, если я при встрече буду
называть тебя мистер Крейг. Если он узнает, что я из тех женщин, что
проводят время с женатыми мужчинами, то не представляю, что он сделает.
- А что он может сделать в худшем случае?
- Может не жениться на мне. Будь осторожен, ладно, Джесс? - В голосе ее
прозвучали умоляющие нотки - раньше он их никогда не слышал. Он вдруг
подумал, что ей, наверное, уже за сорок.
- Если он что-нибудь и узнает, то, во всяком случае, не от меня, -
сказал Крейг. - Но советую тебе поскорее увезти его из Канна.
- Он пробудет здесь всего несколько дней. Потом мы полетим в Венецию.
- Мы с тобой вдвоем были когда-нибудь в Венеции?
- А ты не помнишь?
- Нет.
- Значит, мы не были в Венеции. - Она подняла голову и улыбнулась.
Мужчина, с которым она разговаривала в гостиной, стоял с двумя бокалами в
руках в дверях библиотеки.
- Ах, вот вы где, - сказал он. - А я-то вас искал, искал.
Крейг встал, Натали нехотя представила их друг другу. Имя мужчины не
было знакомо Крейгу. Маленькое, озабоченное, не застревающее в памяти
лицо. Наверно, из отдела проката какой-нибудь крупной кинокомпании", -
решил про себя Крейг. Мужчина отдал Натали бокал и с важностью пожал
Крейгу руку.
- Ну что ж, друзья, - сказал Крейг, - я вас, пожалуй, оставлю. Глядя на
вас, я вспомнил, что тоже хочу выпить. - Он дружески коснулся плеча
Натали, вышел из библиотеки и направился к бару, стараясь не попасться на
глаза Йену Уодли.
В столовой, где была приготовлена выпивка, Крейг мельком увидел Гейл
Маккиннон и Рейнолдса, дожидавшихся, когда их обслужат.
Мэррей Слоун - круглолицый, энергичный - стоял у стола и наблюдал за
гостями. Он добродушно улыбался, но глаза его походили на маленькие темные
компьютеры.
- Привет, Джесс, - сказал он. - Присоединяйтесь к прессе, пейте на
дармовщинку.
- Здравствуйте, Мэррей. - Крейг попросил шампанского.
- Не по вас публика-то, Джесс? - Слоун неторопливо жевал взятый с
подноса сандвич с огурцом.
- Трудно даже сказать, что это такое. То ли вавилонское столпотворение,
то ли Ноев ковчег, а может, сборище мафии или бал в женской гимназии.
- Я скажу вам, что это такое, - сказал Слоун. - Это бал в Версале при
дворе Людовика Шестнадцатого тринадцатого июля тысяча семьсот восемьдесят
девятого года, в ночь перед штурмом Бастилии.
Крейг засмеялся.
- Смейтесь, смейтесь. Но попомните мои слова. Вы видели фильм "Лед",
что показывали в режиссерском зале?
- Да, - ответил Крейг. Эту картину снимала группа молодых
революционеров, снимала всерьез, а речь там шла о вооруженном восстании;
которое должно произойти в ближайшем будущем в Нью-Йорке. Ужасающие сцены
кастрации, убийства представителей власти, уличные драки, бомбежки. Все
эпизоды сняты в стиле cinema verite [киноправда (франц.) - течение во
французском кино, возникшее в конце 50-х годов под влиянием идей
Д.Вертова], что всегда производит сильное впечатление.
- И что вы о нем думаете? - с вызовом спросил Слоун.
- Самому-то мне трудно судить. Не знаю, несколько это соответствует
истине. Ребята такого сорта мне незнакомы. Допускаю, что это - всего лишь
плод их фантазии.
- Нет, это не пустая фантазия. Именно так и случится в Америке. Скоро.
- Слоун показал рукой на толпу гостей. - А все эти жирные коты окажутся в
повозках для осужденных на казнь.
- А где вы окажетесь, Мэррей?
- Тоже на свалке, - угрюмо сказал Слоун. - Для этих ребят мы все на
одно лицо.
К бару подошел Уолтер Клейн.
- Привет, друзья. Ну как, довольны вечером?
Крейг промолчал, предоставив Слоуну ответить на этот вопрос.
- Очень приятный вечер, - вежливо, как подобает гостю, сказал Слоун.
- А вы, Джесс?
- Огромное получаю удовольствие.
- Да, вечерок неплохой, - самодовольно сказал Клейн. - Удачное
сочетание красоты, таланта и шулерства. - Он засмеялся. - Взгляните вон на
тех двоих. - Он показал на Хеннесси и Томаса, оживленно разговаривавших у
камина. - Видите, как увлеклись, никого не замечают вокруг. Оба - мои
клиенты.
- Ну разумеется, - кивнул Крейг и взял у официанта бокал с шампанским.
- Пойдите поболтайте с этими гениями, - предложил Клейн. Его неизменным
правилом было знакомить друг с другом всех и каждого. Он и своих
помощников учил не пренебрегать никакими знакомствами. - И вы, Мэррей.
- Нет, я останусь на своем посту, - сказал Слоун. - У бара.
- Вы не хотите познакомиться с ними? - удивился Клейн.
- Нет. Я собираюсь критиковать их фильмы и не хочу подпадать под
влияние ложного чувства дружбы.
- Разве вы уже видели их фильмы?
- Нет, - ответил Слоун, - но я знаю их манеру.
- Подумать только, какой честный человек! - насмешливо воскликнул
Клейн. - Пошли, Джесс. - Он взял Крейга под руку и повел к камину.
Крейг пожал руку Хеннесси и извинился перед Томасом за то, что не
позвонил ему. Томас был худой, кроткий на вид человек, известный своей
требовательностью и упорством на съемочной площадке.
- Что вы тут обсуждаете? - спросил Клейн. - Сравниваете свои доходы?
- Льем слезы друг другу в пиво, - сказал Хеннесси.
- По какому поводу?
- По поводу коррупции в низших слоях общества, - сказал Хеннесси. - И
по поводу того, как трудно оставаться честным в нечестном мире.
- Хеннесси еще новичок в этом деле, - сказал Томас. - Никак не может
смириться с тем, что ему пришлось давать взятки шерифу и его помощнику,
когда он вел съемки в каком-то техасском городишке.
- Я не против того, чтобы отблагодарить человека, - возразил Хеннесси.
- Я только хочу, чтобы соблюдались хоть какие-то приличия. Хотя бы для
порядка признали, что нехорошо подкупать представителей власти. А ведь они
что: расселись у меня в номере, пьют мое виски и заявляют: "Каждому по три
тысячи, иначе не трудись и камеру открывать". - Он печально покачал
головой. - И никаких там подходов, что, мол, такая большая и богатая
компания, как твоя, могла бы сделать небольшое пожертвование в Фонд помощи
полицейским и т.д. Куда там. Выкладывай, мистер, денежки, и все тут. Легко
ли парню, бывшему когда-то первым учеником в воскресной школе, отдавать
шесть тысяч долларов наличными двум полицейским, которые пришли к нему в
номер мотеля, а потом проводить эту сумму по статье побочных расходов?
- Вы еще дешево отделались, - сказал Клейн. Он был практичный человек.
- Так что не жалуйтесь.
- А потом, - продолжал Хеннесси, - у них еще хватило нахальства
арестовать главного героя за курение марихуаны. Ушло еще две тысячи
долларов на то, чтобы освободить его. Верно сказал вице-президент, что
нашей стране нужны закон и порядок.
- Не забывайте, что сейчас вы во Франции, - сказал Клейн.
- Что ж, что во Франции. Я работаю в кино, а это главное. Меня бесит,
когда я подумаю, какую уйму денег надо потратить, прежде чем увидишь на
экране свой фильм.
- Как нажито, так и прожито, - сказал Клейн. Легко говорить так
человеку, который только что получил чек на три с половиной миллиона
долларов.
- С осени я буду руководить семинаром по искусству кино в
Калифорнийском университете, - сказал Хеннесси. Слово "кино" он произнес
насмешливым тоном. - Все, что я здесь сказал, войдет в мою первую лекцию.
Слушайте, Крейг, не хотите ли выступить в качестве моего гостя на семинаре
и рассказать ребятам о том, что происходит в восхитительном мире
целлулоида?
- Я могу отпугнуть их от кино на всю жизнь, - сказал Крейг.
- Вот и отлично, - улыбнулся Хеннесси. - По крайней мере поменьше будет
конкурентов. Но я серьезно говорю. Вам действительно есть о чем
рассказать.
- Если будет время и если я буду в Штатах...
- Где я вас найду?
- Через меня, - быстро вмешался Клейн. - Мы уже разговаривали с Джессом
о том, что он, возможно, скоро вернется в кинематограф, и тогда я буду
знать, где найти его.
"А Клейн, пожалуй, не очень-то врет, - подумал Крейг. - Он просто
ускоряет события для своей и, может быть, моей выгоды".
Оба режиссера бросили на Крейга пытливый взгляд. Томас спросил:
- Что-нибудь конкретное, Джесс? Или вы не хотите сказать?
- Предпочел бы пока не говорить. Да и реального ничего еще нет. -
"Только мечта, как у Мэрфи", - подумал он.
В дверях произошло небольшое замешательство, и в гостиную вошли Фрэнк
Гарленд с женой и еще какая-то супружеская пара. Гарленд снимался в
главной роли в одном из первых фильмов Крейга. Несколькими годами старше
Крейга, но выглядит молодо - лет на тридцать пять, не больше. Темные
волосы, высокий рост, атлетическое сложение, красивое волевое лицо.
Отличный актер и предприимчивый деловой человек, он основал собственную
компанию, которая выпускает не только его фильмы, но и чужие. Пышущий
здоровьем, веселый, открытый человек и муж хорошенькой жены, с которой
живет уже больше двадцати лет. В фильме Крейга он был великолепен.
Когда-то они дружили, но сегодня Крейгу не хотелось с ним встречаться -
неприятны ему были и это удивительное здоровье, и это здравомыслие, и
постоянное везение, и неподдельная, щедрая доброта.
- Я вас покидаю, друзья, - сказал он Клейну и режиссерам. - Пойду
подышу свежим воздухом. - Он вышел в патио и направился по мокрой лужайке
к освещенному плавательному бассейну. Оркестр играл "В ясный день".
Крейг посмотрел на прозрачную воду. Бассейн подогревали, и над водой
стлался легкий туман. Оргии в плавательном бассейне, вспомнил он слова
англичанки. Не сегодня, Николь.
- Привет, Джесс, - услышал он чей-то голос. Крейг обернулся. Из тени
кустов, с другого конца бассейна, к нему направлялся какой-то человек.
Когда человек подошел ближе, Крейг узнал его. Это был Сидней Грин. Крейгу
пришло в голову, что Грин ищет уединения в этом холодном мокром саду по
той же причине, что и он. Проигравшие, пожалуйте вон. Скоро и Йен Уодли
сюда явится.
- Здравствуй, Сид. Что ты тут делаешь?
- Душновато там стало для моих сосудов. - Голос у Грина был печальный,
тихий - голос человека, привыкшего к тому, что его постоянно третируют. -
Вышел вот и помочился на дорогую зеленую лужайку Уолтера Клейна. Каждый
находит удовлетворение в том, что ему доступно. - Он тихо засмеялся и
попросил извиняющимся тоном: - Только не говори Уолту, ладно? Пусть не
подумает, что я неблагодарный. Он оказал мне честь, пригласив меня. Вместе
со всеми этими людьми. Солидная публика, много богачей. - Грин медленно
покачал головой, как бы подчеркивая свое уважение к могуществу тех, кто
собрался в этот вечер у Уолта Клейна. - Знаешь, Джесс, среди них есть
люди, которым достаточно пальцем шевельнуть, и завтра же начнут снимать
любой фильм, даже если он обойдется в десять миллионов долларов. Выглядят
они так же, как я, может быть, даже хуже, носят такие же смокинги -
допускаю, что наши костюмы и шьет-то один и тот же портной, - но, господи,
какая между нами разница! Ну, а ты как, Джесс? О тебе тут разговоры ходят,
все гадают, зачем ты приехал. Говорят, у тебя сценарий готов и ты приехал
сюда заключать контракт.
- Пока еще нет ничего определенного, - сказал Крейг. С точки зрения
Мэрфи все уже достаточно определенно, но говорить об этом Грину не было
никакого расчета.
- Я видел, ты разговаривал с Дэвидом Тейчменом, - сказал Грин. - В свое
время он кое-что значил, верно?
- Безусловно.
- Конченый человек.
Крейг не любил этого выражения.
- А я не очень в этом уверен.
- Он не выпустит больше ни одной картины. - Грин произнес эти слова
тоном приговора.
- У него, Сид, могут быть планы, в которые он тебя не посвящал.
- Если думаешь сотрудничать с ним, то напрасно. Он умрет еще до конца
этого года.
- Что ты болтаешь? - резко спросил Крейг.
- Я думал, что все знают, - сказал Грин. - У него в мозгу опухоль. Его
мой двоюродный брат оперировал. Странно, что он вообще еще ходит.
- Бедный старик, - покачал головой Крейг. - А еще сказал, что парик
сделал его на двадцать лет моложе.
- Я не стал бы уж очень его жалеть. Он достаточно пожил, и неплохо. Дай
бог мне прожить такую жизнь, пусть даже и с опухолью напоследок. По
крайней мере все его хлопоты будут позади. А как ты, Джесс? - С мертвыми и
умирающими в арендованном саду Уолтера Клейна было покончено. -
Возвращаешься в кино?
- Все может быть.
- Когда окончательно решишь, не забудь про меня.
Ладно, Джесс?
- Конечно.
- Меня, как режиссера, недооценивают. Сильно недооценивают, - убежденно
заговорил Грин. - И не я один так считаю. Я там встретил одного журналиста
из "Кайе дю синема". Он познакомился со мной специально для того, чтобы
сказать, что, по его мнению, моя последняя картина, снятая для фирмы
"Колумбия", - шедевр. Тебе не довелось ее посмотреть?
- К сожалению, нет, - ответил Крейг. - Редко я стал ходить в кино.
- "Фанфара и барабаны", - сказал Грин. - Так она называлась. Ты уверен,
что не видел?
- Абсолютно.
- Если хочешь, я познакомлю тебя с этим парнем.
Ну, с тем, из "Кайе дю синема". Он очень неглуп. Большинство тех, кто
пришел сюда сегодня, вызывает у него только презрение. Презрение.
- Как-нибудь в другой раз, Сид. Сегодня я хочу пораньше уехать.
- Ну, тогда скажешь. У меня есть его адрес. Вот незадача, - с грустью
продолжал он. - А я-то думал, что этот год в Канне будет для меня
счастливым. У меня ведь уже было соглашение с "Апекс энд Истерн" на две
картины с правом выбора или замены. Это - одно из крупных, известных
объединений. Три месяца назад казалось, что фирма процветает. Я думал, что
у меня все в порядке. Снял новую квартиру в Шестнадцатом округе, и теперь
там делают boiserie [деревянные панели (франц.)]. Это обошлось мне в
пятнадцать тысяч долларов, которых я еще не заплатил. К тому же мы с женой
решили, что можем позволить себе второго ребенка, и в декабре она рожает.
И вдруг - все к черту. "Апекс энд Истерн" обанкротилась, и теперь я даже
апельсинового сока не могу выпить за завтраком. Если в течение ближайших
двух недель я не получу в Канне контракта, то считай, что Сиднею Грину
конец.
- Что-нибудь да подвернется, - сказал Крейг.
- Надеюсь. Очень надеюсь.
Когда Крейг уходил, Грин все еще понуро стоял у бассейна и глядел на
туман, поднимавшийся от подогретой зеленой воды. Входя в дом, Крейг думал:
что по крайней мере не должен пятнадцать тысяч долларов за boiserie, и моя
жена не беременна".
Весь остаток вечера он пил. Разговаривал со множеством людей, но к тому
времени, когда почувствовал, что пора возвращаться к себе в отель, уже
ничего не помнил. Помнил только, что хотел взять с собой Натапи Сорель, но
не нашел ее и что обещал Уолту Клейну показать свою рукопись, и тот
сказал, что утром пришлет за ней в отель одного из своих помощников.
Он стоял у бара и допивал свой последний бокал, когда увидел в дверях
гостиной запыхавшуюся Гейл Маккиннон в плаще, накинутом на плечи. Он не
заметил, когда она уходила. Она постояла немного, оглядывая комнату, и,
увидев Крейга, подошла к нему.
- Я так и думала, что вы еще здесь.
- Выпьем на сон грядущий. - Шампанское размягчило его.
- Мне нужна помощь, - сказала она. - Надо отвезти Джо Рейнолдса домой.
Он сильно расшибся. И пьяный, Упал с лестницы.
- С хорошим человеком этого бы не случилось, - весело сказал Крейг. -
Выпьем.
- Полицейский не дает ему сесть за руль, - сказала Гейл.
- Коварный. Коварная французская полиция. Ищейки закона. Выпьем за
благородную жандармерию Приморских Альп.
- Вы тоже пьяны? - резко спросила она.
- Не особенно. А вы? Почему вы сами не отвезете вашего критика домой?
- У меня нет водительских прав.
- В этом есть что-то антиамериканское. Смотрите не проговоритесь
какому-нибудь конгрессмену, если он вас спросит. Выпьем.
- Поехали, Джесс, - взмолилась она. Впервые - он обратил на это
внимание - она назвала его по имени. - Поздно уже. Одна я не справлюсь. Он
там весь в крови, орет и угрожает полицейскому, и, если мы не увезем его
сейчас, его заберут в участок. Я знаю, что надоела вам, но будьте же
милосердны. - Она огляделась кругом. Гостиная почти опустела. - И вечер
уже кончился. Ну пожалуйста, отвезите нас в Канн. Крейг осушил бокал и
улыбнулся.
- Так и быть, доставлю тело в сохранности. - Он церемонно взял ее под
руку и, перед тем как выйти в моросящую тьму, подвел к Уолтеру Клейну -
пожелать ему спокойной ночи.
Рейнолдс уже не кричал на полицейского. Он сидел на нижней ступеньке
каменной лестницы, с которой свалился, на лбу его зияла рваная рана, и
один глаз начал опухать. Он прижимал к носу окровавленный платок. Когда
Гейл Маккиннон и Крейг подошли к нему, он бросил на них мутный взгляд и
хрипло выругался:
- Чертовы лягушатники! И все Уолтер Клейн с его головорезами.
- Все в порядке, мосье, - сказал Крейг по-французски полицейскому,
спокойно стоявшему возле Рейнолдса. - Я его друг. Я отвезу его домой.
- Ему нельзя садиться за руль, - сказал полицейский. - Это же очевидно,
что бы этот джентльмен ни говорил.
- Совершенно с вами согласен, - кивнул Крейг, стараясь держаться
подальше от полицейского. Он боялся, как бы тот не учуял его собственное
дыхание. - Ну, Джо... оп-ля! - Он подхватил Рейнолдса под мышки и поднял
на ноги. Рейнолдс отнял от носа платок, и на брюки Крейгу брызнула кровь.
От Рейнолдса пахло так, словно его несколько дней одетого вымачивали в
виски.
С помощью Гейл он погрузил Рейнолдса за заднее сиденье своей машины,
где тот сразу же и уснул. Крейг с преувеличенной осторожностью, чтобы не
вызвать подозрений у наблюдавшего за ним полицейского, вывел машину с
места стоянки и поехал под мокрыми от дождя деревьями.
Всю дорогу до Канна они молчали, слышен был лишь булькающий храп
Рейнолдса. Крейг сосредоточенно смотрел вперед и ехал медленно, стараясь
не потерять из виду обочину, - на поворотах дорога блестела в свете фар.
Ему было стыдно, что он выпил так много в этот вечер, и он пообещал себе в
будущем не пить вовсе, если будет заранее знать, что придется вести
машину.
Когда они достигли предместий Канна, Гейл назвала Крейгу гостиницу
Рейнолдса - примерно в шести кварталах от "Карлтона", подальше от моря, за
железной дорогой. Когда они туда приехали, проснувшийся Рейнолдс хрипло
сказал:
- Благодарю вас обоих. Не трудитесь меня провожать. Я в полном порядке.
Доброй ночи.
Они смотрели, как он, держась очень прямо, неуклюже идет на негнущихся
ногах в темный подъезд гостиницы.
- Он-то сегодня уже набрался, - сказал Крейг, - я же не прочь бы выпить
еще.
- Я тоже, - сказала Гейл Маккиннон.
- Разве вы живете не здесь?
- Нет.
Он почувствовал странное облегчение.
Все бары, мимо которых они проезжали, были закрыты. Он и не представлял
себе, что уже так поздно. Да и хорошо, что закрыты: что бы подумали ночные
посетители бара, увидев их, вымазанных в крови Рейнолдса?
Крейг остановил машину перед "Карлтоном". Мотор продолжал работать.
- У меня дома найдется бутылка виски, - сказал он. - Хотите подняться?
- Да, благодарю вас.
Он отвел машину на стоянку, и они вошли в отель. К счастью, в холле
никого не было. Портье, у которого Крейг взял ключ от своего номера, был с
детства приучен не менять выражения лица, что бы ни происходило в холле.
Поднявшись в номер, Гейл Маккиннон сняла плащ и прошла в ванную, Крейг
же стал разливать в стаканы виски и содовую. В ванной уютно, по-домашнему,
шумела вода, напоминая о присутствии второго человека, рассеивая чувство
одиночества.
В гостиную она вернулась причесанной, лицо ее было свежим и чистым,
словно и не случалось в эту ночь никаких происшествий. Они подняли стаканы
и выпили. В отеле стояла тишина, город спал. Они сидели друг против друга
в больших креслах, обитых парчой.
- Вот вам урок: не ездите с пьяницами, - сказал он. - Если бы его не
угораздило свалиться с лестницы, то вы, возможно, висели бы сейчас
где-нибудь на дереве.
- Вероятно. - Она поежилась. - Причуды машинного века.
- Вы могли бы попросить меня отвезти вас домой еще до того, как он
упал. - Крейг забыл, что и сам был пьян не меньше Рейнолдса.
- Я решила было ни о чем вас больше не просить.
- Ясно.
- Ух, как он вас ругал и вдруг нырнул вниз головой. - Девушка
засмеялась.
- И все из-за какой-то ничтожной колкости, брошенной восемь лет назад?
- Крейг покачал головой, удивляясь злопамятности людей.
- Из-за нее и многого другого.
- Например?
- Однажды вы отбили у него в Голливуде девушку.
- Я? Ну, если и отбил, то не нарочно.
- Это еще хуже. С точки зрения таких, как Рейнолдс. Он ударил ее, и она
назло ему стала рассказывать, какой вы замечательный человек и что
говорили ей о вас другие женщины. Какой вы умный, чуткий и как с вами
весело. Как же после этого ему к вам относиться? Тем более что вы были
знаменитость, а он - прыщавый мальчишка, совсем еще новичок.
- Ну, теперь-то он станет относиться ко мне лучше.
- Может быть, чуть лучше. Но не совсем. Он сообщил мне о вас много
сведений, которые я ...
