Кобо Абэ. Чужое лицо
страница №3
... за город, были переполнены, те же, что шли к центру,- пока сравнительно пустые. И все же для меня было мучением через столько
месяцев снова оказаться в толпе. Мне бы надо быть готовым ко всему, но я тем
не менее стоял у двери, глядя наружу, не в силах заставить себя оглянуться и
посмотреть, что делается в вагоне, и понимая, как комично я выгляжу,
спрятавшись по уши в поднятый воротник пальто - хотя отопление работало так,
что нечем было дышать, - не в силах шевельнуться, как насекомое,
прикинувшееся мертвым. Как же смогу я тогда обратиться к незнакомому
человеку? Каждый раз, когда вагон останавливался, я, вцепившись в ручку
двери, должен был буквально бороться с малодушным желанием возвратиться
домой.
В конце концов, чего мне бояться? Никто ни в чем меня не обвиняет, но
все равно я весь сжался от стыда, точно и в самом деле совершил
преступление. Если выражение лица столь незаменимо для идентификации
личности, то можно ли утверждать, что немыслимо установить личность
человека, только услышав его голос по телефону? Можно ли сказать, что в
темноте все люди боятся, подозревают друг друга, враждуют между собой?
Чепуха. В конце концов, такая штука, как лицо, имеет глаза, рот, нос, уши,
и, если функционируют они нормально, это больше чем достаточно! Лицо служит
не для того, чтобы демонстрировать его окружающим, а только для самого себя!
(Нечего принимать это близко к сердцу... Так брюзгливо оправдывалось мое
второе "я"... Стеснялся я только без нужды нагонять на посторонних людей
страх, показывая им лицо, лишенное выражения...) Но по правде говоря, только
ли в этом было дело? Темные очки, изготовленные по специальному заказу, были
темнее обычных, и можно было совершенно не беспокоиться, что кто-нибудь
почувствует на себе мой взгляд. И все же...
Поезд повернул, и та сторона вагона, где я стоял, оказалась обращенной
к западу, в стекле двери отразилась семья с ребенком, позади меня. Мальчик
лет пяти, который сидел между молодыми родителями, горячо что-то
обсуждавшими, показывая пальцами на висевшую в вагоне рекламу (я потом
прочитал: рекламировалась продажа ванн в рассрочку), округлившимися глазами
неотрывно смотрел на меня из-под темно-синей матросской шапочки. Удивление,
тревога, страх, неуверенность, понимание, недоверие, зачарованность и,
наконец, все оттенки любопытства собрались в его глазах. Он был точно в
трансе. Я начал терять самообладание. И родители тоже хороши - сидят и не
пытаются даже одернуть его. Я резко повернул к ребенку лицо, и он, как я и
ожидал, в страхе прижался к матери, а та, оттолкнув его локтем, начала
бранить.
...А что, если бы я молча встал перед этими родителями и ребенком, с
презрением глядя на их замешательство, снял очки, сбросил повязку и начал
разматывать бинты? Замешательство перешло бы в растерянность, а потом в
ужас. Но я, не обращая на них внимания, продолжал бы разматывать. Чтобы
усилить эффект, последние витки я сорвал бы разом. Взял бы за верхний край
бинта и рванул вниз. Но лицо, которое они увидят, будет совсем иным, нежели
мое прежнее лицо. Нет, оно будет отличаться не только от моего лица - оно
будет отличаться вообще от человеческих лиц. Мертвенно-белое, как воск,
сквозь который просвечивает бронза или золото. Но они не смогут позволить
себе дальнейших уточнений. Не успеют они сообразить, кто перед ними, бог или
черт, как все трое превратятся в камни, слитки свинца, а может быть, просто
в насекомых. А за ними последуют и другие пассажиры, присутствовавшие при
этом...
Неожиданный шум в вагоне заставил меня очнуться. Поезд подошел к нужной
мне станции. Я выскочил на платформу, будто за мной гнались. Опустошающая
усталость охватила меня. В конце платформы стояла скамейка. Как только я сел
на нее, вся она оказалась в моем распоряжении: или меня избегали, или просто
не хотели сидеть с кем-то рядом. Задумчиво глядя на беспорядочный поток
пассажиров, я чувствовал, что вот-вот разрыдаюсь от переполнявшего меня
отчаяния.
Видимо, я слишком радужно рисовал себе положение. Найдется ли в этой
бессердечной и капризной толпе добрая душа, которая согласится продать мне
свое лицо? Едва ли. Даже если я и выберу какого-то человека и позову его,
вся эта толпа на платформе злобно воззрится на меня. Огромные часы под
навесом платформы... общее время для всех людей... что же это, однако, такое
- равнодушие тех, кто обладает лицом? Неужели обладание лицом имеет столь
решающее значение? Можно ли сказать, что быть видимым - это цена, которую
платишь за право видеть?.. Нет, хуже всего то, что моя судьба слишком
необычна, слишком индивидуальна. В отличие от голода, безответной любви,
безработицы, болезни, банкротства, стихийного бедствия, разоблаченного
преступления в моем горе не было того, что позволило бы разделить его с
другими. Мое несчастье навсегда останется только моим, и я ни с кем не смогу
им поделиться. Поэтому кто угодно может без тени угрызения совести
игнорировать меня. А мне не позволено даже протестовать.
...Не тогда ли я начал превращаться в чудовище? И разве не душа
чудовища, цепляясь острыми когтями, взбиралась вверх по моему позвоночнику,
от чего тело покрывалось холодными мурашками, будто от звука электрической
пилы? Несомненно. Именно тогда я стал превращаться в чудовище. Карлейль,
кажется, сказал: сутана делает священника, мундир делает солдата. Может
быть, лицо чудовища создает сердце чудовища. Лицо чудовища обрекает на
одиночество, а это одиночество создает душу чудовища. И стоит температуре
моего ледяного одиночества чуть понизиться, как все узлы, связывающие меня с
обществом, с треском разорвутся, и я превращусь в чудовище, которому
безразличен, внешний вид. Если мне суждено превратиться в чудовище, то
какого рода чудовищем я стану, что я натворю? Не узнаешь, пока не станешь
им. Но одна мысль об этом была так страшна, что хотелось выть.
Заметки на полях. Интересен роман, в котором описано чудовище
Франкенштейна. Когда чудовище бьет тарелки, это обычно относят за
счет инстинкта разрушения, которым оно наделено. Здесь же наоборот
- объяснение находят в хрупкости тарелок. Осознавая себя
чудовищем, оно хотело одного - похоронить себя в одиночестве, и
только хрупкость жертв без конца превращала его в убийцу, вот в
чем дело. Значит, пока в этом мире существует то, над чем можно
совершить насилие - что можно разломать, разорвать, сжечь, чему
можно пустить кровь, что можно задушить, - чудовищу лишь остается
без конца совершать насилия. В поведении чудовища, в общем, не
содержалось ничего нового. Само чудовище не что иное, как
изобретение своих жертв...
Нет, изо рта моего не вырвалось ни звука, но, думаю, к тому моменту я
уже безмолвно выл. Помогите! Не смотрите на меня так! Если вы и дальше
будете так на меня смотреть, я ведь и вправду превращусь в чудовище!..
Наконец я не выдержал и, как зверь, ищущий спасения в норе, продираясь
сквозь чащу людей, в отчаянии устремился в ближайший кинотеатр - туда, где
продают темноту, единственное место, где может укрыться чудовище.
Какой шел фильм, не помню. Я забился в самый угол балкона и плотно
укутался, точно в шарф, в искусственную темноту. Постепенно начал
успокаиваться, как крот, нашедший наконец свою нору. Кинотеатр был похож на
длинный бесконечный туннель. Кресло казалось мне бешено мчащимся экипажем.
Разрывая темноту, я неудержимо несусь вперед. Я лечу с такой скоростью, что
никакие люди не могут догнать меня. Я обгоняю их, и они застывают
марионетками. Я буду первым в мире Вечной Ночи. Я провозглашу себя
императором страны, где нет ничего, кроме света звезд, светлячков и росы...
Точно украдкой смакуя сладкий плод, я упивался мечтами, похожими на детские
каракули. И не надо смеяться надо мной из-за того, что темноты-то этой был
всего лишь маленький клочок. Ведь если мыслить космическими масштабами, то
тьма - важнейшая субстанция, занимающая большую часть Вселенной...
Вдруг в креслах передо мной началась какая-то неестественная возня. Из
темноты послышался приглушенный смех женщины. "Ш-ш", - оборвал ее мужчина, и
движение прекратилось. Зрителей было мало, произошло это в тот момент, когда
музыка всей мощью, на какую только была способна, потрясала зал, и поэтому
никто, кроме меня, наверно, не обратил на них внимания. Хотя это касалось не
меня, я вздохнул с облегчением. И все же продолжал пристально смотреть в ту
сторону, не в силах оторвать глаз. Экран посветлел, и отчетливо всплыли
силуэты двух человек. Женщина высвободила из-под воротника белого лохматого
пальто подстриженные, как у девочки, волосы; к ее плечу, чуть опущенная
вниз, прижималась голова мужчины. Причем оба они были укутаны до половины в
его черное пальто. Что происходило под ним?
Особенно бросалась в глаза белая шея женщины. Этот белый клочок во
тьме, казалось, то тонул, то снова всплывал в воротнике такого же белого
пальто, мои глаза никак не находили фокус, и в них все мелькало. А вот что
делал мужчина, было совсем неясно. Положение его головы такое, будто он
что-то рассматривает на груди у женщины... Я впился глазами в его правое
плечо - от напряжения даже слезы выступили. Но передо мной была картина,
написанная черной тушью на черной доске. И если мне казалось, что плечо
вздрагивает, то потому, что мне хотелось, чтобы так было, и если мне
казалось, что оно движется ритмично, то только потому, что я хотел этого. В
конце концов я сам увлекся собственным увлечением.
Неожиданно женщина громко рассмеялась. Я вздрогнул, будто меня ударили,
- мне почему-то представилось, что виновник этого внезапного смеха я. На
самом деле смеялась не она, а динамик за экраном. И будто вторя ей, на
экране тоже забурлило вожделение.
Весь экран крупным планом заполнила белая шея женщины. Она решительно
поворачивалась из стороны в сторону, точно выражая страдания и муку, а потом
постепенно поплыла вниз, и вместо нее на экране появились губы, похожие на
только что сваренные сосиски, и эти губы растянулись в какую-то
невообразимую улыбку, значительно превосходящую все установленные для нее
размеры. Потом ноздри, напоминавшие отверстие в резиновом шланге... за ними
веки, так плотно сжатые, что они совсем потерялись в морщинах... и, наконец,
смех, подобный хлопанью крыльев вспугнутых диких птиц.
Мне стало не по себе. Нужно ли, чтобы лицо демонстрировалось в таком
виде? Кино с самого начала было задумано как зрелище, мыслимое только в
темноте. И я думаю, что поскольку у тех, кто смотрит, нет лиц, то и тому, на
кого смотрят, лица не нужно...
Но, в жизни не найдется ни одного актера, который согласился бы стащить
с себя лицо, хотя одежду он готов стаскивать сколько угодно. Мало того, он
абсолютно убежден, что вся его игра сконцентрирована на лице. Разве это не
тот же обман: заманить зрителя темнотой и подстроить ему такую западню?..
Или вот, подглядывать стыдно, но можно ли сказать, что, если только
притворяться, что подглядываешь, тогда все в порядке? Укройте отвратительную
напыщенность, отбросьте ханжество! (Смешно, что подобное самоутверждение
исходит от калеки, лишенного лица? Но ведь лучше всех понимает, что такое
свет, не электрик, не художник, не фотограф, а слепой, потерявший зрение в
зрелом возрасте. Как в изобилии есть мудрость изобилия, так и в нищете есть
мудрость нищеты.)
Словно обращаясь за помощью, я снова посмотрел на ту пару. Сейчас оба
они сидели совсем тихо. В чем же дело? Может быть, и то кипящее вожделение
не более чем плод моей фантазии? Сквозь щели бинтов, точно черви, поползли
струйки липкого пота. И видно, не только из-за того, что в зале было слишком
жарко. Нечто едкое, как горчица, проникло в каждую пору, обжигая тело.
(Фальшью оказалась не темнота, а, как ни странно, мое собственное лицо.)
Если бы в эту секунду в зале неожиданно загорелся свет, то не кто иной, как
я, непрошенно вторгшийся сюда, был бы унижен и осмеян зрителями...
Собрав все свое мужество, я решился наконец выйти на улицу. Однако не
могу сказать, что поиски убежища оказались бесплодными. Я почувствовал, что
решимость моя гораздо сильнее, чем прежде, - другими словами, хоть в этом я
восстановил свою связь с людьми.
x x x
Приближался полдень. По привокзальной улице нескончаемо лился поток
людей, как всегда на бойком месте в выходной день. Я смешался с этим потоком
и под взглядами, липкими, как назойливые мухи, все же продолжал бесцельно
бродить примерно в течение часа. Считается, что хождение пешком имеет
определенный психологический эффект. Возьмем, например, воинскую часть на
марше. Колонна может двигаться в две или в четыре шеренги, и солдат
превращается лишь в двуногое существо, имеющее единственную цель - сохранять
строй. Думаю, одновременно с чувством мрачной опустошенности, потери лица и
сердца в этом ритме бесконечного марша заключается и бездушное успокоение.
Мало того, совсем не редки случаи, когда во время долгого марша люди даже
испытывают половое возбуждение.
Однако нельзя же до бесконечности отгонять мух. Скорее я должен
превратиться во всевидящий мушиный глаз и жадно летать в людской толпе. Я
должен найти в ней какого-то человека, который захочет продать мне
поверхность кожного покрова. Пол - мужской... Обладатель гладкой кожи, по
возможности без характерных признаков... Поскольку потом она будет
растягиваться и сжиматься, черты лица и размеры безразличны... Возраст - от
тридцати до сорока... Правда, у сорокалетнего мужчины, который согласится на
мое предложение ради денег, кожа может оказаться со множеством шрамов и
непригодна для меня, поэтому речь фактически шла о тридцатилетнем...
Я попытался взять себя в руки, но и это усилие, вспыхнув, как
перегорающая электрическая лампочка, погасло - было очень трудно
поддерживать внутреннее напряжение. Да к тому же и люди, шедшие по улице,
хотя они и были между собой чужими, образовали прочную цепь, как
органическое соединение, без единого разрыва, куда можно было бы втиснуться.
И сможет ли одно лишь обладание избранным мной лицом послужить столь уж
прочной связью? Ведь даже одежде, которую они носили, была согласована,
точно пароль. Выпущенный в огромном количестве сегодняшний пароль, именуемый
модой. Не есть ли это отрицание формы и вместе с тем некий новый вид формы?
В том смысле, что изменения происходят беспрерывно, это, видимо, отрицание
формы, но в том смысле, что это отрицание осуществляется в массовом порядке,
оно представляется опять-таки облеченным в форму. Может быть, такова душа
сегодняшнего дня. И из-за этой души я стал еретиком. И хотя представление о
моде, созданное искусственным волокном, действительно поддерживалось моими
исследованиями, люди, думая, наверно, что человек, лишенный лица, лишен и
души, ни за что не допустят, чтобы я слился с ними. Я отдавал все силы тому,
чтобы продолжать идти.
Если бы я легкомысленно окликнул кого-нибудь из толпы, моя связь с
окружающими вмиг расползлась бы, как намокшая бумага седзи*. Меня, наверно,
окружили бы частоколом люди и стали без всякого снисхождения расспрашивать о
моей маске, такой нелепой. Я раз шесть прошел из конца в конец по
привокзальной улице и все это время беспрерывно получал подобное
предостережение. Нет, не потому, что я слишком много думал об этом. Хотя там
была невообразимая толчея, вокруг меня, точно это был зачумленный район,
всегда оставалось свободное пространство и ни разу никто не задел меня
плечом.
______________
* Седзи - раздвижные перегородки в японском доме, обтянутые бумагой.
Мне казалось, что я в тюрьме. В тюрьме, и тяжело давящие на тебя стены,
и стальные решетки - все превратилось в отполированное зеркало, и ты повсюду
находишь собственное отражение. То, что ты не можешь в любую минуту убежать
от самого себя, - вот в чем ужас заточения. Я тоже прочно упрятан в мешок
самого себя - как ни бейся, не вырвешься из него. Нетерпение превратилось в
раздражение, а раздражение вылилось в мрачную злобу. Но тут вдруг мне в
голову пришла мысль: а что, если зайти в ресторан в универмаге? Может быть,
потому, что у меня было время, а может быть, из-за того, что я проголодался.
Но эта мысль заключала в себе еще больший вызов. Интуиция человека,
загнанного в угол, наконец подсказала мне, где распорот мешок, в который
меня упрятали.
Люди ведь становятся одинокими, становятся разобщенными, становятся
беззащитными, обнаруживают свои слабости, становятся слезливо-просительными
главным образом в те минуты, когда спят, отправляют естественные надобности,
ну и когда поглощены едой. Кстати, "индивидуальное" меню составляет особую
гордость ресторанов в универмагах.
Помещение, куда я спустился на эскалаторе, было похоже на зал для
приемов. Ресторан, видимо, сразу же за ним. Я совсем уж было направился
туда, как вдруг прямо передо мной выплыло огромное объявление: "Выставка
масок Но". На секунду я замер и в растерянности чуть не повернул обратно.
"Конечно же, это должно было непременно случиться, - подумал я. - Но если я
убегу, надо мной будут смеяться еще больше". И хотя попасть в ресторан можно
было, не заходя на выставку, я все равно направился прямо в этот зал.
Поступил я так, может быть, потому, что был воодушевлен уже принятым
решением пойти в ресторан. Или, пожалуй, лучше назвать это пробой сил перед
тем, как бросить вызов. Осмотр масок Но человеком в маске - что ни говори,
сочетание необычное. Нужно собрать столько решимости, чтобы ее хватило
пройти сквозь огненное кольцо.
Но, к счастью, посетителей было так мало, что все мое напряжение
испарилось. Благодаря этому я невольно почувствовал умиротворенность и в
таком состоянии решил обойти выставку. Никаких особых надежд я на это не
возлагал. Между маской Но и той, которая была нужна мне, хотя называются они
одинаково - "маска", - слишком большая разница. Мне нужна была такая,
которая бы уничтожила препятствие в виде пиявок и восстановила тропинку,
связывающую меня с другими Людьми, а маска Но, наоборот, олицетворяет
стремление уничтожить все связи с жизнью. Прекрасным доказательством этого
может, кстати, служить ощутимая атмосфера тлена, царящая в зале.
Я не могу, конечно, не признать, что в маске Но содержится какая-то
совершенная красота. То, что мы называем красотой, может быть, и есть сила
чувства протеста, восстающего против разрушения. Трудность воспроизведения
может служить мерой совершенства искусства. Значит, если исходить из
невозможности массового производства, придется, несомненно, признать, что
тонкое листовое стекло - лучшая вещь в нашем мире. Но все равно самое
непостижимое - это то, что лежит за пределами всеобщего стремления искать
такое редкое совершенство. Потребность в маске, как подсказывает здравый
смысл, отражала желание людей, которых уже не удовлетворял облик живого
актера, увидеть нечто превосходящее его. В таком случае зачем нужно было
нарочно придавать ей сходство с удавленником?
Я неожиданно остановился у женской маски. Она висела на низкой
полукруглой перегородке, соединяющей две стены, - в том, как ее поместили,
был определенный замысел. Среди белых столбиков балюстрады на фоне черного
полотна эта маска, будто отвечая на мой взгляд, казалось, повернулась ко
мне. И широко, во все лицо улыбнулась, точно ждала меня...
Нет, это была, безусловно, галлюцинация. Двигалась не маска, а падавший
на нее свет. Позади балюстрады были запрятаны миниатюрные лампочки, они в
определенном порядке зажигались и гасли, создавая неповторимый эффект. Да,
ловко они это подстроили. И хоть я и понимал, что это подстроено, во мне все
еще продолжал звенеть испуг. И я без всякого сопротивления навсегда
отказался от привычного и наивного взгляда, что маски Но не имеют
выражения...
Маска не просто была тщательно продумана. Она отличалась от остальных и
блестящим выполнением.
Но это ее отличие было непонятным, невольно раздражало. Однако, когда я
еще раз обошел зал и возвратился к женской маске, она вдруг предстала передо
мной, точно в фокусе невидимой линзы, и я разгадал загадку. То, что я видел
перед собой, не было лицом. Оно лишь прикидывалось лицом, а на самом деле
было обыкновенным черепом, обтянутым тонкой пленкой. В других масках, масках
стариков, гораздо отчетливее проглядывали очертания черепа, но эта женская
маска, на первый взгляд казавшаяся такой округлой, если присмотреться,
больше всех остальных напоминала именно череп. Рельефно выделяющиеся кости
переносицы, лба, скул, подбородка были воспроизведены с такой точностью, что
на ум приходил анатомический атлас, и движение теней, следуя за
перемещающимся светом, превращалось в мимику. Непрозрачность клея,
напоминающая старый фарфор... сеть тонких трещин, покрывающая поверхность...
белизна и теплота сплавных бревен, лежащих на берегу под ветром и дождем...
или, может быть, маски Но ведут свое начало от черепов?
Однако совсем не все женские маски были такими. С течением веков они
превращались в обыкновенные, ничего не выражающие лица, похожие на очищенную
дыню. Может быть, потому, что неверно истолковали замысел первых создателей
масок и все внимание уделили самому процессу ее изготовления, забыли об
основных костях черепа и подчеркнули только отсутствие выражения.
Неожиданно я столкнулся со страшной гипотезой. Почему создатели первых
масок Но должны были попытаться преодолеть границы выражения и в конце
концов дойти до черепа? Конечно не просто чтобы стереть выражение. Уход от
повседневного выражения - это можно увидеть и в других масках. Если же
углублять поиски принципиальной разницы, то она, пожалуй, заключается в том,
что в отличие от обычных масок, в которых этот уход решен в позитивном
направлении, в масках Но он идет в негативном. Если хочешь придать выражение
- можно придать какое угодно, но все равно это будет ничего не содержащий,
пустой сосуд... Отражение в зеркале, которое может видоизменяться как угодно
в зависимости от того, кто смотрится в него.
Это не значит, конечно, что нужно возвращать к черепу мое лицо, на
котором роились пиявки. А не содержалось ли в универсальном методе создания
масок Но, когда лицо превращалось в пустой сосуд, основного принципа,
выражаемого через любое лицо, любое выражение, любую маску? Не лицо, которое
создаешь сам, а лицо, создаваемое другим... Не выражение, которое выбираешь
сам, а выражение, выбираемое другим... Да, это, пожалуй, верно... Чудовище
есть нечто сотворенное, а значит, и человека можно назвать творением...
Творец же, поскольку речь идет о письме, именуемом выражением, выступает не
как отправитель, а скорее как получатель.
Не объясняет ли это все мои затруднения с выбором типа лица, все мои
бесконечные блуждания?.. Сколько марок ни наклей на письмо, не имеющее
адреса, оно просто вернется обратно... Постой, есть, кажется, выход. Что,
если показать кому-нибудь используемый мною для справок альбом установленных
типов лица и попросить, чтобы выбрали... Но кому же, кому? Ну разве не ясно?
Конечно, тебе!.. Кроме тебя, никто не может быть получателем моих писем!
x x x
Сначала я скромно решил, что открытие мое совсем незначительно, но
постепенно окружающие меня волны света начали менять длину, сердце мое
затеплилось улыбкой, и, чтобы ее не задуло, я прикрыл ее ладонями и
осторожно, точно спускаясь с горки, вскинул зал.
Да, это совсем не маленькое открытие, если его удастся осуществить...
Возникнет, наверно, немало проблем с точки зрения формальностей...
разумеется, возникнет... но тем не менее в конце концов удастся все уладить.
Я решительно направился в ресторан. Без тени колебания я вторгся в столь
отличную от зала "Выставки масок Но" раскаленную атмосферу большого
ресторана, который в своем двухстраничном меню охватывает все без исключения
виды аппетита. Я сделал это не из-за какой-то безумной смелости. Наоборот.
Мелькнувшая надежда скорее сделала меня трусом. В своем стремлении как можно
быстрее установить связь между письмом и адресом я превратился в ребенка,
который пробегает темноту, заткнув уши.
И тут как раз передо мной, загораживая дорогу, вырос мужчина.
Невозмутимость, с которой он неторопливо - казалось, никогда не оторвется, -
рассматривал выставленные в витрине кушанья, как раз должна была быть
присуща человеку, которого я так упорно разыскивал. Убедившись, что возраст
мужчины как раз подходит и что на лице у него нет шрамов, я сразу же решил -
пусть будет он.
Мужчина, решившись наконец, купил в кассе талон на миску китайской
лапши, вслед за ним я взял талоны на кофе с бутербродом. С невинным
выражением лица, хотя какого лица - у меня же его не было, - я молча сел за
один столик с мужчиной, напротив него. Поскольку были и другие свободные
места, он явно выразил неудовольствие, но ничего не сказал. Молоденькая
официантка проколола наши талоны, принесла по стакану холодной воды и ушла.
Я снял повязку, зажал в зубах сигарету и, чувствуя, что человек смущен,
начал издалека:
- Простите, я вам помешал, наверно...
- Нет, нет, нисколько.
- А вон ребенок так уставился на меня, что совсем позабыл о своем
вожделенном мороженом. Чего доброго, он подумает, что вы мой приятель.
- Ну так пересядьте куда-нибудь!
- Да, это можно, конечно. Но прежде я бы хотел спросить вот о чем,
прямо, без обиняков... Вы не хотите получить десять тысяч иен? Если они вам
не нужны, я тут же перейду на другое, место.
На лице моего собеседника отразился такой живой интерес, что мне даже
стало жаль его; не мешкая, я начал тянуть сеть.
- Просьба не особенно обременительная. Риска никакого, много времени не
займет - и десять тысяч иен ваши. Ну как? Будете слушать или мне
пересесть?..
Мужчина облизывал кончиком языка желтые зубы, его нижнее веко нервно
подрагивало. По классификации Блана у него было чуть полноватое лицо с
центром, смещенным вниз. В общем, это был отвергнутый мной тип лица
человека, сосредоточенного на своем внутреннем мире и антагонистичного
внешнему. Но мне было важно лишь строение кожи, и поэтому само лицо не имело
существенного значения. В отношениях с людьми такого рода необходимо,
осуществляя нажим, внимательно следить за тем, чтобы не ранить их самолюбия.
Постскриптум. Всеми силами отвергая лицо как мерку для себя, в
отношении других я легко ею пользуюсь. Такой подход слишком произволен? Да,
произволен, но относиться так же к себе было бы слишком большой роскошью.
Самыми злобными критиками чаще всего становятся обездоленные.
- Но ведь... - Как бы давая понять, что мы можем договориться, если
даже он и не будет смотреть мне в лицо, он сидел, закинув руку за спинку
стула, неловко ерзая, и, казалось, внимательно смотрел в сторону выхода к
лифту на крышу, где детям раздавали в подарок воздушные шарики.
- Ну что ж, давайте обсудим...
- Вы меня успокоили. Хорошо бы нам уйти куда-нибудь. Очень уж здесь
официантки неприветливые. Но сначала я хочу договориться об одной вещи. Я не
спрашиваю у вас, чем вы занимаетесь, - не спрашивайте и вы.
- В конце концов, есть ли такое занятие, о котором стоило бы
спрашивать? Да к тому же, если я ничего не буду знать, то потом не придется
оправдываться перед другими.
- Когда мы все закончим, я хочу, чтобы вы забыли обо всем, будто мы
никогда не встречались.
- Хорошо. Судя по началу, не такой у нас разговор, чтобы о нем
захотелось вспоминать...
- Ну, как сказать! Вы и сейчас не решаетесь посмотреть мне прямо в
лицо. Разве одно это не доказывает, что вы заинтригованы? Вам не терпится
узнать, что у меня под бинтами.
- Чепуха.
- Что же тогда? Страх?
- Нет никакого страха.
- Тогда почему же вы меня так избегаете?
- Почему?.. Мне что, нужно по порядку ответить на все ваши вопросы? Это
тоже входит в десять тысяч иен?
- Не хотите - не отвечайте. Я знаю все ваши ответы наперед, даже и не
услышав их. Просто я думал хоть немного освободить вас от тяжести...
- Скажите же наконец, что я должен делать?
Мужчина с недовольным видом вынул из кармана пиджака смятую пачку
сигарет и, оттопырив нижнюю губу, стал ее расправлять. Но тут же худая щека,
на которой резко выступали мускулы рта, судорожно задергалась, как брюшко
насекомого. У него был вид затравленной жертвы. Но могло ли такое случиться?
Из опыта я знал, что, если имеешь дело с ребенком, он, подстегиваемый самой
невероятной фантазией, может впасть в панику, мой же собеседник вполне
зрелый человек. Коллеги отводили от меня глаза, болезненно ощущая свое
превосходство. Именно зная это, я с помощью приманки в десять тысяч иен
хотел выудить псевдоравенство. Не более...
- Итак, приступим к делу. - Я осторожно, но в то же время в намеренно
резких выражениях начал зондаж. - Так вот, я подумал, не уступите ли вы мне
свое лицо?..
Вместо ответа он мрачно взглянул на меня и с силой чиркнул спичкой.
Кончик спички обломался, и горящая головка полетела на стол. Он суетливо
погасил ее, щелчком скинул на пол и, досадливо хмыкнув, зажег новую. Как я и
ожидал. Все это продолжалось каких-то несколько секунд, но в эти мгновения
он весь сосредоточился, напрягся, чтобы проникнуть в смысл слов "уступить
лицо".
Объяснений могло быть сколько угодно. Начиная с таких широко известных,
как убийство, шантаж, афера, когда хотят изменить свой облик, и кончая уже
совершенно фантастическими случаями, когда действительно занимаются
куплей-продажей лиц... Да, догадаться совсем не легко. Если у него осталась
способность спокойно рассуждать, он должен сразу вспомнить десять тысяч иен
- это совершенно определенное условие. Сколько можно купить на десять тысяч
иен, известно. Не самое ли благоразумное, не мучая себя догадками, прямо
спросить, что я имею в виду? Не было никакого сомнения, что его подавили мои
бинты и он оказался в неуютном положении человека, которого мучат во сне
какой-то невероятной софистикой. В общем, я как будто не ошибся, решив пойти
в ресторан. И больше всего мне понравилось то, что он, точно наткнувшись на
проволочное заграждение, заинтересовался не столько тем, что было под
бинтами, сколько самими бинтами.
В какой-то миг - точно знаменитый фокусник взмахнул платком - во мне
произошло потрясающее превращение. Как из невидимой воздушной ямы внезапно
появляется летучая мышь, так и я стал вдруг насильником, готовым вонзить в
горло собеседника отточенные клыки.
- Да что там. Хоть я и говорю о лице, но, в общем-то, речь идет
всего-навсего о коже. Бинты хочу заменить...
Лицо мужчины затуманивалось все больше, казалось, он поглощен курением
- так старательно он складывал губы, - о нашем деле вроде бы совсем забыл.
Вначале, чтобы предупредить его возражения, я думал коротко рассказать о
действительном положении вещей, но сейчас в этом уже не было необходимости.
Под бинтами я непроизвольно выдавил никому не видимую горькую улыбку.
Выместить злобу - лучший способ сохранить здоровье.
- Нет, нет, не тревожьтесь. Я не собираюсь сдирать с вас кожу.
Единственное, что мне нужно, - это рисунок ее поверхности. Морщины, поры,
линии кожи... В общем, мне нужно, чтобы вы дали мне перенести на форму все,
что позволяет создать ощущение вещественности кожи.
- Ах, форма...
Мужчина облегченно вздохнул, напряжение растаяло, у него заходил кадык,
и он мелко закивал, но до конца его опасения все же не рассеялись. Было
ясно, что его беспокоит. Что я собираюсь натворить, надев на себя лицо,
точно такое же, как у него, - вот это не могло не волновать мужчину. Вместо
того чтобы тут же разрешить его сомнения, я все время, пока поглощал
принесенную еду, делал ему мелкие гадости, лишь утверждая его в сомнениях. К
нему персонально я ненависти не питал. Просто хотел, наверно, отомстить за
то, что мне приходится договариваться с ним о лице.
Конечно, если бы только меня не мучили эти пиявки, в бинтах тоже была
своя прелесть, и выбросить их было совсем не так легко. Я считаю, например,
что наиболее отчетливо истинный смысл лица выявляется тогда, когда оно в
бинтах - эффект маски. Маска - это злая игра, в которой то, чего ждешь от
лица, и то, что видишь, меняются местами. В общем, это можно считать одним
из способов укрыться от людей - стирая лицо, стирают и душу. Наверно, именно
поэтому в давние времена палачи, расстриги, инквизиторы, жрецы, священники
тайных орденов ну и, наконец, разбойники не могли обойтись без маски, она
была им совершенно необходима. Маска имела не только негативное назначение -
просто скрыть лицо, но, несомненно, и гораздо более позитивную цель - скрыв
облик человека, разорвать связь между лицом и сердцем, освободить его от
духовных уз, соединяющих с людьми. Возьмем более простой пример - сюда
вполне приложима психология франта, который любит щеголять в темных очках,
даже когда в них нет необходимости. Но ведь если освободить себя от всех
духовных уз и обрести безграничную свободу, то легко стать и безгранично
жестоким.
В сущности, мне уже приходилось задумываться над использованием бинтов
как маски. Да... Впервые это произошло еще до того случая с рисунком Клее. Я
с гордостью уподоблял себя человеку-невидимке, который видит всех, но сам
скрыт от других. Потом - когда я был на приеме у господина К.,
изготавливающего искусственные органы. К. всячески подчеркивал наркотический
характер маски и серьезно предупредил меня, что в конце концов я превращусь
в наркомана, не мыслящего жизни без бинтов. Можно, значит, считать, что
сейчас это произошло в третий раз... Прошло ведь уже больше полугода -
возможно ли, чтобы я топтался на одном и том же месте? Нет, есть все же
разница. Вначале было обыкновенное бахвальство, потом я получил
предупреждение от постороннего и, наконец, сейчас впервые по-настоящему
вкусил тайную прелесть быть человеком в маске. Моя мысль двигалась как будто
по спирали. Я, правда, в глубине души немного сомневался: в каком
направлении идет это движение - по спирали вверх или, наоборот, вниз?..
Итак, продолжая ощущать себя насильником, я выманил мужчину из
универмага, заплатил за номер в ближайшей гостинице и через два часа тем же
способом, каким я снял тогда слепок со своего обиталища пиявок, получил
отпечаток кожи лица этого человека. Глядя, как мужчина, закончив работу,
засунул в карман бумажку в десять тысяч иен и пошел, чуть ли не побежал к
выходу, я испытал противное чувство одиночества, точно все силы выскользнули
из моего тела. Если сделка с настоящим лицом бесплодна, такой же бесплодной
будет, пожалуй, и сделка с лицом, закрытым маской.
Постскриптум. Нет, это рассуждение неверно. Такое чувство
было, возможно, вызвано тем, что, по моим предположениям,
перемены, которые произойдут в моей душе, когда я закончу маску,
будут очень похожи на все случаи, когда надевают личину, чтобы
скрыться от людей... И неудивительно, что я испытывал тревогу,
ведь я удаляюсь от заветной цели - восстановить тропинку,
связывающую меня с людьми. Правда, в самой этой аналогии была
определенная непоследовательность. Считать маску, не являющуюся
моим собственным лицом, личиной - значит белое называть черным.
Если маска расширяет тропинку, то личина разрывает ее - они скорее
антиподы. Иначе я сам со своим стремлением убежать от маски-личины
и найти маску-лицо окажусь в идиотском положении.
И еще одно. Только что я подумал: маска нужна жертве, а
личина, наоборот, - насильнику. Верно?
БЕЛАЯ ТЕТРАДЬ
Ну вот я и сменил тетрадь, но в делах моих особых перемен не произошло.
Действительно, раньше, чем я смог начать новую страницу, прошло несколько
недель без всяких событий, точно я замер на мертвой точке. Несколько
невыразительных недель, без глаз, без носа, без рта, похожих на мою маску из
бинтов. Но кое-что все же произошло: я упустил возможность запатентовать
одну работу, что позволило бы мне хорошо заработать, и, кроме того, молодые
сотрудники лаборатории неожиданно подвергли меня серьезной критике по
вопросу ассигнований на этот год. Что касается патента, то работа была еще
очень далека от практического завершения и слишком специальная, и поэтому
задумываться над этим вопросом не стоило. А вот ассигнования... хотя они и
не были непосредственно связаны с моими планами, касающимися маски... но
дело есть дело, и я должен был все продумать как следует. Когда мои коллеги
заговорили об ассигнованиях, я понял, что они считают это определенным
тактическим ходом с моей стороны. Действительно, активно поддерживая желание
группы молодых сотрудников, я раньше согласился на организацию специального
сектора, но, когда дело дошло до ассигнований, получилось, что я отступился
от своих слов. Это не было, конечно, ни интригой, ни завистью, ни злым
умыслом, ни какими-либо другими, заранее продуманными маневрами, хотя они и
называли так мой поступок. Особо хвастаться мне нечем - просто я забыл об
этом. Если меня обвинят в недостаточно серьезном отношении к работе, мне
кажется, я должен покорно принять это обвинение. Прежде я почти не сознавал
этого, но после их слов как-то очень остро почувствовал, что с некоторых пор
начал терять интерес к работе. Хоть это и не особенно приятно признавать, но
не сказалось ли здесь влияние пиявок? Если оставить в стороне некоторые
угрызения совести, откровенно говоря, их протест подействовал на меня
освежающе. Ведь со мной обращались как с равным - не в пример тем деланным
улыбкам, с которыми встречали раньше калеку...
Но какое все-таки открытие сделал я на "Выставке масок Но", на которой,
как я писал в конце предыдущей тетради, мне, кажется, удалось окончательно
разрешить важнейший вопрос - выбор лица?
Писать об этом так грустно. Выражение лица - не потайная дверь, которую
скрывают от постороннего взора, а парадный вход, и поэтому его сознательно
так строят и так украшают, чтобы он услаждал глаз приходящего. Оно - письмо,
а совсем не рекламный листок, который посылают, не задумываясь над тем, кто
его получит, и поэтому не может существовать без адресата. Убедившись в
правильности своих выкладок, я тут же решил предоставить тебе право выбора и
таким образом с облегчением снял тяжесть со своих плеч. Теперь в мою игру
сразу заиграли двое.
В тот вечер - вечер цвета глины, когда мутный туман, точно грязная
вода, клубясь, поднялся вверх, на час раньше обычного затянул небо и свет
грязных фонарей, вызывающе делал то, что не подвластно ему, - подгонял
время... я, двигаясь в людской толпе, все густевшей по мере приближения к
вокзалу, снова сделал попытку войти в роль насильника, чтобы как-то
освободиться от невыносимого чувства одиночества, преследовавшего меня с
того момента, как я расстался с тем человеком. Но если не встретиться с
кем-то один на один, как это было в ресторане универмага, ничего, пожалуй,
не получится. Когда люди образовывают толпу, пусть даже и эту отвратительную
толчею воскресного вечера, их лица, как амебы, протягивая друг другу
ложноножки, создают цепь, и в ней нигде нет ни щелки, в которую можно было
бы втиснуться. Но все равно я уже не был так раздражен, как раньше, когда
выходил из дому. Я даже мог позволить себе признать, что сверкающее море
света, которое, разрывая туман, плыло, дышало, волновалось, действительно
великолепно. Может быть, потому, что теперь у меня был совершенно
определенный план. С таким трудом купленный слепок лица из альгината калия,
который я нес в портфеле под мышкой, был невыносимо тяжелым... но, правда,
уравновешивался тяжестью бинтов на моем лице, насквозь пропитавшихся
туманом... в общем, у меня был план, и я мог попытаться осуществить его.
Надежды на этот план, я думаю, и смягчили, пусть чуточку, мое сердце.
Да, так вот в тот вечер... мое сердце широко открылось тебе, будто
преграда перед ним исчезла. И это не было просто пассивной надеждой,
связанной со стремлением взвалить на тебя выбор... это не было простым
побуждением, связанным с тем, что подготовка закончилась и я подошел к
этапу, когда должна была вот-вот появиться маска... как бы это лучше
сказать... наивно, как ребенок, мягко, точно переступая босыми ногами по
траве, я сокращал и сокращал расстояние между нами.
Возможно, это спокойствие и уверенность, вызванные тем, что я получил
возможность заманить тебя в сообщники, пусть косвенные, для изготовления
маски - работы, требующей одиночества. Для меня, что ни говори, ты была
чужаком номер один. Нет, я употребляю эти слова не в отрицательном смысле.
Ты - первая, к кому я должен восстановить тропинку, ты та, чье имя я должен
написать на первом своем письме, вот в каком смысле назвал я тебя чужаком
номер один. (...В любом случае я просто не мог лишиться тебя. Потерять тебя
означало для меня потерять весь мир.)
x x x
Но в тот миг, как я столкнулся с тобой лицом к лицу, надежды мои
превратились в бесформенную кучу, точно вынутая из воды морская трава. Я бы
не хотел быть неправильно понятым. Я совсем не собираюсь придираться к тому,
как ты меня встретила. Я далек от этого - ты сочувствовала мне с
великодушием, превосходящим великодушие. Кроме того случая, когда не пустила
к себе под юбку. Во многом, несомненно, следовало винить и меня или, лучше
сказать, именно меня. Как писал поэт: всегда ли имеешь ты право на любовь
того, кого любишь?
В тот день ты встретила меня, как обычно, с ненавязчивой
предупредительностью или, вернее, с ненавязчивым состраданием. И наше
молчание тоже было обычным.
Сколько же времени прошло с тех пор, как между нами воцарилось
молчание, будто умолк сломанный музыкальный инструмент.
Наши ежедневные разговоры, обмен старыми новостями не прекратились, но
свелись к минимуму и приобрели чисто символический характер. Но я и не думаю
обвинять тебя в этом. Я прекрасно понимаю, что это была частица твоей
жалости. Сломанный инструмент всегда фальшивит. Пусть лучше молчит. Для меня
это было горькое молчание - для тебя, несомненно, во много раз горше.
Потому-то я и должен был как-то использовать этот случай, чтобы мы
поговорили еще раз - я так на это надеялся...
Но все равно, как было бы хорошо, если бы ты по крайней мере спросила,
куда я ходил. Ведь за последнее время это необычный случай, чтобы я в
воскресенье с раннего утра на целый день ушел из дому - а ты не выказала ни
малейшего удивления.
Ты быстро отрегулировала огонь в печке и сразу же возвратилась на
кухню, не успела принести горячую салфетку, как снова убежала посмотреть,
согрелась ли вода в ванне. Ты вроде бы и не оставляла меня, но и не
старалась быть ближе. Конечно, любая хозяйка ведет себя в своем доме так же,
как ты, но я хочу сказать вот о чем - о твоей слишком рассчитанной
уравновешенности в те минуты. Ты действительно была на редкость искусна.
Стремясь придать нашему молчанию естественность, ты с точностью электронных
весов отмеряла время.
Чтобы сломать молчание, я решил показать, что рассердился, но и это не
помогло. Увидев твои отважные усилия, я сразу же сник, поняв, что мне снова
дали остро почувствовать, насколько я бессмысленно самонадеян. Застывшее
между нами ледяное поле молчания оказалось, видимо, гораздо массивнее, чем я
предполагал. Совсем не тоненькая корка льда, которую растопил бы первый
попавшийся предлог. Все подготовленные мной по дороге вопросы - или поводы
для разговора - были не более чем огоньком спички, упавшей на айсберг.
Я, конечно, не был настолько оптимистичен, чтобы думать, будто смогу
поставить перед тобой образцы двух типов лица и сказать, подделываясь под
заправского торговца, ну, какой нравится тебе больше? Первое условие - чтобы
моя маска не бросалась в глаза как маска, и поэтому мне не следовало
раскрывать истинный смысл своего вопроса. Иначе я дождусь лишь злых насмешек
и колкостей. И теперь, поскольку я не собираюсь воздействовать на тебя
гипнотически, вопросы мои должны быть, естественно, более косвенными. Но
дальше этого мои планы не шли, и удача, которую я с трудом ухватил, потому
что я, как хороший сыщик, не жалел ног, - эта удача чуть ли не обернулась
для меня провалом, но я все равно надеялся, что в нужную минуту смогу ее
использовать по назначению. Например, я с легким сердцем разбирал лица своих
друзей, непроизвольно протягивая ниточку к твоим вкусам.
Но ты не была рыбой, удовлетворяющейся молчанием. Молчание - тяжелое
испытание для тебя. Не кто иной, как я сам, страдал, когда мне приходилось
говорить с кем-либо о случившемся со мной, и именно ты, зная это, старалась
поддержать меня... Ругая себя за лицемерие, я молча прошел мимо молчания,
вернулся в свой кабинет, запер в шкаф инструменты для формовки и сегодняшний
трофей, а потом, как обычно, начал разматывать бинты, чтобы смазать лицо
кремом и сделать ежедневный массаж. Но рука вдруг остановилась да полпути, и
я заблудился в диалоге с несуществующим собеседником.
"Нет, это не простая приманка... Сколько десятков калорий огня нужно
для того, чтобы растопить это молчание? Это знает только мое потерянное,
лицо. Может быть, маска и есть ответ?.. Но если не будет твоего совета, я не
смогу сделать маску... Так, может быть, лучше все бросить?.. Но если где-то
не разорвать этот порочный круг, то будет повторяться одно и то же, как в
той дурацкой орлянке. Но все равно терять надежду не следует. Если не
удастся растопить весь лед молчания, нужно попытаться развести хоть
маленький - только руки погреть - костер..."
Точно водолаз, надевающий свой костюм, я снова тщательно намотал бинты.
С выставленным напоказ обиталищем пиявок я лишался уверенности, которая
позволила бы мне преодолеть гнет молчания.
Чтобы скрыть сковавшее меня напряжение, безразличной походкой кошки,
будто ничего не произошло, я вернулся в гостиную. Делая вид, что углубился в
вечернюю газету, краешком глаза я следил, как ты ходила на кухню и из кухни.
Ты не улыбалась, но у тебя, когда ты делала то одно, то другое, ни на миг не
переставая двигаться, было такое удивительно легкое выражение лица, точно ты
вот-вот улыбнешься. Это было в самом деле удивительное выражение, которое
появилось у тебя непроизвольно, и я даже подумал: не было ли самым главным
стимулом, заставившим меня сделать тебе предложение, именно то, что я был
неожиданно очарован этим выражением твоего лица?
(Не писал ли я уже об этом? Ладно, если и повторюсь, не страшно. Для
меня, ищущего смысл в выражении лица, оно было как свет маяка. Даже сейчас,
когда я это пишу и думаю о тебе, первое, что всплывает перед глазами, -
снова то выражение твоего лица. В ту самую секунду, как на твоем внешне
бесстрастном лице появилась улыбка, в выражении его неожиданно что-то
засверкало, и все, освещенное этим светом, вдруг почувствовало уверенность,
подтверждение своего существования...) Щедро даря это выражение окнам,
стенам, лампам - всему, что тебя окружало, но только не мне, только в мою
сторону ты не могла заставить себя повернуться. И хотя я считал это вполне
естественным и ни на что, в общем, не надеялся, я вдруг почувствовал, что
мне было бы вполне достаточно, если бы удалось заставить тебя повернуться в
мою сторону, чтобы увидеть выражение твоего лица.
- Поговорим.
Но когда ты повернулась ко мне, то выражение уже исчезло.
- Сегодня я ходил в кино.
Ты ждала, что я скажу дальше, заглядывая в щели между бинтами с таким
вниманием, что его даже нельзя было принять за внимание.
- Нет, не потому, что хотел посмотреть фильм. Просто мне нужна была
темнота. Когда идешь по улице с таким лицом, начинает овладевать сознание,
что делаешь что-то плохое. Странная это штука - лицо... Раньше я совсем о
нем не думал, а как только его не стало, мне кажется, что от меня оторвана
половина мира...
- Какой был фильм?
- Не помню. Наверно, потому, что совсем потерял голову. Меня вдруг
настигла идея насилия. И тогда я, точно спасаясь от дождя, влетел в
ближайший кинотеатр...
- А где этот кинотеатр?
- Не все ли равно где. Мне нужна была темнота.
Ты осуждающе поджала губы. Но глаза грустно прищурились, показывая, что
не только меня ты обвиняешь. Меня охватило жестокое раскаяние. Я не должен
был этого делать. Нужно было говорить совсем о другом.
- ...Так вот, тогда-то я и подумал. Может быть, стоит иногда ходить в
кино. Там все зрители будто берут напрокат у актеров лица и надевают их.
Никому не нужно свое собственное лицо. Кино - это такое место, куда ходят
для того, чтобы, уплатив деньги, на какое-то время поменяться лицами.
- Да, пожалуй, иногда ходить в кино стоит.
- Я думаю, не подходят только фильмы, в которых не нравятся лица
актеров. Верно? Ведь идешь, чтобы взять напрокат эти лица и надеть на себя.
Поэтому, не придись они точно, половина интереса пропадает.
- А разве нет фильмов без актеров? Ну, например, документальные...
- Не имеет значения. Пусть в них нет актеров, лица-то все равно есть.
Даже рыбы, даже насекомые имеют какую-то физиономию. Даже стулья и столы
имеют свое лицо, которое может нравиться или не нравиться.
- Но кто захочет смотреть фильм, нацепив рыбью морду?
Ты затрепетала, как бабочка, наслаждаясь шуткой. Права была, конечно,
ты. Несомненно, лучше молчать, чем вытаскивать на свет эту рыбью морду.
- Нет, ты ошибаешься. Речь идет совсем не о моем лице. Лица-то у меня
ведь нет, а значит, оно не может ни нравиться, ни не нравиться. Ты - другое
дело. Для тебя не может не быть вопроса, с какими актерами фильм ты хочешь
смотреть.
- Что б ты ни говорил, все равно мне нр...
