Кобо Абэ. Чужое лицо
страница №6
...ия ко мнеодному относиться с таким предубеждением?
Интимную близость можно, пожалуй, назвать сексуальной областью
абстрактных человеческих отношений. Если ограничиться слишком далекими,
абстрактными отношениями, которые даже воображение не в состоянии охватить,
другой человек неминуемо превращается в абстрактного антипода - врага, а
сексуальное противопоставление становится интимной близостью. Например,
поскольку существует абстрактная женщина, обязателен, неизбежен эротизм
мужчины. Эротизм ни в коем случае не может быть врагом женщины, как обычно
думают, наоборот: как раз женщина - враг эротизма. Следовательно, логично,
видимо, предположить, что интимная близость не есть извращенная
сексуальность, а, напротив, типичная форма нынешней сексуальной жизни.
Как бы то ни было, мы живем в такое время, когда стало невозможно, как
прежде, провести четкую, кем угодно различимую границу, отделяющую ближнего
от врага. В электричке, теснее, чем любой ближний, тебя вплотную облепляют
бесчисленные враги. Существуют враги, проникающие в дом в виде писем,
существуют враги, и от них нет спасения, которые, превратившись в
радиоволны, просачиваются в каждую клетку организма. В этих условиях
вражеское окружение стало обычным - мы привыкли к нему, и существование
ближнего так же малоприметно, как иголка, оброненная в пустыне. Тогда-то и
родилась спасительная идея: "сделаем чужих людей своими ближними", но можно
ли представить себе, что найдется колоссальное хранилище, способное вместить
людей, единицей для исчисления которых служит миллиард. Может быть, для
успеха в жизни рациональнее отказаться от высоких устремлений, которые тебе
не по зубам, и добросердечно примириться с тем, что все окружающие тебя люди
- враги. Не спокойнее ли побыстрее выработать иммунитет против одиночества?
И нет никакой гарантии, что человек, отравленный одиночеством, не будет
эротичным по отношению к своему ближнему, и уж во всяком случае к жене.
Случай со мной - не исключение. Если в действиях маски усматривать
определенное абстрагирование человеческих отношений, то, возможно, именно
из-за этого самого абстрагирования я и предался тем фантазиям, и мне,
стремившемуся найти выход из создавшегося положения, не оставалось ничего
другого, как заткнуть рот и помалкивать о себе. Да, сколько бы я ни
перечислял совершенных мной благих дел, сам факт, что я придумал подобный
план, уже достаточно красноречиво говорил о моих эротических химерах.
Значит, план создания маски явился не результатом моего особого
желания, а выражением самой обыкновенной потребности абстрагированного
современного человека. На первый взгляд казалось, что я потерпел поражение
от маски, но на самом деле ничего похожего на поражение не произошло.
Постой! Ведь не только план создания маски не представлял собой ничего
особенного! Верно? Сама моя судьба - утрата лица, заставившая обратиться к
помощи этой маски, - совсем не является чем-то из ряда вон выходящим - это
скорее общая судьба современных людей. Разве не так?.. Небольшое, конечно,
открытие. Мое отчаяние объяснялось не столько утратой лица, сколько тем, что
моя судьба не имеет ничего общего с судьбами других людей. Я не мог подавить
в себе чувство зависти даже к больному раком, потому что он разделяет свою
судьбу с другими людьми. Если бы не это... Если бы только яма, в которую я
провалился, оказалась не старым колодцем, который забыли закрыть, а тюремной
камерой, о существовании которой все люди прекрасно знали! Это тоже не могло
не повергнуть меня в отчаяние. Ты должна понять, что я хочу сказать.
Испытывающий чувство одинокого отчаяния юноша, у которого начинает ломаться
голос, или девушка, у которой начинаются менструации, подвержены соблазну
мастурбации и думают, что соблазн этот - необычная болезнь и больны ею
только они одни... Или чувство унизительного отчаяния, когда детское
маленькое воровство (шарик из мозаики, или кусочек резинки, или огрызок
карандаша) - корь, которой каждый должен однажды переболеть, -
воспринимается как позорное преступление, совершенное лишь только тобой
одним... К несчастью, если подобное заблуждение длится дольше определенного
периода, появятся симптомы отравления, и такие люди могут превратиться в
настоящих сексуальных преступников или в обыкновенных воров. И сколько бы
они ни старались избежать поджидающей их ловушки, стремясь как можно глубже
осознать, что совершают преступление, - это не даст никаких результатов.
Гораздо более эффективная мера - вырваться из одиночества, узнав, что кто-то
совершил точно такое же преступление, что у тебя есть сообщник.
Может быть, чувство близости к незнакомым людям - каждого хотелось
обнять, - испытанное мной позже, когда я вышел из дому и напился водки, к
которой не привык, и опьянел (об этом случае, чтобы не повторяться, я
расскажу потом), может быть, это чувство возникло потому, что я питал
хрупкую надежду найти среди них кого-нибудь, кто, как и я, потерял лицо. Это
не означает, конечно, что я испытывал нежность к ближнему - просто я
разделял абстрактно понятую идею одиночества - все, кто прикасается к тебе,
- враги, и потому не следовало ожидать, что окружающие меня люди, точно
персонажи, выведенные в романе, от счастья видеть меня будут со щенячьей
радостью скакать по серому электрическому одеялу доброжелательности...
Но для меня сейчас было ужасным открытием, что рядом со мной за
бетонными стенами, как узники, заключены люди той же судьбы. Если
прислушаться, отчетливо доносятся стоны из соседних камер. Когда настает
ночь, как мрачные грозовые облака, вскипают бесчисленные вздохи, бормотание,
всхлипывания - вся тюрьма наполняется проклятиями: "Не я один, не я один, не
я один..."
Днем, если судьба благоприятствует, они распределяют время между
утренней физзарядкой и приемом ванны, а когда представляется случай тайком
поделиться своей судьбой, они обмениваются взглядами, жестами,
перешептываются... "Не я один, не я один, не я один..."
Если сложить все эти голоса, то окажется, что эта тюрьма действительно
колоссальная. И вполне естественно. Преступления, в которых обвиняются ее
узники: виновен в том, что утеряно лицо, виновен в том, что перерезана
тропинка, связывающая с другими людьми, виновен в том, что утеряно понимание
горестей и радостей других людей, виновен в том, что утеряны страх и радость
обнаружения неизвестного в других людях, виновен в том, что забыт долг
творить для других, виновен в том, что утеряна музыка, которую слушали
вместе, - все эти преступления выявляют суть современных человеческих
отношений, и, значит, весь наш мир - огромная тюрьма. Но все равно в мое
положение узника это не внесло никаких изменений. Кроме того, остальные люди
утеряли свое духовное лицо, а я - и физическое тоже, и поэтому в степени
нашей тюремной изоляции существует, естественно, разница. Но все равно я не
мог отказаться от надежды. В отличие от погребенного заживо в моем положении
было нечто позволявшее питать надежду. Может быть, потому, что ущербность
неполноценного человека - без маски он не может петь, не может скрестить
оружие с врагом, не может стать распутником, не может видеть снов - вина не
только моя, она стала общей темой ведущихся повсеместно разговоров. Я в этом
убежден.
Ну, а ты что об этом думаешь? Если я рассуждаю логично, ты тоже не
составляешь исключения и, думаю, вынуждена будешь согласиться со мной.
Разумеется, согласишься... В противном случае ты не должна была сбрасывать
мою руку со своей юбки и загонять меня в положение раненой обезьянки, не
должна была молча наблюдать, как я попадаю в ловушку, расставленную маской,
не должна была доводить меня до такого отчаяния, что мне не оставалось
ничего другого, как написать эти записки. Ты сама доказала, что твое лицо,
принадлежащее к энергичному, гармоническому типу, было не чем иным, как
маской. Значит, в сущности, мы с тобой не отличаемся друг от друга.
Ответственность несу не я один. В результате - эти записки. Я не мог уйти,
не рассказав о себе. С этим-то ты наверняка согласишься.
Поэтому прошу тебя - не смейся над моими записками. Писать - не значит
просто подставить вместо фактов ряды букв, писать - значит предпринять
рискованное путешествие. Я не хожу по одной и той же определенной дороге,
как почтальон. Есть и опасность, есть и открытия, есть и удовлетворение.
Однажды я почувствовал, что стоит жить хотя бы ради того, чтобы писать, и
подумал даже, что хотел бы вот так писать и писать без конца. Но я смог
вовремя остановить себя. Мне, кажется, удалось избежать того, чтобы
показаться смешным: безобразное чудовище делает подарки недостижимой для
него девушке. Предполагаемые три дня я растянул на четыре, а потом на пять,
но я это делал не просто для того, чтобы выиграть время. Если бы ты прочла
мои записки, восстановление тропинки стало бы, несомненно, нашим общим
делом. Думаешь, это простая бравада? Напрасно, я терпеть не могу излишнего
оптимизма и не самонадеян до глупости. Но я понимал, что мы друзья,
причиняющие друг другу боль, и надеялся поэтому на взаимное сочувствие,
особенно ждал - не поддержишь ли ты меня? Ладно, давай без колебаний погасим
свет. Когда гасят свет, маскарад кончается. В темноте, когда нет ни лиц, ни
масок, я хочу, чтобы мы еще раз как следует удостоверились друг в друге. Я
бы хотел поверить в новую мелодию, которая доносится до меня из этой тьмы.
x x x
Сойдя с электрички, я сразу же нырнул в пивной бар. Я редко испытывал
такое чувство благодарности к запотевшей поверхности кружки с пивом. Может
быть, оттого, что маска не давала коже лица дышать, горло пересохло. Не
отрываясь, точно насос, проглотил поллитра.
Алкоголь, которого я давно не употреблял, подействовал быстрее, чем
обычно.
Цвет маски, конечно, не изменился. Вместо этого пиявки закопошились,
стали зудеть. Не обращая на это внимания, я выпил одну за другой вторую,
третью кружку, и зуд стал утихать. Поддавшись настроению, я добавил еще
бутылочку сакэ.
И тогда раздражение, которое я испытывал раньше, неожиданно исчезло,
его заменила необычная чванливость, агрессивность. Маска, казалось, тоже
начала пьянеть.
Лица, лица, лица, лица... Вытер глаза, влажные от слез, а не от пота, и
сквозь табачный дым и шум стал демонстративно, со злобой рассматривать
бесчисленные лица, битком набившие зал... Ну, что хочешь сказать? Говори!..
Не будешь говорить?.. Нечего сказать. Да одно то, что ты несешь вздор,
запивая его водкой, доказывает, что ты с почтением относишься к маске, что
она нужна тебе позарез... Ругая своих начальников, хвастаясь, какой важный
человек знакомый знакомого твоего знакомого, ты распалялся изо всех сил,
стараясь стать иным, не таким, как твое настоящее лицо... Все равно
бездарный способ опьянения... Настоящее лицо никогда бы не могло напиться,
как напилась маска... Если же говорить, что настоящее лицо напилось, то,
значит, просто оно стало пьяным настоящим лицом... Напейся оно до
бесчувствия - будет лишь очень похоже на маску, но никогда не превратится в
маску... Пожелай я стереть свое имя, работу, семью и даже гражданство -
достаточно принять смертельную дозу яда... С маской же все иначе... Способ
опьянения у нее гениальный... Не прибегая ни к капле алкоголя, она может
стать совершенно ни на кого не похожим человеком... Вот как я сейчас! Я?
Нет, это маска... Забыв о только что заключенном соглашении о перемирии,
маска снова позволяет себе черт знает что... Но я и сам напился вроде не
хуже маски, и мне совсем не хотелось так уж ругать ее. Смогу ли я в таком
случае взять на себя ответственность за завтрашний план?.. В голосе,
спрашивающем это, не было настойчивости, и я не посчитался с давним
требованием маски предоставить ей автономию.
Маска становилась все толще и толще. В конце концов она превратилась в
крепость, окружившую меня бетоном, и, закованный в эти бетонные доспехи, я
выбрался на ночную улицу, чувствуя себя как тяжело экипированный охотник.
Сквозь амбразуры этой крепости улицы виделись мне прибежищем бездомных
кошек-уродов. Они бродили, собираясь в стаи, недоверчиво принюхивались,
пытаясь отыскать свои оторванные хвосты, уши, лапы. Я спрятался за маску, не
имевшую ни имени, ни общественного положения, ни возраста, и почувствовал
себя победителем, опьяненный безопасностью, которую сам себе гарантировал.
Если свобода окружавших меня людей была свободой матового стекла, то моя -
свобода абсолютно прозрачного стекла. Мгновенно вскипело желание:
непреодолимо захотелось тут же воспользоваться этой свободой... Да, видимо,
цель существования - трата свободы. Человек часто поступает так, будто цель
жизни - накопить свободу, но не есть ли это иллюзия, проистекающая от
хронического недостатка свободы? Как раз потому, что люди ставят перед собой
такую цель, они начинают рассуждать о конце Вселенной, и одно из двух: либо
превращаются в скряг, либо становятся религиозными фанатиками... Это верно,
даже завтрашний план сам по себе не может быть целью. Соблазнив тебя, я хочу
тем самым расширить сферу действия моего паспорта, и, следовательно, план
нужно рассматривать как некое средство. Во всяком случае, важно, что я
предприму сейчас. Сейчас нужно, не жалея, использовать все возможности
маски.
Постскриптум. Все это, конечно, софизмы, пропитанные
алкоголем. Я только что поверил тебе свою любовь, и, пока слова
эти еще звучат, я не хочу требовать от тебя, чтобы ты согласилась
с моими нахальными доводами, бесстыдно оправдывающими нашу тайную
связь. Я и сам не должен соглашаться с ними. И поскольку не
должен, то подготовил прощальное обращение к маске. Но вот что
меня немного беспокоит: я не могу отделаться от мысли, что даже в
трезвом состоянии оперировал теми же доводами, считая их
совершенно естественными...
"Цель - не результат исследования; процесс исследования - вот
что есть цель"... Да, эти слова как нечто само собой разумеющееся
скажет любой исследователь... Хотя на первый взгляд может
показаться, что они никак не связаны с моими утверждениями, но,
если вдуматься, они говорят о том же. Процесс исследования в
конечном счете не что иное, как трата свободы на нечто
материальное. В противовес этому результат исследования,
выраженный в ценностях, способствует накоплению свободы. Под этими
словами подразумевается, видимо, предостережение от тенденции
смешивать цель и средство, придавать слишком большое значение
результату. Я считал, что это самая что ни на есть трезвая логика,
но, если сопоставить все, не покажутся ли мои построения теми же
самыми софизмами подвыпившей маски? Многое меня не удовлетворяло.
Может быть, стремясь отказаться от маски, я на самом деле просто
не знал, как с ней справиться? Или, может быть, свобода подобна
сильнодействующему лекарству: в малых дозах - лечит, если же дозу
увеличить - вредит. А каково твое мнение? Если я во что бы то ни
стало должен подчиниться требованиям маски, тогда моя теория, что
маска - тюрьма, о чем я так трудно и долго писал, да что там
теория, все мои записки - плод ошибочных представлений. У меня
даже в мыслях нет, что ты согласишься с моими рассуждениями,
призванными оправдать нашу тайную связь.
x x x
Итак, на что употребить эту чрезмерную свободу?..
Если бы кто-нибудь спокойно понаблюдал за моим алчным взглядом, то, я
думаю, сурово нахмурился бы. Но спасибо, маска была никем и поэтому, как бы
о ней ни думали, относилась к этому безболезненно. Как уютно это чувство
освобождения, которого не нужно стыдиться, в котором не нужно оправдываться.
Освобождение от совести с головой погрузило меня в кипевшую пеной музыку.
Заметки на полях. Да, нужно специально написать о том, как я
воспринимал эту музыку. Неоновая реклама, иллюминация, зарево
огней в ночном небе, то вырастающие, то уменьшающиеся женские
ножки в чулках, запущенный сад, труп кошки в помойной яме,
замусоленные окурки и так далее, и так далее, всего не перечислишь
- каждый из этих образов превратился в определенную ноту,
зазвучал, создал музыку. Из-за одной этой музыки я хотел верить,
что реально существует время, наступление которого я предвкушал...
Постскриптум. Приведенные "заметки на полях", разумеется,
предшествуют по времени предыдущему "постскриптуму" и писались,
как ты понимаешь, сразу же после основного текста. Мне сейчас
трудно вспомнить, где звучала эта музыка. Но не хватает решимости
вычеркнуть эти заметки, вот я и оставил их.
Хотя алиби маски было полным, а обещанная ею свобода - неисчерпаемой,
довольствоваться свободой, нужной лишь для того, чтобы удовлетворять свои
желания, как это бывает с человеком, не имевшим ни гроша и вдруг получившим
кучу денег и не знающим, что с ними делать, - это ли не отвратительно? Ты
совсем недавно убедилась в этом. Опьянение от алкоголя усилилось опьянением
от чувства свободы, все мое тело покрылось буграми желаний, я стал похож на
старое дерево в наростах. В довершение оказавшуюся у меня в руках свободу,
за которую я заплатил годами жизни, положением, работой, можно было сравнить
с моей прежней свободой, как сочившееся кровью сырое мясо с невыразительным
словом "мясо". Только смотреть и молчать - ничего мне это не даст. Моя маска
не удовлетворилась этим - она широко, будто это пасть морского черта,
распахнулась и стала хищно поджидать добычу.
Но, к сожалению, я не знал, на какую добычу стоило бы тратить свободу.
Может быть, слишком уж долго меня приучали и приучили наконец экономить
свободу. Желания мои были мизерными, но все равно я оказался покрыт ими,
точно гнойниками, и я, как это ни смешно, должен был с помощью логических
выкладок заниматься калькуляцией своих желаний.
Я не мог похвастать особенно необычными желаниями. Во всяком случае,
алиби гарантировано, и мне было абсолютно безразлично, какими бы
бессовестными или порочными они ни были. Или, может быть, лучше сказать так:
поскольку я вкусил чувство освобождения от настоящего лица, мне захотелось
поступать вопреки здравому смыслу, нарушать закон. И тогда к моим услугам
как по заказу оказались - возможно, стимулом послужил духовой пистолет -
поступки, к которым прибегают лишь бандиты: шантаж, вымогательство, грабеж.
Конечно, если бы я хоть их мог осуществить успешно, для меня это было бы
большой победой. Будь вскрыта истинная сущность моих поступков, их
таинственность, несомненно, явилась бы первоклассной газетной сенсацией.
Того, кто серьезно хочет попробовать, насильно удерживать не собираюсь.
Думаю, было бы полезно объяснить людям без масок или, лучше сказать, с
псевдомасками истинную сущность абстрактных человеческих отношений - во
всяком случае, я бы хоть отомстил за своих пиявок.
Я далек от того, чтобы лицемерить, но почему-то к такого рода порокам у
меня не лежит душа. Причина чрезвычайно проста. Во-первых, у меня не было
особой необходимости превратиться в настоящую маску - забинтованное лицо
вполне меня устраивало. Другая причина: то же вымогательство, тот же шантаж
представляли собой не столько цель, сколько средство добычи денег, чтобы
заплатить за свободу. К тому же 80 тысяч иен, оставшиеся от командировки,
приятно согревали карман. На сегодняшний вечер и завтрашний день хватит. Это
немного, но о том, как добыть денег, подумаю, когда они мне понадобятся.
Но что же, наконец, представляет собой цель в чистом виде, без примеси
средства? Интересно, что почти все нарушающие закон поступки, какие только я
мог припомнить, были связаны с незаконной передачей права собственности, то
есть с деньгами. Приведу пример - азартные игры, которые называют
сравнительно чистой концентрацией страсти... спросить психолога - он назовет
это жаждой избавления, жаждой заменить хроническое напряжение мгновенной его
разрядкой... но если это действительно так, то совершенно безразлично,
назвать ли это тратой свободы или избавлением... если же из этого
мгновенного напряжения исключить прилив и отлив денег, не станет ли оно
пресным? Сам факт, что одна азартная игра создает предпосылки для другой и
цепь их, будь это возможно, продляется до бесконечности и в конце концов
превращается в привычку, доказывает, что азартная игра представляет собой
амплитуду колебания между целью и средством. Такие типичные преступления,
как мошенничество, воровство, грабеж, подлог, немыслимы, если в них не
содержится средство. Даже люди, на первый взгляд игнорирующие закон и
поступающие как им заблагорассудится, на самом деле живут в несвободном
мире, полном несовершенства. Не иллюзорна ли цель в чистом виде?
Были у меня и желания, продиктованные другими стремлениями. Например,
пригрозив институтской охране унести из сейфов интересующие меня материалы
или, выломав запертую на ключ дверь административного отдела, украсть
таблицы произведенных опытов и документы финансовых ревизий - практические
желания, столь характерные для меня. Это были, конечно, смехотворные
фантазии, подходящие скорее для детского многосерийного телевизионного
фильма и абсолютно бесполезные, если представить себе такой стимул, как
недовольство компанией, предоставившей институту лишь номинальную
независимость. Но все равно они оставались средством, да к тому же вряд ли
могли сыграть роль, которую я отводил маске. Вот если я добьюсь, чтобы маска
в совершенстве владела тем, что доступно только ей, и приспособлюсь к этой
жизни...
Заметки на полях. Ясно, конечно, если не возникнут особые
препятствия, я должен буду вечно вести двойную жизнь: в маске и со
своим настоящим лицом. Тогда, может быть, стоило бы еще раз
призадуматься...
Среди многочисленных преступлений есть всего лишь одно, таящее в себе
исключительные возможности. Это поджог. В поджогах, естественно, тоже есть
элементы, явно представляющие собой средство накопления свободы: получение
страховки, уничтожение улик после воровства, честолюбивые замыслы пожарника.
А разве почти все иные поджоги, возникающие не из-за такой расчетливой
злонамеренности, не вызваны в конце концов стремлением вернуть замороженную
или отнятую свободу? Но есть поджоги, в чистом виде не представляющие
никакой ценности, служащие всего лишь удовлетворению непосредственной
прихоти... когда бушующее пламя лижет стены, обвивает столбы, прорывает
потолок и вдруг взмывает к облакам и, глядя презрительно на стадо мечущихся
людей, превращает в пепел кусок истории, только что несомненно
существовавшей, - поджоги без всяких примесей, когда трагические разрушения
утоляют духовный голод... По-видимому, подобные случаи тоже могут иметь
место. Я, конечно, не думаю, что поджог - нормальное желание. В народе таких
людей называют поджигателями - демонами поджога, значит, понимают, что их
действия выходят за рамки общепринятых. Но, поскольку маска была маской,
никак не связанной с общепринятым, то, если гарантировалась трата свободы,
вопрос о нормальности или ненормальности не стоял.
...Тем не менее у меня самого не было никакой потребности заниматься
поджогами, так для чего же мне все эти рассуждения? Бродя по укромным
переулкам, едва не касаясь плечом соблазнительных вывесок, я пытался
вообразить сцены, будто из-под этого навеса или из той щели в стене вдруг
вырывается пламя, но это нисколько не волновало меня. Думаю, меня это не
особенно пугало. Попробовала бы ты хоть раз надеть маску - сразу бы все
поняла. Стремление подавить действия, не достойные человека, как это ни
удивительно, представляется ничтожным, на него нельзя полагаться. Так
трусливый ребенок, прикрыв ладонями лицо, спокойно смотрит между пальцами
фильм, в котором орудуют чудовища. Чем сильнее накрашена женщина, тем легче
ее соблазнить. Речь идет не только о сексуальном соблазне, статистикой
совершенно точно это подтверждается и в отношении профессиональных воров.
Ах, порядок, ах, обычаи, закон! - сколько шума вокруг, а ведь в конце концов
это готовая рассыпаться песчаная крепость, удерживаемая тонким слоем кожи -
настоящим лицом.
...Да так оно и было - меня это не пугало. Сейчас бессмысленно
отрицать, что у меня отсутствует совесть - кому это нужно. Ведь сама маска -
плод моего бесстыдства. Нет действия, хотя законом оно и не запрещено,
игнорирующего договоренность между людьми больше, чем надеть на себя маску,
которую не заставили осознать, что она маска. Я могу представить себе
психологию поджигателя, правда, сам я не поджигатель. Однако меня немного
обеспокоило, что с таким трудом обнаруженная единственная цель в чистом виде
оказалась, к сожалению, не тем, на что я рассчитывал. Ничего не поделаешь -
ведь другого подходящего плана у меня не было, это уж точно. Во всяком
случае, лучше такой план, чем никакого. Но все же я не думаю, что все эти
желания, покрывшие меня, точно гнойники, можно классифицировать как средство
достижения цели. Сколько бы я ни повторял, что меня слишком уж приучили
экономить свободу - и в этом причина всех бед, - все это меня весьма
печалило. Так или иначе, поджог я оставлю на будущее...
Постой-ка, написал это и обратил внимание, что пропустил очень важный
момент, не знаю, умышленно или случайно. Если уж я говорил о незаконных
действиях, то, конечно, должен был с самого начала упомянуть еще об одном
демоне - о бандите, демоне большой дороги. Если поджигателю разрешают
присоединиться к тем, кто имеет цель в чистом виде, то, думаю, не будет
ничего плохого в том, чтобы включить в эту компанию и бандита. Не должно
быть ничего плохого. Ведь то, что он делает, не имеет того внешнего эффекта,
как действия поджигателя, но стоит заглянуть поглубже - не может быть
разрушительного действия ужаснее, чем убийство... Все равно, мог ли я забыть
об убийстве - примере столь ярком? Нет, наоборот, может быть, именно потому,
что пример был столь яркий, я постарался о нем забыть. Уж не потому ли, что
я не расположен к поджогам и с самого начала отступился, выбросил из головы
действия, требующие гораздо более разрушительных побуждений, - для меня даже
вопроса такого не существовало.
Экстравертный агрессивный тип... Моя маска, считающая себя охотником,
услышав "разрушительные побуждения", подалась вперед. Мне претит
рассказывать об этом, но было именно так - ничего не поделаешь. Может быть,
я и повторяюсь, но совсем не из трусости. Я отрицаю трусость совсем не
потому, что считаю отрицание трусости обязательным. По правде говоря, мне
неприятно даже само употребление этих "демон поджога", "демон большой
дороги" из-за одного того, что в них входит слово "демон". Нечто подобное
тысячевольтному электрическому току, возбуждавшее в то время маску, не имело
ничего общего с разрушительным инстинктом... напоминало что-то вязкое и
прилипчивое, никак не могу подобрать подходящее выражение, но, в общем,
прямо противоположное разрушению.
Пожалуй, было бы преувеличением утверждать, что во мне полностью
отсутствовали разрушительные инстинкты. Я хотел содрать с твоего лица кожу,
чтобы ты испытала те же страдания, что и я, я мечтал рассеять в воздухе
ядовитый газ, парализующий зрительные нервы, чтобы сделать слепыми всех
людей на свете, - вот какие побуждения охватывали меня не раз и не два.
Действительно, в этих записках я, помнится, не однажды злобствовал так. Но
еще более неожиданным, если подумать, представляется то, что такое желание
выместить на ком-то свою злобу владело мной еще до появления маски, а когда
маска была готова, то я все же не мог не почувствовать, что кое-что
изменилось, хотя протест и продолжал существовать. В самом деле, видимо,
что-то изменилось. И именно потому, что изменилось, маска захотела потратить
свою свободу совсем на другое. Не на нечто негативное - произвести
разрушения и заставить маску расхлебывать последствия преступления...
постой, что же, наконец, я хочу сказать?.. Желаю ли я такой классической
гармонии, как любовь, как дружба, как взаимопонимание? Или, может быть, хочу
поесть сладковатой, липкой, приятно-теплой "воздушной ваты", которую по
праздникам продают на улицах?
В гневе, как ребенок, который не может получить то, что он хочет, я
зашел в первое попавшееся кафе и стал лить на твердый, как кулак, ком
желаний, поднявшийся из глубины горла, холодную воду вперемешку с мороженым.
Хотел что-то сделать, но не знал что... если так будет продолжаться, то я
либо откажусь от всего, либо через силу буду делать то, чего не хочу. Когда
ничего не делаешь, подкрадывается раскаяние... отвратительное ощущение,
точно промочил ноги... лицо под маской горело, как в парной бане, кажется,
из носа пошла кровь. Нужно по-настоящему что-то предпринять... я прекрасно
понимаю весь комизм своего положения: сам превратился в аналитика своего
психического состояния и должен классифицировать свои желания, анализировать
их, просеивать, определять истинную сущность комка этих желаний и давать ему
название.
x x x
Если нужно, мне все равно - могу начать с вывода, к которому я пришел.
Это было половое влечение. Смеешься, наверно? Вывод в самом деле, какими бы
красивыми оговорками он ни сопровождался, достаточно банален. Но я многое
понимал, и мне он не представлялся таким уж неожиданным. Только вот
банальность была на уровне введения в алгебру и принималась без
доказательств - с этим уж я никак не мог согласиться. Самолюбие может, как
это ни странно, спокойно соседствовать с бесстыдством.
Итак, третья тетрадь тоже подходит к концу. Ничего не поделаешь,
придется ограничиться ходом эксперимента, предпринятого маской. Но хоть это
и покажется скучным, лучше всего, я думаю, рассказать лишь о тех доводах,
согласно которым трата свободы в чистом виде была фактически половым
влечением. Трата свободы, какой бы чистой она ни была, сама по себе не
создает ценностей. (Если говорить о ценностях - это скорее производство
свободы.) Я не собираюсь утверждать, что мое логическое построение
безупречно, но на следующий день все мои действия направлялись этим половым
влечением, и поскольку я надеюсь на твой справедливый суд, то, думаю, должен
быть честен с самим собой.
Если только не быть намеренно злобным, то не так уж трудно понять,
почему маска отвернулась от поджогов и от убийств, понять ее состояние.
Прежде всего маска как таковая представляла собой разрушение существующих в
мире обычаев. Простой здравый смысл не поможет ответить на вопрос: сколь
большим разрушением является поджог или убийство. Чтобы это стало ясным,
лучше всего вообразить, что произойдет с общественным мнением, если начнется
массовое производство масок, так же искусно выполненных, как и та, которую я
ношу, и широкое их распространение. Маски, несомненно, приобретут
потрясающую популярность, мой завод не угонится за спросом, даже если будет
работать круглосуточно, все расширяя производство. Некоторые люди неожиданно
исчезнут. Другие расщепятся на двух, на трех. Удостоверения личности станут
бесполезными, опознавательные фотографии в нескольких ракурсах потеряют
всякий смысл, фотографии, которыми обмениваются жених и невеста, можно будет
порвать и выбросить. Знакомые и незнакомые перепутаются, сама идея алиби
будет уничтожена. Нельзя будет верить другим, не будет оснований и не
доверять другим, придется жить в состоянии невесомости, в новом измерении
человеческих отношений, будто смотришься в ничего не отражающее зеркало.
Нет, нужно, наверно, быть готовым к еще худшему. Все начнут менять одну
маску за другой, пытаясь бежать от страха быть невидимым, из-за того, что
стал еще прозрачнее, чем невидимый другой человек. И когда привычка
беспрерывно гнаться за все новыми и новыми масками станет обыденной, такое
слово, как "индивидуум", окажется настолько непристойным, что его можно
будет увидеть лишь на стенах общественных уборных, а сосуды в которые
заключены индивидуумы, их упаковка - "семья", "народ", "права",
"обязанности" - превратятся в мертвые слова, непонятные без подробного
комментария.
Сможет ли в конце концов человечество выдержать такую резкую смену
измерений и, пребывая в состоянии невесомости, найти приемлемые новые
взаимоотношения, создать новые обычаи? Я, конечно, не собираюсь утверждать,
что не сможет. Исключительная приспособляемость людей, их колоссальная
способность к перевоплощению уже доказана историей, наполненной войнами и
революциями. Но до этого... до того, как маске будет разрешено такое
безудержное распространение... окажутся ли люди достаточно снисходительными,
чтобы не прибегнуть к инстинкту самозащиты - к созданию отрядов по борьбе с
эпидемией, - вот в чем вопрос, как мне кажется. Какой бы привлекательной ни
была маска, представляя собой потребность индивидуума, существующие в
обществе обычаи воздвигнут на ее пути неприступные баррикады и
продемонстрируют решимость к сопротивлению. Например, в учреждениях, в
фирмах, в полиции, в научно-исследовательских институтах при исполнении
служебных обязанностей использование маски будет запрещено. Можно также
предположить, что еще более активно будут требовать сохранения авторского
права на лицо, развернут движение против свободного изготовления масок
популярные актеры. Возьмем более близкий нам пример: муж и жена вместо того,
чтобы поклясться в вечной любви, должны будут обещать друг другу не иметь
тайных масок. При торговых сделках может родиться новый обряд: перед началом
переговоров ощупывать друг другу лицо. На собеседованиях при приеме на
работу можно будет наблюдать странный обычай: вонзить в лицо иголку и
демонстрировать выступившую кровь. Ну, а потом вполне можно представить себе
и такой случай: в суде будет рассматриваться вопрос, законно ли поступил
полицейский или превысил власть, дотронувшись во время следствия до лица
допрашиваемого, а ученый опубликует по этому поводу обширную статью.
И вот уже в газете под рубрикой "Беседы о вашей судьбе" изо дня в день
публикуются слезливые письма девиц, которые вышли замуж, обманутые маской.
(О своих масках они не упомянут.) Но и ответы будут все как один
маловразумительные и ни чему не обязывающие: "Достойна всяческого порицания
неискренность, выразившаяся в том, что в период помолвки он ни разу не
показал своего настоящего лица. Но в то же время из ваших слов видно, что вы
еще не полностью освободились от взгляда на жизнь с позиций настоящего лица.
Маска не может обмануть и не может быть обманутой. А что, если вам надеть
сейчас новую маску, превратиться в другого человека и начать новую жизнь? Не
цепляясь за вчерашний день и не задумываясь о завтрашнем - только так вы
добьетесь успеха в жизни в наш век масок..." В конце концов, сколько бы ни
было таких обманов, сколько бы ни было разговоров о них, в какую бы проблему
они ни вылились - все это никогда не перевесит удовольствия обманывать. На
этом этапе, хоть он и будет чреват противоречиями, привлекательность маски
останется непоколебимой.
Но возникнут, конечно, и кое-какие отрицательные явления. Популярность
детективных романов постепенно сойдет на нет; семейный роман, описывающий
двойственность, тройственность человеческого характера, и тот в какой-то
момент начнет приходить в упадок, а уж если количество купленных впрок
разных масок превысит пять штук на человека, запутанность сюжета превзойдет
предел терпения читателей; не исключено, что роман вообще потеряет право на
существование, разве что будет удовлетворять потребности любителей
исторических романов. Дело не ограничится романами: фильмы и пьесы, по
замыслу представляющие собой демонстрацию масок, лишившись возможности
создать определенный образ главного героя, превратятся в некий абстрактный
код и не смогут привлечь интереса публики. Большая часть фабрикантов
косметики разорится, один за другим закроются косметические кабинеты,
неизбежно сократятся больше чем на двадцать процентов доходы рекламных
агентств. Все писательские ассоциации поднимут вопль - маска разрушает
личность; косметологи и дерматологи будут, несомненно, с превеликим
упорством доказывать, что маска вредно влияет на кожу.
Весьма сомнительно, конечно, что подобные вещи смогут иметь больший
эффект, чем брошюры общества трезвости. Ведь акционерное общество по
производству масок превратится к тому времени в огромный монополистический
концерн, имеющий по всей стране сеть пунктов по приему заказов,
производственные предприятия, магазины, и заткнуть рот горстке недовольных
ему будет легче, чем спеленать младенца.
Но главные проблемы возникнут позже. Маска получит такое
распространение, что все пресытятся, период, когда она была чем-то
любопытным и необычным, закончится - маска станет обыденным явлением. И
когда тонкий аромат преступления и порока, казавшийся пряной приправой,
помогающей еще острее ощутить вкус освобождения от беспокойных человеческих
отношений, превратится в одуряющий запах переквашенных соевых бобов,
наступит период, когда всех снова охватит тревога... когда начнут замечать,
что эти шалости с переодеванием, которым предавались так весело, совсем не
шалости, а нечто схожее с преступлением, которым можно причинить вред себе
самому... Ну, например, появятся, видимо, беспатентные изготовители масок,
которые будут специализироваться на подделке чужих лиц, и возникнут довольно
смешные инциденты: член парламента начнет заниматься мошенничеством с
долговыми обязательствами, известный художник будет уличен как закоренелый
брачный аферист, мэр города - арестован по подозрению в угоне автомашин,
лидер социалистической партии выступит с фашистской речью, директора банка
привлекут к ответственности за ограбление банка. И люди, со смехом
смотревшие на все это, как на веселое цирковое представление, неожиданно
спохватятся, с ужасом увидят, что у них на глазах другие люди, не отличимые
от них, шарят в чужих карманах, воруют в магазинах... со всем этим придется
столкнуться. И тогда не исключено, что с большим трудом добытое алиби,
вместо того чтобы противостоять доказательству вины, будет даже исключено
как свидетельство невиновности, его даже начнут ощущать как обузу.
Удовольствие от обмана померкнет перед страхом быть обманутым. Потом, когда
появится желание смягчить горечь раскаяния, поплывут слухи о том, что,
возможно, из-за того, что цель образования исчезла - совершенно естественно,
поскольку утеряна идея личности, которую необходимо формировать, -
посещаемость школ резко сократится, начнется массовое бродяжничество, и
выяснится, что большинство бродяг - родители этих школьников, и тогда вдруг
вспыхнут волнения и паника, и все будут проклинать маску-соблазнительницу.
Тут же флюгероподобные авторы редакционных статей начнут, наверно,
предлагать учреждение системы регистрации масок, но, к сожалению, маску и
систему регистрации абсолютно невозможно совместить, так же, например, как
бессмысленна тюрьма, не имеющая запоров. Зарегистрированная маска уже не
может быть маской. Общественное мнение коренным образом изменится, люди
выбросят маски и потребуют от правительства отмены масок. Это движение
примет редко наблюдаемую в истории форму союза народа и полиции, и в
мгновение ока возникнет закон о запрещении масок.
Но правительство, как всегда, побоится крайностей. Вначале, хотя оно и
заявит о контроле, ношение маски будет рассматриваться в лучшем случае как
мелкое преступление. Подобная нерешительность, наоборот, подстегнет
любопытство некоторых людей и приведет к бурному росту подпольных фабрик и
черного рынка - наступят времена хаоса, напоминающие период сухого закона в
Америке. И тогда, хотя уже и слишком поздно, станет неизбежным пересмотр
закона. Использование масок будет регламентироваться так же строго, как
употребление наркотиков: соответствующие власти будут выдавать разрешение
только в случае, если установят явно выраженные травмы лица или если врачи
пропишут маску для лечения серьезных нервных расстройств. Но и после этого
подделка лицензий и жульничество производителей масок не прекратятся, и
очень скоро содержащиеся в законе оговорки будут отменены, назначены даже
особые инспекторы масок, и маски превратятся в объект строжайшего контроля.
И все равно число преступлений с помощью масок ничуть не уменьшится, и они
не только останутся все тем же сенсационным украшением газетных полос,
посвященных социальным вопросам, - дойдет до того, что появятся правые
организации, члены которых как форму наденут совершенно одинаковые маски и
будут устраивать бесчинства, совершая нападения на членов правительства.
Суды вынуждены будут признать, что пользование маской, даже сам факт ее
хранения приравнивается к преднамеренному убийству, и общественное мнение,
не колеблясь, поддержит их.
Постскриптум. Хотя и пьяные фантазии, но фантазии очень
интересные. Допустим, что существует организация, состоящая из ста
членов. Значит, каждый из них будет иметь один процент подозрений
и девяносто девять процентов алиби, и в результате обязательное
оправдание: хотя акт насилия совершен, виновного нет. Почему же на
первый взгляд кажущееся столь интеллектуальным преступление будет
восприниматься как зверски жестокое? Думаю, что из-за абсолютной
анонимности этого преступления. Абсолютная анонимность означает
принесение в жертву своего имени абсолютной группе. Не есть ли это
больше чем интеллектуальная махинация в целях самозащиты -
инстинктивное стремление индивидуума, столкнувшегося лицом к лицу
со смертью? Точно так же, как при нападении врага самые различные
группы - национальные, государственные, профсоюзные, классовые,
расовые, религиозные - пытаются прежде всего воздвигнуть алтарь,
именуемый верностью. Индивидуум всегда жертва в единоборстве со
смертью, а для абсолютной группы смерть всего лишь атрибут.
Абсолютная группа сама по себе имеет агрессивный характер. Это
легко понять, если в качестве примера абсолютной организации
назвать армию, а как пример абсолютной анонимности - солдата. Но
если так, то в моих фантазиях содержалось некоторое противоречие.
Почему хотят, чтобы суд, который не может рассматривать военную
форму как таковую равносильной преднамеренному убийству, занял
столь суровую позицию по отношению к правым группам, члены которых
носят одинаковые маски? Разве государство считает маску злом,
противоречащим порядку? Совсем нет, как это ни парадоксально, само
государство - некая огромная маска, и оно противится тому, чтобы
внутри него существовало множество отдельных масок. Следовательно,
самое безвредное существо на свете - анархист...
Вот почему, если преодолеть лабиринт любопытства, станет
ясно, что уже само существование маски разрушительно. И поскольку
использование маски приравнивается к преднамеренному убийству, в
один ряд могут быть смело поставлены ничуть не уступающие ему
поджог и бандитизм. Неудивительно, что у маски, олицетворяющей
собой разрушение - хотя фактически она сама брела среди развалин
человеческих отношений, разрушенных ее существованием, - у маски
не лежала душа к подобным разрушениям. Сколько бы бугров желаний
ни вспухало, одного ее существования достаточно, чтобы произвести
разрушение.
x x x
По-детски эгоистичные желания маски, которой от роду нет и сорока
часов... желания изголодавшегося беглеца, только что вырвавшегося из тюрьмы
на волю сквозь скопища пиявок... какую же свободу может иметь эта ненасытная
прорва со свежими следами наручников?..
Нет, честно говоря, нельзя утверждать, что ответа вовсе не было.
Желания - это не то, что понимают путем рассуждений, их надо чувствовать.
Попробую объяснить проще. Это то самое конвульсивное побуждение - желание
стать жертвой расовых предубеждений. Я ясно осознал это в ту минуту, как
вышел на улицу. Какая же необходимость была у меня до сих пор вилять, точно
оправдываясь? Может быть, рассчитывал, виляя, спастись от стыда? Нет, я,
видимо, действительно громоздил одно оправдание на другое, но можно с
уверенностью утверждать, что руководил мной совсем не стыд. Руководствовался
я лишь одним желанием, на котором, хотел я того или нет, во что бы то ни
стало должен был построить наши отношения.
Отношения с тобой были такими, какими они представлялись в самых
бесстыдных фантазиях маски. Чего бы я ни захотел почувствовать, пожелать,
испытать - все было связано с теми фантазиями, и яд ревности, только-только
переставший отравлять меня, снова, набрав силу, двинулся по моим жилам
навстречу потоку крови. Ничего удивительного, что это заставляло задуматься
над завтрашним планом. Даже маска не могла не почувствовать себя скованно,
неуютно. Как бы то ни было, свобода маски, хотя она и заключалась главным
образом в абстрактных отношениях с другими людьми, была все равно что птица
с оторванными крыльями. Маска, которую чуть было не выбросили, сохраняя
перемирие, способна была лишь на невнятное бормотание.
Тогда маска стала успокаивать меня - если я буду без конца нервничать,
то не только маска, но и сам я превращусь в средство. Пусть лицо у меня -
маска, но ведь тело-то по-прежнему мое собственное. Можно закрыть глаза и
представить себе, что во всем мире исчез свет... тогда мгновенно маска и я
превращаемся в одно целое и нигде нет того, к кому я должен ревновать...
если тебя касаюсь я сам, значит, тот, кого касаешься ты, тоже я сам и нужно
отбросить всякие колебания...
Заметки на полях. Стоит вдуматься, и доводы покажутся
подобранными произвольно. Поскольку я идентичен самому себе, а для
другого - абсолютно чужой, значит, я наполовину чужой. Правда? Мы
- желтая раса, но мы не были желтой расой от природы. Впервые мы
превратились в желтую расу благодаря тому, что были названы так
расой с другим цветом кожи. Игнорировать условность лица и сделать
всю остальную часть тела главной в определении личности
равносильно обману. Если я собираюсь упорно отстаивать
отождествление, отвлекаясь от лица, тогда мне придется без всякого
снисхождения взять на себя ответственность за эротические действия
маски. Пусть лишь мысленно, но все равно я бессовестно упрекал
тебя в измене, и яд ревности бурлил во мне, а как только дело
коснулось меня, я стал беспечно разглагольствовать о трате свободы
в чистом виде, совсем не думая, что это может ранить тебя. В конце
концов, не напоминает ли ревность избалованную кошку, которая,
настаивая на своих правах, не признает обязанностей?..
Таким образом, маска, с одной стороны, ругала меня, а с другой - с
придурковатым видом, вроде не испытывая никаких чувств, просеивала сквозь
самые разные сита все мои желания, стремясь таким путем убедить меня, что
оставшиеся не стоят того, чтобы хотеть их. Правда, разновидностей желаний в
полном смысле этого слова удивительно мало, и они невероятно просты, и если
исключить жажду разрушения, то их можно буквально пересчитать по пальцам.
Назову пришедшие на память.
Прежде всего, три основных желания: голод, половое влечение, сон. Затем
общие желания: естественные отправления, жажда избавления, наживы,
развлечения. Далее специфические: желание совершить самоубийство,
потребность отравлять себя - вино, табак, наркотики. Наконец, если толковать
желания в широком смысле, может быть, правильно включить в их число жажду
славы, потребность работать.
Но большая часть этих желаний просеется сквозь первое сито, именуемое
"тратой свободы". В самом деле, как бы ни хотелось спать, сон сам по себе не
может быть целью. Он - всего лишь средство пробуждения. В общем, с какой
стороны ни подойти, сон следует причислить к накоплению свободы. По той же
причине естественные отправления, жажду наживы, избавления, славы, труда
тоже, пожалуй, лучше здесь не рассматривать... Вот только не избежать,
наверно, критики за то, что последнее из названных мной желаний - труд -
легкомысленно рассматривается как средство в одном ряду с естественными
отправлениями. Представим себе, что рождается в результате труда, - труд в
самом деле следует сделать господствующим среди желаний. Если бы не было
создана вещь, не было бы, очевидно, и истории, не было бы, очевидно, и мира,
не появилось бы, несомненно, и такое понятие, как человек. Кроме того, если
рассматривать труд как самоотрицание, то есть если труд служит преодолению
труда, то одно это позволяет считать его целью. И даже в том случае, когда
труд становится самоцелью, это не вызывает неприятного, отталкивающего
впечатления, как жажда наживы или славы. И даже в этом случае люди,
сочувственно кивая говорят: "Он здорово работает". Можно не опасаться, что
его будут корить, порицать. Что ни говори, а люди ведь придумали такие
выражения, ка...
