Кобо Абэ. Чужое лицо
страница №7
...к "денежная работа", "выгодная работа", "высоко ценимаяработа"...
Жаль только, что такое благостное состояние было нетерпимым для маски.
Если в какой бы то ни было форме не нарушаются запреты, использование маски
теряет всякий смысл. "Свободой только маски" прежде всего должны были быть
незаконные действия. (В самом деле, я процентов на шестьдесят был
удовлетворен работой в институте... Если бы у меня отняли ее, то, думаю,
тосковал бы по ней процентов на девяносто... И все же я прекрасно мог бы
обойтись без маски.) Таким образом, хотя труд ради труда и провалился весь
сквозь ячейки первого сита, он все же должен задержаться во втором.
Предупреждаю, я не собираюсь касаться проблемы ценностей. Я говорю лишь о
сиюминутном желании сбежавшего из тюрьмы, чье алиби гарантировано.
Из оставшихся желаний голод тоже, видимо, попадает во второе сито. Так
как бесплатное питание не столько цель, сколько средство, с самого начала не
будем его касаться, но где-то я, кажется, слыхал о законе, запрещающем
наедаться досыта. Запрещение утолять голод не в условиях фронта или тюрьмы -
явление довольно редкое. Но если все же попытаться отыскать его, то,
пожалуй, удастся обнаружить в людоедстве. Правда, в данном случае речь идет
не совсем об утолении голода - значительное место занимает здесь элемент
убийства. А убийства, как мы договорились, касаться не будем.
Хотя самоубийство тоже входит в число запрещенных актов, при наличии
настоящего лица его все же можно совершить, маска же в конце концов
позволила мне избежать участи и "заживо погребенного". И уж если я собирался
совершить самоубийство, лучше бы с самого начала ничего не предпринимать.
Жажду развлечений тоже не следует брать изолированно: иногда это
разновидность избавления, в других случаях - своего рода труд, лишенный
объекта, - в общем, мне хотелось бы рассматривать его как сложное
образование, состоящее из ряда упоминавшихся уже компонентов. Страсть к
отравлению, так же как желание напиться, - не более чем дурное подражание
маске, и потому... я действительно пребывал в блаженном состоянии
опьянения... и снова касаться этого не стоит.
Итак, желания одно за другим провалились сквозь все сита и остались
наконец те самые конвульсии жертвенности.
x x x
Кстати, что ты думаешь о моих рассуждениях? Да, именно о рассуждениях.
Я лишь рассуждал о том, что, захоти я в ту ночь потратить свободу в чистом
виде, это было бы не чем иным, как сексуальным преступлением, на самом же
деле я так и не совершил ничего хотя бы отдаленно напоминающего
преступление. И не потому, что у меня не было к этому никакой склонности, и
не потому, что не представилось случая, но, так или иначе, я его не
совершил. Вот почему я спрашиваю тебя только об одном - о своих
рассуждениях.
На твое сочувствие я не надеюсь. Может быть, даже наверняка, ты
заметишь нелепые изъяны в моих рассуждениях. Я уже пережил крах всех этих
рассуждений и не могу поэтому не признать, что в них есть недостатки. Но я и
в то время не видел их, не могу обнаружить их и сейчас. А может быть...
может быть, они вылились в форму подчинения упорным уговорам маски, а я сам
себя обманывал, считая их результатом моих собственных желаний.
Поскольку дело касается секса, что-то мешало мне сорвать и выбросить
табличку "вход воспрещен", и в то же время с самого начала меня непреодолимо
тянуло это сделать. Если вдуматься - ничего удивительного. Я старался по
возможности не касаться этого, но дело в том, что, отвергни я сексуальные
преступления, мне не удалось бы осуществить и план заставить маску
соблазнить тебя. Если бы речь шла о том, чтобы соблазнить тебя один раз,
никакой проблемы, видимо, не возникло бы. Но если я хотел сделать отношения
между маской и тобой длительными и, таким образом, создать новый мир, то
должен был во что бы то ни стало нарушать законы, связанные с сексом. Иначе
вряд ли бы я мог вынести двойную жизнь, разъеденный до мозга костей
ревностью. И эти долгие, упорные уговоры маски были, конечно, результатом
моей сознательной провокации.
Да, забавно - только что с грехом пополам подведя базу под свои
рассуждения, я тут же проникся сочувствием к желаниям маски. Кстати, совсем
не потому, что я изголодался по сексу, как если бы это была еда или питье.
Нарушить сексуальные запреты - вот на что изо всех сил толкала меня маска.
Если бы я не осознавал существование запретов, то очень сомневаюсь, что
нарушение их было бы наполнено для меня таким трепетным очарованием. И когда
я погрузился в это очарование, яд ревности, больше всего мучивший меня,
казалось, утратил вдруг свою силу, и я, будто посасывая таблетку
противоядия, стал стараться вызвать в себе эротический импульс.
Глазами, полными вожделения, я стал по-новому смотреть на все
окружающее, и уходившая вдаль улица представилась мне волшебным замком,
сплошь состоящим из табличек "Секс. Вход воспрещен". Будь хоть ограда этого
замка прочной - куда ни шло, а то сплошь изъедена червями, с дырами от
вывалившихся гвоздей, она, казалось, вот-вот развалится. Ограды, ограды -
своим видом они будто готовы отразить вторжение и вызывают этим любопытство
людей, снующих по улице, но, стоит приблизиться к ним и присмотреться
повнимательней, и червоточины и следы от выпавших гвоздей - все это
камуфляж, и тогда пропадает всякое желание подойти еще хоть на шаг. Секс,
запрет секса? Что же это в конце концов такое? Любой, кто задумается над
смыслом камуфляжа, кто задумается над происхождением оград, тут же неизбежно
превращается в эротомана. Безусловно, он сам тоже не что иное, как одна из
этих оград. Именно поэтому эротоман и должен проливать на свои желания слезы
боли и раскаяния. Когда он ломает сексуальные запреты, то одновременно
разрушает и свою собственную ограду. Но коль уж задумываешься над
существованием оград, пока точно не установишь их происхождение, не
успокоишься. Эротоман - тот же честный, глубокий исследователь: убедившись в
существовании загадки, он уже не может не разрешить ее, каких бы жертв это
ни потребовало.
И вот я, неудачливый исследователь, заглянул в первый попавшийся мне
бар. Никаких особых надежд я не питал. Он привлек мое внимание только
потому, что вся его вывеска была покрыта фальшивыми червоточинами и следами
гвоздей. Продавали там фальшивую маску - алкоголь. Это место мне как раз
подходило.
Как я и предполагал, там оказалось уютно. Фальшивая тьма, преграждающая
путь фальшивому свету... фальшивые растения, фальшивые улыбки...
неопределенное состояние, точно во сне, - зло не можешь сделать, и добро не
можешь совершить... смешанные в нужной пропорции фальшивое добро и фальшивое
зло... Я сел, поры по всему телу начали раскрываться, заказал виски с
содовой и тут же стал поглаживать палец сидевшей рядом со мной девушки в
темно-синем платье. Нет, это был не я, это была маска. Хотя палец девушки
был потным, мне он все равно казался сухим, точно посыпанный крахмалом.
Девушка, конечно, позволяла заигрывать с собой. Нет, сказать, что она не
сердилась, было бы ложью. Но все мои действия были равносильны бездействию.
Мое бездействие было равносильно действию.
Если лгал я, лгала и девушка. Очень скоро она, как мне показалось,
начала думать о чем-то другом, но я, разумеется, сделал вид, что ничего не
замечаю. Может, сделать эту девушку своей на одну ночь в отместку за пиявки,
за тебя, наконец, за свое настоящее лицо. Нет, не беспокойся - здесь все
могло случиться, но ничего не случилось. Лгал я, лгала девушка, а потом, не
знаю почему, девушка вдруг смутила меня, сказав, что я, наверно, художник.
"Почему? Чем я похож на художника?"
"Как раз художники любят делать вид, что совсем не похожи на
художников".
"Это верно... Ну, а грим на лице, для чего он? Чтобы показать что-то
или, наоборот, скрыть?"
"И то и другое..." Кончиками ногтей девушка скребла камешек, который
держала в руке. "Но ведь во всем этом нет искренности, правда?"
"Искренности?.." Внутри у меня что-то оборвалось, точно вдруг открылся
секрет фокуса. "А-а, дерьмо это!"
Девушка брезгливо сморщила свой коротенький носик.
"Отвратительно. Все понятно, но зачем так грубо..."
Верно! Любая настоящая вещь была здесь блестящей подделкой, любая
поддельная вещь котировалась как настоящая. Это было как будто условленное
место, где развлекаются, рисуя на запретных заборах дыры, чувствуя, что
вот-вот захватит вожделение... Если я еще хоть чуть опьянею, то одно
сознание, что на мне маска, станет опасным. Бедро девушки под моей ладонью,
точно пресытившись, казалось, начало зевать - самое время потихоньку
убраться отсюда. В конце концов ничего не произошло, но все равно. Я
прикоснулся рукой к запретной ограде и убедился в ее прочности - тоже
неплохо. Хочешь не хочешь, завтра я должен повести отчаянный штурм твоей
ограды...
Все, что произошло потом, лишено для меня перспективы, будто я смотрю
на эти события в подзорную трубу. Но я, помню, не дошел до такой глупости,
чтобы, поддавшись опьянению, сорвать с себя маску, и водителю такси назвал
не свой настоящий адрес, а убежища. Как бы тесно ни соприкасались мое лицо и
маска, какой бы прочный клейкий состав я ни употребил, уничтожить пропасть
между ними, видимо, не так-то просто. Всю ночь между короткими пробуждениями
я видел сны. В этих снах ты как будто о чем-то упрашивала меня. Кажется,
предостерегала от физической близости, а может быть, я вообразил это уже
позже. Один раз я видел во сне тюрьму.
x x x
На следующее утро - ужасное похмелье, этого и следовало ожидать. Все
лицо вспухло и нестерпимо болело. Наверно, возвратившись домой, я не
проделал с лицом всего необходимого, и из-за клейкого состава оно покрылось
сыпью. После того как я умылся, а потом освободил желудок, наступило
некоторое облегчение. Я проделал все это до десяти часов. А выйти из дому
лучше всего после трех, и я решил полежать.
Как невыносимы последние часы ожидания перед заветной минутой, не
побоюсь сказать, перед мгновением, ради которого на карту поставлены усилия
целого года. Я метался по постели в поисках прохладного места и никак не мог
заснуть. Нужно же было напиться, как последнему идиоту. В чем, собственно, я
нашел удовольствие, с чего вдруг начал резвиться?.. Мне кажется, я должен
что-то вспомнить... надев маску и считая, что стал прозрачным, я брожу по
улицам... ограда... запрет... да, я начал становиться развратником... тот
самый человек, который, помимо заведования лабораторией в институте
высокомолекулярной химии, был абсолютно бесцветным, пресным, безусловно
безобидным... ну что ж, ради того, чтобы преодолеть преграду, у меня был
лишь один путь - превратиться в развратника...
Стараясь воскресить в памяти впечатления прошлой ночи, я всеми силами
пытался избавиться от остатков опьянения, гнездившегося где-то глубоко в
черепе. Однако эротические ощущения, такие отчетливые в прошлую ночь, никак
не возвращались. Может быть, потому, что я без маски? Конечно, поэтому.
Стоит надеть маску, как во мне оживает нарушитель закона. В любом, самом
безобидном человеке, должно быть, всегда спрятан преступник, способный
реагировать на маску.
Я не собираюсь доходить до такой крайности, чтобы утверждать, будто все
актеры имеют преступные наклонности. Я знаю одного начальника важной
канцелярии, который проявляет повышенный интерес к костюмированным шествиям
во время спортивных праздников, организуемых компанией, и демонстрирует в
них незаурядный талант, - на самом деле редкий оптимист, вполне довольный
своим положением... Ну, а если бы они узнали, что здешняя праведная
повседневность ничуть не безопаснее тамошнего мира преступлений, остались бы
они тогда в стороне от преступления?.. Сомневаюсь... Ежедневно ставить
будильник на определенное время, заказывать себе печатку, визитные карточки,
откладывать деньги, снимать размер воротничка, коллекционировать автографы,
страховать жизнь или недвижимость, писать поздравительные открытки,
наклеивать фотографию на удостоверение личности... трудно поверить, что в
мире, где рискуешь потеряться, если забудешь сделать хоть что-нибудь из
этого, что в этом мире люди живут и им ни разу не захотелось, даже в голову
не пришло стать прозрачными...
Но все же на какой-то миг я, видимо, заснул. Наверно, поднялся ветер, и
скрип ставень разбудил меня. Головная боль и тошнота как будто утихли, но
чувствовал я себя еще неважно.
Хотел принять ванну, но как назло вода не шла. Видимо, слабый напор, и
вода не может подняться даже до второго этажа. Махнул рукой и решил
отправиться в баню. После недолгих колебаний - что выбрать: маску или бинты
- решил пойти в маске. Я сгорал от стыда, стоило только вспомнить, какое
впечатление на окружающих производят бинты, и еще хотелось испытать маску, в
самых разных условиях. (Когда я надеваю маску, ко мне сразу же возвращается
уверенность в себе.) Шаря по карманам пиджака в поисках бумажника, я
коснулся чего-то твердого. Это были духовой пистолет и золотистый йо-йо. На
случай, если встречусь с дочкой управляющего, я завернул йо-йо в полотенце
вместе с мылом и вышел из дому.
К сожалению, девочку я не встретил. Не из-за какого-то особого
предчувствия, но мне не захотелось идти в ближайшую баню, и я направился на
соседнюю улицу, до которой была одна автобусная остановка. Баня недавно
открылась, посетителей было мало, вода в бассейне чистая. Я погрузился в
воду и, чтобы остатки опьянения окончательно улетучились, решил терпеливо
сносить жару, и тут заметил в противоположном углу человека, который сидел в
воде, не сняв черной рубахи. Нет, это, оказывается, не рубаха, а татуировка.
Может быть, из-за того, что так падал свет, не знаю, но казалось, что он
натянул на себя рыбью кожу.
Вначале я старался не смотреть, но он все больше притягивал мое
внимание, и вскоре я уже не мог оторвать от него глаз. Меня привлек не
рисунок, поразил сам факт татуировки, которому я никак не мог найти
объяснения - оно вертелось на кончике языка, как чье-то забытое имя.
Может быть, потому, что я чувствовал кровную связь между татуировкой и
маской? В самом деле, маска и татуировка имеют поразительно много общего: и
та и другая - разновидности искусственной кожи. Общим для них служит
стремление уничтожить настоящую кожу и заменить ее чем-то иным. Но есть,
конечно, и различия. Маска, как можно видеть и по иероглифам, лишь временное
лицо, а татуировка полностью ассимилируется, становится частью кожи. Кроме
того, маска представляет алиби, а татуировка, наоборот, выделяет, выставляет
напоказ. В этом смысле она, пожалуй, ближе не маске, а бинтам. Нет, если
говорить о привлечении внимания, то она ничуть не уступает моим пиявкам.
Все равно никак не могу взять в толк, почему люди доходят до подобной
несообразности, чтобы привлекать к себе внимание. Сам этот человек вряд ли
сможет ответить... и именно потому, что не сможет ответить, для него имеет
смысл привлекать внимание... Уроды, как правило, любят загадки и часто
делают своей профессией загадывание бессмысленных загадок и выманивание
денег у людей, которые не могут их отгадать... В татуировке действительно
скрыт вопрос, заставляющий отыскивать ответ.
Доказательством может служить то, что я сам изо всех сил старался найти
ответ. Я пытался, например, подглядеть изнутри свое состояние, если бы мне
пришлось сделать себе татуировку. И первое, что я почувствовал, - глаза
других людей, впивающиеся в меня, точно колючки. Я мог ясно представить себе
это, потому что уже испытал, что представляет собой скопище пиявок. Потом
небо начнет постепенно удаляться... вокруг разольется яркий полдень, и
только на то место, где стою я, опустится абсолютная тьма... да, да,
татуировка - это клеймо каторжника... клеймо преступления, и поэтому даже
лучи света перестанут касаться меня... Но почему-то я совершенно не
чувствовал себя загнанным, не испытывал и угрызений совести... и вполне
естественно... ведь сам же я выжег на своем теле клеймо преступления и по
своей же воле похоронил себя в глазах общества... и теперь уже никто меня не
пожалеет...
Когда мужчина вышел из воды, изображение буддийского божества,
засыпанного цветами вишни, стало извиваться, источая коричневатый пот, и я,
чувствуя себя соучастником преступления, ощутил, что его отрешенная поза
действует на меня освежающе. Верно, кровная связь между маской и татуировкой
выражается не в такой форме - она состоит в том, где жить, на какой стороне
границы, проведенной по настоящему лицу. Поскольку есть люди, которые могут
жить, снося татуировку, то вполне возможно сносить и маску.
Однако у выхода из бани татуированный мужчина глупейшим образом стал
придираться ко мне. Когда рубаха с длинными рукавами скрыла татуировку, он
показался моложе, меньше ростом и не таким внушительным, но все равно носил
на своем теле угрозу и был великим мастером запугивания.
Хриплым голосом мужчина обвинил меня в том, что я невежливо смотрел на
него, и потребовал извинения. Судя по его словам, это его очень задело.
Лучше бы мне извиниться, как он требовал, но беда не приходит одна - из-за
того, что я долго был в горячей воде, под маской у меня кипело, точно
варился суп, я буквально терял сознание.
Не задумываясь особенно над смыслом своих слов, я спросил:
"Но разве татуировка не для того и существует, чтобы ее показывать?"
Не успел я договорить, как рука мужчины взлетела вверх. Но мой инстинкт
защиты маски не уступал ему в быстроте. То, что первая атака провалилась,
еще больше распалило мужчину. Он неожиданно схватил меня и начал грубо
трясти, пытаясь улучить момент, чтобы ударить в лицо. Наконец он прижал меня
к дощатой стене, и то ли его рука, то ли моя (не знаю точно, руки наши
переплелись), в общем, чья-то рука скользнула снизу вверх по моему
подбородку, и в то же мгновение маска оказалась содранной.
Я был повержен, точно на глазах у людей с меня вдруг стащили штаны.
Потрясение противника было ничуть не меньшим. Глухим, робким голосом, так не
вязавшимся с его наружностью, он пробормотал что-то невнятное и с негодующим
видом, будто это он пострадавший, быстро ушел. В полуобморочном состоянии я
отер пот и снова надел маску. Собрались, наверно, зеваки, но у меня не
хватило мужества оглядеться. Будь это на сцене, над нами бы как следует
посмеялись. Теперь, когда буду выходить на улицу, ни за что не оставлю
духовой пистолет дома.
Постскриптум. Интересно, как представлялась моя трагикомедия
татуированному человеку и зевакам - свидетелям этой сцены? Сколько
бы они ни смеялись, обыкновенным смехом это не могло кончиться.
Случай на всю жизнь сохранится, должно быть, в их памяти. Да, но в
каком виде?.. Застрянет в сердце, как осколок снаряда?.. Или
ударит в глаза и исказит облик окружающих?.. Во всяком случае,
можно с уверенностью сказать, что впредь они уже не будут пялить
глаза на лица других людей. Они станут для них прозрачными, как
привидения, а весь мир будет в прогалинах, как картина на стекле,
нарисованная жидкой краской. Сам мир начнет казаться каким-то
невообразимым, как маска, людей захватит чувство несказанного
одиночества. Поэтому мне нечего чувствовать себя виновным перед
этими людьми. То, что они увидели, было скорее правдой. Раньше
была видна только маска, а сама правда - не видна. И вот эту,
более глубокую правду они смогли лицезреть. Какой бы жалкой ни
казалась правда постороннему взгляду, она всегда несет в себе
вознаграждение.
Однажды, лет двадцать назад, я увидел труп ребенка. Он лежал
навзничь за школой в густой траве. Я случайно наткнулся на него,
когда искал бейсбольный мяч. Труп был раздут, как резиновый шар, и
весь покрыт красными пятнами. Мне показалось, что рот у него
шевелится, но когда я присмотрелся, то увидел, что это копошатся
бесчисленные черви, уже уничтожившие губы. Меня сковал страх, и
потом несколько дней кусок не шел в горло. В то время это
произвело на меня мучительно-страшное впечатление, но с годами -
труп, должно быть, взрослел вместе со мной - сохранилась лишь
окутанная тихой печалью легкая краснота на гладкой, точно из
воска, коже. А сейчас я уже не старался избегать воспоминаний о
трупе. Наоборот, даже полюбил их. Каждый раз, когда я вспоминаю об
этом трупе, у меня возникает ощущение, что мы друзья. Он
заставляет меня вспомнить, что, кроме пластика, существует еще
мир, которого можно коснуться рукой. Он навсегда останется со мной
как символ другого мира.
Нет, эти оправдания предназначены не только для совсем чужих
людей. Теперь все мои тревоги будут касаться и тебя. Я хочу, чтобы
ты поверила моим словам, даже если тебе и покажется, что они
оставляют слишком глубокие раны. Да это и не раны, а чуть более
отчетливые, чем хотелось бы, воспоминания о том, что я испытал,
когда ты заглянула мне под маску. Я уверен, придет время, и ты
будешь вспоминать об этом с нежностью, как я о трупе.
x x x
Я немного задержался - нужно было заняться ссадинами и заменить клейкий
состав. Правда, по дороге я сделал крюк, чтобы специально для маски купить
все необходимое: зажигалку, записную книжку, бумажник, а потом направился в
намеченное место - ровно в четыре часа я был на автобусной остановке. Здесь
я собирался дождаться твоего возвращения с лекций по прикладному искусству,
которые ты посещала по четвергам. Приближалось время вечерней сутолоки, шум
этого оживленного места поглотил все пространство своей перенасыщенной
плотностью, и я почему-то почувствовал удивительное спокойствие, будто шел
по лесу, где начали опадать листья. Видимо, прежнее потрясение еще осталось,
и оно изнутри подавляло все мои пять чувств. Стоило закрыть глаза, как
закружились в водовороте, точно рой москитов, бесчисленные звезды,
излучавшие яркий свет. Наверно, поднялось давление. Действительно,
потрясение было глубоким. Но это не так уж плохо. Унижение, подействовав,
как стимулятор, толкало на нарушение закона.
Я решил подождать у банка. С пригорка, где находился банк, было лучше
видно, а благодаря тому, что рядом со мной стояло много других ожидающих, я
не бросался в глаза. Нечего было опасаться, что ты заметишь меня раньше, чем
я тебя. Лекции кончаются в четыре часа, и даже если ты пропустишь один
автобус, все равно доедешь минут за десять.
Никогда не думал, что твои лекции смогут мне так пригодиться. Если бы
меня спросили, я бы сказал, что сам факт этого неустанного многолетнего
хождения на такие совершенно ненужные лекции служит прекрасным
доказательством неустойчивости женского существования. Весьма символично,
что ты выбрала изготовление пуговиц и занимаешься этим с увлечением. Какое
же великое множество пуговиц, больших и маленьких, ты уже выточила,
вырезала, выкрасила, отполировала! Ты делала пуговицы не для того, чтобы с
их помощью что-то застегивать, - ты бесконечно мастерила необходимые для
практического использования вещи в целях абсолютно непрактических. Нет, я не
хочу обвинять тебя. Ведь я действительно ни разу этому не противился. Если
ты по-настоящему горячо увлечена - от души благословляю это невинное
занятие...
...Но в событиях, происшедших позже, ты была одним из главных
действующих лиц, и поэтому я не стану излагать их час за часом. Что нужно,
так это вывернуть наизнанку мое сердце и выставить на свет спрятавшееся там
бесстыдное лицо паразита. Ты приехала третьим автобусом и прошла мимо меня.
Я двинулся следом. Со спины ты выглядела удивительно гибкой, удивительно
изящной, и меня охватила робость.
Я догнал тебя у светофора на перекрестке у вокзала. За несколько минут,
которые нужны, чтобы дойти до вокзала, я должен любыми средствами привлечь
твое внимание. Не следует идти напролом, но и окольный путь тоже не
подходит. Протягивая, будто только что случайно подобрал, припрятанную
заранее кожаную пуговицу, которую ты сама сделала, я обратился к тебе с уже
подготовленными словами:
- Это не вы потеряли?
Не скрывая удивления, ты, стараясь выяснить, почему это случилось,
подняла сумку, стала осматривать дно, проверять застежки и, всем своим видом
показывая, что не можешь найти объяснения, доверчиво бросила на меня быстрый
взгляд. Раз уж я заговорил, нельзя было упускать возможности, в которую
поверил, и я бросился напролом.
- Может быть, из шляпы?
- Из шляпы?
- Ловкость рук - и из шляпы может появиться кролик.
Но ты даже не улыбнулась. Больше того, взглядом, как хирургическими
щипцами, плотно зажала мне рот. Это был пристальный взгляд, точно ты
забылась, взгляд, в котором ты, вероятно, не отдавала себе отчета. Если ты
будешь так смотреть еще несколько секунд, то увидишь меня насквозь - я
моментально понял это и отступил. Но этого не могло случиться. Успех маски
уже был подтвержден в самых различных ситуациях. Нечего было опасаться, что
у тебя появятся подозрения, - ты ведь не сорвешь маску силой, как тот
татуированный, не коснешься ее губами (разницу в температуре скрыть
невозможно). К тому же я сознательно говорил голосом более низким, чем
обычно, но даже если бы я этого и не делал, из-за того, что на мои губы были
наложены еще и искусственные, губные звуки совершенно видоизменились.
Может быть, я чрезмерно волновался; ты сразу же отвела взгляд, и на
лицо вернулось обычное рассеянное выражение. Мой эротизм, натолкнувшись на
твой пристальный взгляд, поджал хвост, и если бы ты так и ушла, то, может
быть, я и нашел бы в себе силы отказаться от задуманного плана, понимая, что
это самое лучшее для нас обоих. День был ясный, солнечный, и маска не могла
проявить всех своих возможностей, ее чудесная сила увяла. Но и ты на
мгновение заколебалась. А уличный поток, извивавшийся вокруг нас, точно
прожорливое первобытное чудовище, впитывал просачивающиеся мысли, стоило им
только возникнуть. Выяснить, почему возмутилось магнитное поле, возникшее
между нами благодаря твоему минутному колебанию, было некогда, и я
использовал это замешательство и двинул второй эшелон заготовленных заранее
слов.
Заметки на полях. Выражение "возмущение магнитного поля"
очень верно. В общем, я ведь предчувствовал важность этой минуты.
Если бы речь шла только о предчувствии, нечем было бы гордиться,
нечего объяснять, но, даже не будь предчувствия, если бы я опустил
эти строки - содрогаюсь при одной мысли об этом, - я был бы
приговорен к осмеянию - все мои действия и поступки стали бы
предметом насмешки, и эти записки из записок маски превратились бы
в обыкновенные записки клоуна. Клоун - это тоже неплохо, но просто
я не хочу стать клоуном, который не осознает, кто он.
Ты, наверно, помнишь? Я как ни в чем не бывало, тоном, будто мне уже
надоело это выяснять, спросил, где конечная остановка такого-то автобуса. Не
знаю, обратила ли ты внимание, но я выбрал ту остановку не потому, что мной
руководила вздорная мысль убить время, нет, это была ловко подстроенная
ловушка с дальним прицелом.
Прежде всего речь шла о единственной остановке на этой линии автобуса,
находившейся у самого вокзала и в то же время расположенной в неудобном
тихом месте, о котором мало кто знал. Затем она была на противоположной
стороне вокзала, и, если не знать, что есть подземный переход, пришлось бы
идти кружным путем по пешеходному мосту. И еще, переход невероятно
запутанный и невозможно в двух словах объяснить, как связано с тем или иным
местом множество его входов и выходов. Ну и, наконец, если воспользоваться
этим переходом, расстояние до платформы, с которой ты должна ехать,
нисколько не больше, чем если идти через вокзал. И ты, конечно, знала эту
остановку.
Я весь напрягся, ожидая ответа. Тело мое стало точно каменным от
страха, что ты разгадаешь мои тайные намерения, и, не будь на мне маски,
даже если бы ты предложила меня проводить, не уверен, смог ли бы я идти
рядом с тобой. Сомневаюсь даже, удалось ли мне как следует скрыть
прерывистое дыхание. Я ждал в таком состоянии, будто меня заключили в
хрупкий стеклянный сосуд (стеклянный сосуд тоньше бумаги, чихни - и он
разлетится на мелкие осколки). Нельзя отрицать, что я испытывал и
нетерпение, но правда и то, что ты не спешила с ответом. Что заставляло тебя
колебаться? Я обрадовался тому, что ты в нерешительности. Положение
создалось такое, что ты должна была, не колеблясь, принять немедленное
решение - или согласиться, или отказаться. И чем больше ты колебалась, тем
острее ощущалась неестественность, росла подозрительность. Если ты не
хотела, достаточно было одного твоего "не знаю", но ты продолжала
колебаться, и это означало, что ты наполовину согласна. И поскольку ты
согласилась - пусть наполовину, - то потеряла таким образом предлог для
отказа. Чтобы тебе легче было решиться, может быть, мне стоило бы добавить
еще что-нибудь. В это время молодой парень, грубо толкаясь, торопливо
протиснулся между нами. Только тогда мы заметили, что мешаем людскому потоку
и вокруг нас уже образовался водоворот. С трудом удерживаясь в этом потоке,
ты вопросительно взглянула на меня - скользнула по мне глазами, точно
небрежно пролистала календарь. Не по душе мне твой взгляд, подумал я, и
только собрался раскрыть рот, чтобы хоть немного подстегнуть твою решимость,
как ты наконец ответила.
Когда я услышал этот ответ, хотя все шло хорошо и внутренне мы уже
почти договорились, почему-то стало грустно, точно меня предали... Если это
я - все хорошо, а если это совершенно чужой человек, тогда что? Чуть
поколебавшись, ты ответила согласием. И с такой значительностью, будто без
колебаний нельзя было соглашаться. В общем, намекала на существование
запретной ограды. И то, что ты совершенно сознательно согласилась пройти
рядом со мной семь-восемь минут, несколько сот метров, я не мог не
воспринять как нечто большее, чем простую любезность. Во всяком случае, это
был гораздо более ценный ответный подарок, чем пуговица, которую я подобрал
для тебя. Говоря откровенно, ты сознательно возбуждала во мне желание. И
поскольку возбуждала сознательно, то и сама...
Нет, все хорошо. Да и что я могу сказать, когда весь мой план был
рассчитан именно на такой ход событий. Если бы, разгадав мой замысел, ты
отказалась, весь мой труд пошел бы насмарку. Я мог бы, конечно, попытаться
снова, в другой день, но если в первый раз удалось представить все как
случайность, вторично не избежать впечатление нарочитости, и твоя
настороженность только усилилась бы. Да, все хорошо. Прошлой ночью я до
конца осознал, что желание с помощью маски вернуть тебя и с твоей помощью
вернуть всех других людей - не безделица, не пустые слова, оно разрушает
запретную ограду секса, пропитывает меня бесстыдством. Поскольку я стремился
преодолеть запретную ограду и ты, казалось, соглашалась на это, сейчас
нечего было особенно суетиться. Твое оправдание, что ты просто не придала
этому значения, никого бы не убедило. Если хочешь разрушить ограду, не
пытаясь добиться того, чтобы партнер сам разрушил ее, то нет другого
средства, кроме насилия. Но я бы удивился, услышав, что односторонним
развратом можно восстановить тропинку. Такой, даже единичный поступок
неизбежно вынудит маску бесследно исчезнуть из этого мира. Кроме того, если
я собирался удовлетвориться насилием, достаточно было моего настоящего лица,
покрытого пиявками, и незачем было прибегать к помощи маски.
Теоретически рассуждения мои были, конечно, правильными. Но рядом с
тобой, с твоим живым телом, спускаясь по лестнице в подземный переход,
забитый чужими людьми, я был подавлен потрясающей реальностью твоего
существования, от растерянности, невыразимого страдания мной овладели
гнетущие мысли. Мне нечего будет ответить, если ты упрекнешь меня в бедности
воображения, но разве так уж редко встречается воображение, основанное на
осязании? Я думал о тебе не как о стеклянной кукле или словесном символе, но
я впервые почувствовал осязаемую реальность твоего существования,
приблизившись настолько, что мог дотронуться до тебя рукой. Ближайшая к тебе
половина моего тела стала чувствительной, как после солнечного ожога, -
каждая пора, точно собака, изнывающая от жары, высунув язык, тяжело дышала.
Стоило лишь представить себе, что ты, такая близкая, готова принять
совершенно чужого человека, как меня охватывала невыносимая печаль оттого,
что я нахожусь в положении обманутого мужа и, мало того, без всякой причины
меня вышвырнули вон за негодностью. Да, вчера мои бесстыдные фантазии, в
которых я игнорировал тебя, были куда умереннее. Пожалуй, даже насилие
благотворнее этого. Я снова стал вспоминать как совершенно чужое лицо черты
маски и начал испытывать кипящую ненависть, отвращение к этому типу лица
охотника с бородой, в темных очках и претенциозной одежде. И в то же время я
почувствовал, что ты, не отвергшая решительно это лицо, совсем другая, и мне
стало еще тоскливей, точно на драгоценном камне я обнаружил капельку яда.
Маска поступала иначе. Она, по-моему, была способна впитывать и
превращать в пищу мои страдания; точно у болотного растения, ветви и листья
ее желаний становились все мощнее и гуще. Одно то, что ты меня не отвергла,
было равносильно словам "я твоя", и я всадил клыки воображения в твой
затылок, выглядывавший из светло-коричневой блузки без воротника, как
баночка с фруктовым соком. Мне не в чем было оправдываться - для меня ты
была тобой, а для маски - всего лишь одной из приглянувшихся женщин... Да,
так далеки были друг от друга я и маска - нас разделяла бездонная пропасть.
Мы отличались, но ведь это верхний слой лица в несколько миллиметров, все
остальное общее, и поэтому ты, возможно, посчитаешь, что разговоры о
пропасти - просто красивые слова, но мне хочется, чтобы ты вспомнила, как
устроена граммофонная пластинка. Так просто, а сколько десятков тонов может
она воспроизвести. Поэтому нет ничего удивительного, что человеческое сердце
бьется одновременно в двух противоположных тонах.
Конечно, удивляться нечему. Ведь ты и сама была расщеплена. Я вел
двойную жизнь, и ты тоже стала вести двойную жизнь. Я превратился в чужого
человека, надев чужую маску, и ты тоже стала чужим человеком, надев маску
самой себя. Чужой человек, надевший маску самого себя... Не особенно
приятное сочетание слов... Я заранее рассчитывал встретиться вторично и
должен был иметь детально отработанный план, а в результате приходилось,
кажется, вторично расставаться. Наверно, в чем-то я допустил непростительный
просчет.
Если бы я мог предположить, что дойдет до этого, лучше бы сразу
повернуть обратно... нет, еще лучше, не поворачивая обратно, просто спросить
у тебя об остановке, а с остальными планами молча распроститься, но... Так
почему же я послушно иду на поводу у маски?.. Не уверен, стоит ли
чего-нибудь мое объяснение: моя обманутая любовь была предана и стала
ненавистью, желание восстановить тропинку не нашло отклика и превратилось в
мстительность, и, раз уж я дошел до этого, получилось так, что, хотя
побуждения были у нас противоположные, в своих действиях я начал идти в ногу
с маской, стремясь до конца убедиться в твоей неверности... Но подожди
немного - мне кажется, что и в начале этих записок я часто употреблял слово
"месть", я все же... Да, употреблял... Тогда главным предлогом для
изготовления маски было стремление, обманув тебя с ее помощью, отомстить
высокомерию настоящего лица. Потом я стал склоняться к реабилитации других
людей, желание соблазнить тебя тоже приобрело рассудочность,
созерцательность, потом прибавилось нечто плотское, вспыхнул взрыв страсти,
принявший форму ревности, ревность, натолкнувшись на запретную ограду,
вызвала любовные судороги, похожие на жажду, я стал эротичным и в конце
концов снова превратился в пленника мести.
В последнем приливе мстительности было что-то не удовлетворявшее,
беспокоившее меня. Какую месть следовало избрать, убедившись в твоей
неверности? Должен ли я, представив тебе доказательства, выслушивать
показания или вынудить тебя к разводу? Ни в коем случае - если я сделаю
что-нибудь подобное, то потеряю тебя. Если наши отношения позволят лишь
подглядывать за твоей изменой сквозь пролом в запретной ограде, разрушенной
тобой и маской, - прекрасно, я готов подглядывать так всю жизнь. Но будет ли
осуществлена месть путем такого беспрерывного извращения? Ведь,
приноравливаясь к моей раздвоенности, и ты должна будешь беспредельно
сносить ту же самую раздвоенность. Ни любовь, ни ненависть... ни маска, ни
настоящее лицо... Видимо, в этой густой серой мгле я обретал временное
равновесие.
x x x
Однако в отличие от меня, решившего спокойно отказаться от своего
замысла, маска, которая должна была держаться гордо и независимо, наоборот,
начала терять самообладание. Одно твое слово, брошенное невзначай, когда
потом, через десять минут, ты сидела в закусочной в конце подземного
перехода и помешивала ложечкой кофе, лишило маску самоуверенности, точно
загнало между двумя зеркалами и вынудило разговаривать саму с собой.
- Мой муж как раз в командировке, поэтому...
Что "поэтому"? Больше ты ничего не сказала, у маски тоже не было
желания спрашивать. Здравый смысл подсказывал, что твои слова можно понять
так: поэтому, возвратившись домой, я не должна буду готовить обед и ничего
не произойдет, если я поем в городе, - то есть ты будто бы оправдывалась в
том, что согласилась на мое предложение, так их тоже можно было воспринять.
Но в мрачной холодности твоего тона была скорее решительность, точно ты
утверждала себя в собственных глазах, и эффект был такой же, как если бы ты
щелкнула по носу самовлюбленную маску... О чем же мы прежде говорили?.. Да,
верно, маска вычитанными где-то словами похвалила форму твоих пальцев, потом
спросила о ранке на большом пальце правой руки, полученной, когда ты
мастерила пуговицы, и после того, как маска убедилась, что твоя рука все
равно не избегает ее взглядов, она избрала темой разговора отношения между
людьми как алгебраическое уравнение, не включающее данных условий, как имя,
профессия, место жительства, и тут же, помнится, стала выведывать твое
расположение духа. Маска, которая твердо знала, кому принадлежит руководящая
роль в соблазнении тебя, готовая поступить с тобой как ей вздумается,
замерла в изумлении, как ребенок, неожиданно обойденный, отброшенный в
сторону соперником.
Заметка на полях. Я вспоминаю, что ужасно тогда волновался,
боясь, как бы ты не обнаружила, что за маской прячусь я.
Если вдуматься, то, по существу, нет никаких доказательств, что
соблазняла маска, а соблазненной оказалась ты. Все было проделано тобой умно
и тонко - не соблазнилась ли ты по собственной воле независимо от уловок
маски? Так или иначе, изменить что-либо было уже невозможно, и маске, чтобы
воодушевить себя, не оставалось ничего иного, как превратиться в еще более
настойчивого обольстителя.
Но она напрасно старалась вести себя как соблазнитель, этого было не
нужно - ты уже была соблазненной женщиной. Дело в том, что я завладел тобой
полностью. Вот почему все время, пока мы были в закусочной, маска изо всех
сил старалась не возвращаться к разговору о твоем "муже". То же относилось и
к пиявкам: как бы ни казалось, что этой темы можно касаться спокойно, сколь
логично ни доказывать, что это относится к другому человеку, - все равно
страшно. Тем не менее, когда ты не выказала никакого желания возвращаться к
теме "мужа", я ужасно рассердился, - в общем, досадная ситуация.
Действительно, ты, несомненно, игнорировала "его", следовательно, меня.
Более чем неприятное пренебрежение. Но с другой стороны, нельзя сказать, что
я хотел, чтобы ты коснулась этой темы, - в общем, положение у меня было
достаточно трудное. Если бы ты снова заговорила о "нем", это можно было бы
использовать чтобы обуздать маску. Мне, как обольстителю, оставалось лишь
надеяться, что ты будешь по-прежнему моим сообщником. Меня покоробила твоя
странная манера улыбаться одной нижней губой. Еще больше встревожило то, что
ты смотрела сквозь меня куда-то вдаль. Я чувствовал себя виновным в том, что
ты отказалась от предложенного пива. Но и не хотел, чтобы ты пила слишком
много. Все равно что после погружения в ледяную ванну сразу быть облитым
кипятком. Левый глаз, будто разглядывая трофей, нежно смотрел на твои
пальцы, крошившие хлеб, - нежные, мягкие пальцы, словно смоченная водой
кроличья шкурка, если отвлечься от ранки, полученной, когда делала пуговицы;
правый глаз, точно обманутый муж - свидетель прелюбодеяния жены, корчился от
боли. Любовный треугольник, где один исполняет две роли. Неэвклидов
треугольник, который выглядел бы на чертеже прямой линией: "я", "маска" -
мое второе "я" и "ты".
Когда мы поели, время, точно желе, сразу начало застывать вокруг нас.
Может быть, из-за тяжести потолка? Непропорционально массивный бетонный
столб стоял в центре зала и наводил на мысль о непомерной тяжести того, что
он поддерживал. К тому же эта закусочная в подвале не имела окон. Ничто не
подтверждало существования двадцатичетырехчасовой единицы солнечного
времени. Был лишь искусственный свет, не имеющий периодичности. А сразу же
за стенами закусочной по вертикальным пластам, уходящим вглубь, по подземным
рекам текло время, исчислявшееся десятками тысяч лет. И твой "муж", который
должен погонять наше время, пока мы так ждем его, никогда не вернется. О
время, сгустись, превратись в сосуд, укрывающий только нас двоих! Тогда, так
и оставаясь в сосуде, мы пересечем улицу, и место, куда мы придем, станет
нашим новым ложем.
Однако в действительности ни я, ни маска не знали твоих подлинных
намерений. Не отказываясь - настолько не противясь, что создавалось даже
впечатление, будто ждала этого, - ты приняла мой нехитрый маневр: сначала
пригласить тебя выпить кофе, а потом пообедать, но... какое-то время маска
оптимистически считала, что все идет по плану... такая твоя решительная
позиция, точно все кирпичики своего сознания ты уже скрепила раствором,
снова повергла маску в страх и отчаяние. Ты не была, конечно, просто
неприветливой. Поскольку ты согласилась быть соблазненной, неприветливость
доказывала бы, что ты слишком много думала о запретной ограде, и ты,
наоборот, стала бы доступнее, но ты была достаточно мягкой, не забывала о
деликатной заботливости. Ты не робела, держала себя смело, естественно,
свободно. В общем, нисколько не отличалась от той, какой была обычно, ты
была ты.
И эта твоя неизменность привела маску в замешательство. Где же,
наконец, прячешь ты вязкое, как расползающаяся тянучка, дыхание человека,
ждущего соблазнения, его сверкающие взгляды, горящие внутренним огнем,
возбуждение, вызванное ожиданием? Судорожно ухватившись за край круглого
обеденного стола, мы напоминали расплющенные цветки одуванчика, зажатые
между страницами солнечного времени. И то, что, жадно глотая слюну, я,
ухватившись за запретную ограду, ждал мгновения, когда смогу вместе с тобой
участвовать в ее разрушении, - разве это было только самодовольным
воображением маски? Вот потому-то окончание обеда в то же время было
причудливым концом причудливой встречи...
Официант молча, точно отсутствуя, как требовали того правила, убирал со
стола. Поверхность воды в стаканах зарябилась - видимо, прошел поезд метро.
Маска, проявляя нетерпение, продолжала бессмысленную болтовню, а в
промежутки при любом удобном случае старалась вставлять слова, вызывающие
сексуальные ассоциации, но ты никак не реагировала - ни положительно, ни
отрицательно. Наблюдая краем глаза за растерянностью маски, я ехидно
аплодировал и в то же время жалел, что никак не могу уличить тебя в
неверности.
Однако это продолжалось минут двадцать, а потом - помнишь, наверно? -
маска, выйдя из оцепенения, вытянула ногу, и носок ботинка коснулся твоей
щиколотки. У тебя на лице отразилось чуть заметное волнение. Взгляд замер
где-то в пространстве. Между бровями залегла складка, губы дрогнули. Но ты
снисходительно, со спокойствием, с каким утренний свет постепенно
захватывает ночное небо, приняла от маски эти бесплодные усилия. Маску
распирал смех. Не имея выхода, смех точно заряжался электричеством и
парализовал маску. На этот раз ей как будто удалось подстрелить добычу. В
общем, можно не беспокоиться. Сконцентрировавшись на твоих ощущениях,
передаваемых через носок ботинка, маска тоже прикусила язык и предалась
наслаждению безмолвной беседой.
И в самом деле, вести непринужденную болтовню было опасно. Например, мы
удивительно единодушно заговорили о садовых деревьях; у обоих неожиданно
возникла тема женщины, не имеющей детей; в аллегориях, образных выражениях я
стал непроизвольно употреблять химические термины - если я буду так
неосторожен, появятся горы улик, которые могут предать маску. Мне кажется,
человек загаживает жизнь собственными испражнениями чаще, чем собака
останавливается у столбов.
Но мне был нанесен жестокий удар. Невозмутимость, с которой ты
позволяла соблазнять себя, не укладывалась в моем сознании, но я прекрасно
представлял себе, насколько привлекательным было это для маски, - вот что
явилось для меня страшным ударом. И ведь моя нога, касавшаяся твоей
щиколотки, была действительно моей ногой, и я это отчетливо сознавал, но
если не сосредоточить всех сил, то я получу лишь косвенные,
несфокусированные впечатления, точно далекие события, порожденные
воображением: коль скоро я отторгнут от лица, то отторгнут и от тела. Я
предчувствовал это, но стоило столкнуться с подобным фактом - и меня всего
переворачивало от боли. Если такое происходит со мной из-за щиколотки, то
смогу ли я сохранить самообладание, когда пойму, что все твое тело доступно
прикосновениям? Смогу ли я тогда противиться побуждению сорвать маску? Смогу
ли я, при возросшем давлении, сохранять форму нашего сюрреалистического
треугольника, и так уже напряженного до предела?..
x x x
С каким трудом, стиснув зубы, терпел я эту пытку в номере дешевой
гостиницы. Не сорвав маску, не задушив себя, я скрутил себя грубой
соломенной веревкой, затолкал в мешок, оставив только дырки для глаз, и
вынужден был смотреть, как ты отдаешься. Вопль бессилия застрял у меня в
горле. Слишком просто! Более чем просто! После встречи не прошло и пяти
часов - как все просто! Если бы ты хоть для виду сопротивлялась... Ну, а
сколько часов удовлетворили бы меня? Шесть часов? Семь часов? Восемь
часов?.. Глупость какая, комичные рассуждения... распутство твое так и
останется распутством, пройдет ли пять часов, пятьдесят или пятьсот.
Но почему же тогда не положил я конец этому порочному треугольнику? Из
мести? Возможно. Было и это, были, думаю, и другие мотивы. Если бы просто из
мести, то, пожалуй, я поступил бы правильнее всего, тут же сорвав маску. Но
я трусил. Больше всего я, конечно, боялся жестоких поступков маски,
безжалостно перевернувшей, разбившей всю мою спокойную жизнь, ну и, кроме
того, еще страшнее был бы возврат к тем дням затворничества, когда у меня не
было лица. Страх питал страх, и я, точно безногая птица, лишенная
возможности опуститься на землю, вынужден был все летать и летать. Но это
еще не все... Если я действительно не в силах вынести такое - есть другой
выход: маска остается живой и убивает тебя... твоя неверность неопровержима,
но, к счастью, в маске я имею алиби... неверность - серьезная вина... маска
сможет вполне удовлетвориться...
Но я не сделал и этого. Почему? Возможно, потому, что не хотел потерять
тебя? Нет, именно не желая потерять тебя, я имел достаточно оснований для
убийства. Бессмысленно искать разумность в ревности. Смотри, что происходит:
тогда ты упорно отвергала меня, не глядела в мою сторону, а сейчас лежишь,
распластавшись под маской! Жаль, что свет был погашен и я не мог увидеть
всего собственными глазами, но... твой подбородок, в котором удивительно
сожительствовали зрелость и незрелость... темная родинка под мышкой... шрам
от операции аппендицита... пучок вьющихся волос... Над всем этим
надругались, всем завладели. Если бы только это было в моих силах, я бы
хотел рассмотреть всю тебя при ярком дневном свете. Ты увидела и отвергла
обиталище пиявок, ты увидела и приняла маску и поэтому не в праве была бы
возмущаться, что увидели тебя. Но свет мне был ни к чему. Во-первых, я бы не
мог снять очки. И главное, на моем теле были тоже различные отметки: шрам на
бедре, оставшийся от того раза, когда мы давным-давно вместе ходили на
лыжах, и многие другие, о которых я не знал, а ты, скорее всего, знала.
Вместо глаз я мобилизовал все, что может ощущать - колени, руки,
ладони, пальцы, язык, нос, уши, - бросил их в атаку, чтобы завладеть тобой.
Не упуская ничего, что служило бы сигналом, исходящим от твоего тела, - ни
дыхания, ни вздоха, ни движения суставов, ни сокращения мышц, ни выделений
кожи, ни судороги голосовых связок.
...
