Томас Гарди. В краю лесов
страница №10
... была не в силах больше бороться с нахлынувшимичувствами.
- Когда мы расстались, - продолжала Фелис, - я стала жалеть о том, что
была неискренна с вами. Я должна была рассказать вам все. Должна, -
прошептала она срывающимся голосом.
Для этой экзальтированной женщины высшим удовольствием было отдаться на
волю чувств; именно поэтому она позволила себе увлечься Фитцпирсом, поэтому
готова была сейчас, предвкушая сладостную боль признания, открыть сердце его
жене.
- Я сказала вам, что могу легко и без страданий отказаться от него, что
он был для меня забавой от нечего делать. Это неправда, я говорила это,
чтобы обмануть вас! Я могу отказаться от него только ценой величайших
страданий; но самое ужасное заключается в том, что, если бы я и хотела
расстаться с ним, я бы по собственной воле не смогла этого сделать.
- Почему? Потому что вы так сильно любите его? Фелис Чармонд молча
кивнула головой.
- Я знаю, что я была права! - с чувством воскликнула Грейс. - Но это не
должно быть препятствием, - прибавила она немного погодя нравоучительным
тоном. - Боритесь, и вы одержите над собой победу.
- Ах, вы так наивны, так наивны! - проговорила Фелис. - Вы думаете, что
если сумели разгадать под маской равнодушия мое истинное к нему отношение,
то способны постигнуть и самые запутанные, самые невероятные ситуации. Но
при всей вашей проницательности жизнь может оказаться гораздо сложнее. Я не
могу расстаться с ним до тех пор, пока он первый от меня не откажется.
- Но вы выше его во всех отношениях, так что вы должны сделать первый
шаг.
- Ах! Неужели мне придется все сказать прямо, простодушное вы дитя? Да,
по всей вероятности. Я не прощу себе, что, узнав ваше бесхитростное сердце,
не открылась вам до конца!
Сказав это, она прошептала на ухо Грейс несколько слов и разразилась
неистовыми рыданиями.
Грейс резко откинула полу меховой накидки и вскочила на ноги.
- Великий боже! - воскликнула она, как громом пораженная, ибо
услышанное далеко превзошло все самые смелые ее предположения. - Вы его
любовница? Это невероятно! Этого не может быть!
Грейс повернулась, готовая бежать отсюда, но рыдания Фелис были так
безутешны; лес заволокла непроницаемая тьма; холодные уста ветра целовали ее
щеки, еще теплые от меховой накидки миссис Чармонд; к тому же она не знала,
куда идти. Первый порыв гнева прошел, и она нагнулась к распростертой у ее
ног женщине.
- Вы отдохнули? - спросила она голосом женщины, вдруг постаревшей на
десять лет.
Миссис Чармонд, ничего не ответив, поднялась на ноги.
- Вы хотите бросить меня здесь? - проговорила она в отчаянии. - О,
какую я совершила глупость!
- Нет, - коротко ответила Грейс. - Я не брошу вас. Но мы должны
спешить. Нам предстоит нелегкий путь. Думайте только о том, как бы нам
держаться одного направления.
Они шли, храня полное молчание, раздвигая руками намокшие ветки,
скользя по сырым корням, но стараясь не сворачивать в сторону. Грейс совсем
выбилась из сил, ее спутница тоже едва волочила ноги, когда вдруг они вышли
на пустынный большак, тот самый, где однажды человек из Шертона ожидал
фургон миссис Доллери. Грейс огляделась по сторонам и тотчас узнала место.
- Как мы могли сюда попасть, - сказала она с холодной вежливостью, - не
представляю себе. Мы описали полукруг, в центре которого Малый Хинток.
Заросли орешника как раз в противоположной стороне. Теперь пойдем прямо по
большаку.
Кое-как дотащились они до проселка, свернули, оставили позади дорогу на
Малый Хинток и наконец добрались до Хинтокского парка.
- Дальше я не пойду, - тем же бесстрастным тоном произнесла Грейс. -
Ваш дом совсем близко отсюда.
Миссис Чармонд остановилась; она была в полной прострации; казалось,
она только сейчас поняла ужасный смысл своего признания.
- Повинуясь непреодолимому желанию снять со своей души бремя, я
рассказала вам то, что всякий человек в здравом уме хранил бы в глубочайшей
тайне до самой смерти, - сказала она. - Сделанного не воротишь. Предадим все
забвению или вы объявите мне войну?
- Предадим забвению, разумеется, - проговорила Грейс горестно. - Разве
может бороться с вами такое несчастное и беспомощное существо, как я?
- Я сделаю все, чтобы больше не видеть его. Я его рабыня, но я все-таки
постараюсь.
У Грейс было доброе сердце, но тут она не преминула уколоть соперницу.
- Не надо так убиваться, - сказала она, не тая презрения. - Можете
видеться с ним сколько угодно, я позволяю вам.
Если бы признание Фелис не ужаснуло ее чудовищностью греха, а больно
ранило, она не стала бы говорить этих слов; но любви к Фитцпирсу уже почти
не было в ее сердце.
Они расстались, и Грейс в глубокой задумчивости побрела домой. Проходя
мимо хижины Марти, она увидела в окно, что девушка что-то пишет за столом;
это необычное для Марти занятие удивило Грейс, и она спросила себя, кому и о
чем Марти может писать. По дороге ей попались люди, посланные Мелбери на
поиски дочери, а дома она застала настоящий переполох. Она объяснила, что
заблудилась в лесу, и ее унылый вид был приписан усталости.
Если бы она знала, что писала Марти, изумлению ее не было бы границ.
Слухи о миссис Чармонд и докторе, взволновавшие добрых хинтокцев, дошли
наконец и до Марти; и она сочиняла письмо Фитцпирсу, в котором объясняла
ему, что большая часть роскошной косы миссис Чармонд принадлежит автору
письма, а не той, чью голову коса украшает. Это был единственный козырь
Марти, и она пошла им, не имея понятия об ухищрениях моды и веря в простоте
душевной, что подобное открытие может нанести смертельный удар любви
мужчины.
ГЛАВА XXXIV
Фитцпирс возвращался из Лондона в начале апреля, несколько дней спустя
после ночного разговора Грейс с миссис Чармонд. Он подъезжал к Хинтоку в
карете, которую нанял в Шертон-Аббасе. Взгляд у него был невеселый, черты
брюзгливого лица выражали беспокойство. Он производил впечатление человека,
считающего свое появление на свет не такой уж большой удачей.
Положение его было и впрямь незавидное, но ему с его впечатлительностью
оно казалось безвыходным. Его практика последнее время все уменьшалась и
теперь грозила сойти на нет. Старый доктор Джонс беззастенчиво перехватывал
пациентов у самой его двери. Фитцпирс хорошо знал главную причину своей
непопулярности, но так уж противоречиво устроен человек, что источником еще
одной заботы Фитцпирса было как раз лекарство от первой: а именно письмо
Фелис Чармонд, в котором она умоляла его больше не приходить к ней и писала
еще, что решила немедленно покинуть Хинток и уехать в Италию, чтобы
расстаться с Фитцпирсом навсегда.
Начало апреля было той скучной порой для жителя лесного края, когда
зимняя рубка леса пришла к концу, а заготовка коры еще не начиналась; эта
бездеятельная пора совпадала со временем наибольшей активности в жизни
самого леса: внутри каждого куста, каждого дерева соки с такой силой
устремлялись вверх, точно кто-то качал их гидравлическим насосом.
Уинтерборн окончил работу, и роща с ореховым подлеском была пустынна.
Смеркалось; деревья стояли голые и притихшие - соловьям петь еще через две
недели. "Отец месяцев" - апрель - был в самой своей неприглядной поре:
изголодавшийся, тощий и скрюченный, он то и дело мелькал среди голых ветвей,
составляя компанию Фитцпирсу.
Вернувшись домой, Фитцпирс прошел прямо в гостиную жены. В ней было
пусто, камин не топлен. Он не писал о дне приезда, однако очень изумился,
увидев, что его не ждут.
Спустившись на половину тестя и спросив у миссис Мелбери, где Грейс,
он, к еще большему удивлению, узнал, что она уехала три дня назад навестить
подругу в Шотсфорд-форум. А сегодня утром пришло известие, что Грейс сильно
занемогла, и Мелбери тотчас отправился за дочерью.
Фитцпирс пошел на свою половину; маленькая гостиная, в тот вечер
освещенная единственной свечой, не стала уютнее с появлением бабушки Оливер;
бросив охапку дров в камин, она стала выгребать золу, греметь щипцами и
кочергой, стараясь, видно, как-нибудь скрасить одиночество вернувшегося
хозяина. Фитцпирс, не подозревавший о признании, сделанном в лесу, подумал,
что Грейс должна быть более внимательна и посвящать мужа в свои планы, а не
бросать дом когда вздумается. Он подошел к окну - шторы еще не были спущены
- и рассеянно поглядел на узкий серп убывающей луны, потом на дым, встающий
над крышей домика Сьюк Дэмсон; молодая женщина в этот час обычно разжигала
очаг, чтобы приготовить ужин.
Вдруг снаружи до него долетел разговор. Кто-то из дворни, остановив
проходивших мимо дровосеков, громко рассказывал, перегнувшись через забор,
последние деревенские новости; ухо доктора уловило имя миссис Чармонд.
- Бабушка, не греми так сильно решеткой, - сказал Фитцпирс и раскрыл
окно.
Бабушка Оливер, стоя на коленях, выпрямилась с поленом в руках и
укоризненно глянула в спину хозяина.
- Она опять едет в чужие края. Ни с того ни с сего взяла вдруг и
собралась. Последние дни она была как сама не своя. Лицо мрачное, точно ее
горе какое гложет. Чужая она здесь, в Хинтоке: до сих пор дуба от вяза
отличить не может. Мне дела нет, чей он там муж. Лично мне она ничего
плохого не сделала.
- Значит, едет, говоришь? А ведь кое для кого отъезд ее будет великим
счастьем.
Камин разгорелся, и Фитцпирс сел к огню, объятый тоскливым
одиночеством, как последний листок на дереве поздней осенью.
"Лицо мрачное. Точно ее горе какое гложет", - звучали в душе Фитцпирса
только что услышанные слова. Бедная, бедная Фелис! Как, должно быть, она
страдает сейчас, как болит ее прелестная головка, как тягостно на сердце.
Если бы не злые языки, не ее твердая решимость порвать их далеко зашедшее
знакомство, она бы непременно послала за ним: ей необходим сейчас доктор.
Одна в пустом доме, она, должно быть, вся исстрадалась и, возможно, уже
жалеет, что запретила ему приходить.
Чувствуя, что он не может больше находиться в этой мрачной комнате в
ожидании ужина, который готовили внизу, Фитцпирс оделся для верховой езды,
спустился во двор, подождал у ворот конюшни, пока оседлают Любимую, и
поскакал в Хинток-хаус. Он пошел бы пешком, если бы не чувствовал себя таким
разбитым после долгого путешествия. Когда он подъехал к домику Марти Саут, -
путь его лежал мимо ее дверей, - Марти, завидев его, сошла с крыльца и
протянула ему письмо. Фитцпирс, не останавливаясь, склонился в седле, взял
конверт и спросил через плечо, от кого послание.
Марти подумала секунду.
- От меня, - сказала она решительно.
Это было то самое письмо, в котором Марти раскрывала тайну великолепной
косы миссис Чармонд, приложив в доказательство прядь собственных волос,
которые уже значительно отросли. Рука Марти дрожала, когда она протягивала
Фитцирсу это яблоко раздора, на которое она возлагала такие большие надежды.
Сумерки быстро сгущались, и Фитцпирс не смог тотчас прочесть послание
Марти, хотя оно и возбудило его любопытство. Он опустил письмо в карман, да
и забыл о нем, увлеченный мыслями о предстоящем свидании. Напрасно Марти
рисовала себе самые унизительные для миссис Чармонд сцены. Письмо так и
осталось нераспечатанным.
Фитцпирс очень скоро доехал до усадьбы. Под сенью темных дубов,
охранявших ворота, он натянул поводья и задумался. В его появлении у миссис
Чармонд, ввиду ее нездоровья, не было ничего предосудительного; но все-таки,
решил он, будет лучше, если он дальше пойдет пешком. Если миссис Чармонд не
одна, то он, приблизившись к дому неслышно, сможет уйти незамеченным.
Фитцпирс спешился, привязал Любимую к нижней ветке дуба и пошел к дому.
Тем временем Мелбери вернулся из Шотсфорд-форума. Большой
четырехугольный двор лесоторговца отделяла от затененной деревьями дороги
увитая плющом стена, в которой по обоим концам были ворота, выкрашенные в
белый цвет. Так случилось, что в тот момент, когда Фитцпирс выезжал из одних
ворот, направляясь в Хинток-хаус, Мелбери подъезжал к другим. Фитцпирс,
повернув направо, ехал, не оборачиваясь, и не видел, как Мелбери приближался
к дому. Мелбери же заметил Фитцпирса.
- Как Грейс? - спросила его жена, только что он вступил в дом. Лицо у
Мелбери было чернее тучи.
- Плохо, - ответил он. - Вид ее испугал меня, и я стал звать ее домой.
Разве можно оставлять ее в таком состоянии у чужих людей? После долгих
уговоров она наконец согласилась вернуться. К сожалению, я поехал туда
верхом, но мне удалось нанять отличную карету, очень легкую на ходу, так что
часа через два Грейс будет уже дома. Сам я поспешил вперед, чтобы
предупредить тебя о ее приезде. Надо привести в порядок комнаты Грейс. А
что, муж ее, кажется, уже вернулся?
- Да, вернулся, - ответила миссис Мелбери. - А ты подумал, во сколько
обойдется карета от самого Шотсфорда? - посетовала она.
- Во сколько бы ни обошлась! - сердито возразил лесоторговец. - Я решил
сегодня же привезти Грейс домой, чего бы мне это ни стоило. И что это ей
вздумалось уехать, ума не приложу! Она делает все, чтобы разладить дело, а
не наладить его.
Грейс не рассказала отцу о прогулке по лесу с миссис Чармонд и о
признании, прошептанном на ухо.
- Раз Эдрид вернулся, - продолжал Мелбери, - он должен был подождать
меня, чтобы справиться о здоровье жены, хотя бы ради приличия. Я видел, как
он выезжал со двора. Куда это он собрался?
Миссис Мелбери ответила мужу, что у нее нет сомнений относительно того,
куда их зять поскакал тотчас по возвращении.
Мелбери ничего не сказал. Его приводило в отчаяние то, что Фитцпирс не
остался дома и не поехал встречать больную жену, как должен был поступить, а
отправился бог знает куда, нанеся Грейс еще одну обиду. Старик вышел из
дому; лошадь его еще не была расседлана, он велел Апджону подтянуть
подпруги, вскочил в седло и поскакал вслед за Фитцпирсом.
Доскакав до усадьбы миссис Чармонд, Мелбери, взбешенный неслыханным
поведением зятя, пришел в такую ярость, что готов был прибегнуть к самым
крутым мерам. Силой или уговором, но он приведет сегодня Эдрида Фитцпирса
домой; потому что, решил он, хуже, чем есть, не будет, хотя и припомнил
поговорку, что на всякую беду есть худшая. Въехав в парк через ворота, он
поскакал по мягкому дерну чуть ли не следом за лошадью Фитцпирса и вскоре
достиг дубов, под которыми остановился его зять. В темных кустах что-то
неясно белело, это была Любимая, привязанная к одному из дубов Фитцпирсом.
- Вот ведь негодяй! Побоялся подъехать к дому открыто! - воскликнул
Мелбери и, последовав примеру зятя, спешился, привязал коня к соседнему
дереву и двинулся к дому пешком. Он решил довести расследование до конца и
не стесняться пустяками; поэтому без колебания отворил дверь, пренебрегши
колотушкой, и неслышно вошел в дом.
Большой квадратный холл с дубовыми полами, лестничным маршем и стенами,
обшитыми дубовой панелью, был слабо освещен тусклой лампой, свисавшей с
поперечной балки на потолке. В холле никого не было. Мелбери прошел в
коридор и прислушался у двери, которая, как он знал, вела в гостиную; там
было совсем тихо, он повернул ручку: гостиная оказалась пуста. В камине
горел небольшой огонь - единственное освещение комнаты; его отблески весело
плясали на золоченой мебели, которая своим музейным изяществом менее всего
подходила к тяжеловесной простоте дома; Фелис, по всей вероятности, сама
обставляла эту гостиную, чтобы смягчить многовековую угрюмость родовой
английской усадьбы. Разочарованный тем, что не встретил зятя с первых шагов,
Мелбери вошел в столовую, в которой не горели ни свечи, ни камин; холод
нетопленой комнаты говорил о том, что миссис Чармонд сегодня здесь не
обедала.
Настроение Мелбери к этому времени несколько смягчилось. Все вокруг
было так мирно, так безобидно и покойно, что он не испытывал больше желания
вступать в ссору ни с Фитцпирсом, ни с кем бы то ни было другим. Видя это
чинное благолепие, он скорее почувствовал, чем сообразил, что там, где так
покойно и прилично, не могут твориться те гнусные деяния, которые он
подозревал. Ему вдруг пришло в голову, что, будь даже подозрения его
справедливы, его внезапное, если не беззаконное вторжение в чужой дом может
обернуться позором и унижением не только для его обитателей, но и для него с
Грейс. Если разразится скандал, то больше всех пострадает, конечно, Грейс. И
Мелбери решил, что будет вести себя более разумно и поговорит с зятем
наедине, как он поговорил уже с миссис Чармонд.
Неслышно, как и вошел, Мелбери поспешно ретировался. Проходя мимо
гостиной, он услышал сквозь потрескивание поленьев в камине какой-то легкий
шум. Мелбери тихонько приоткрыл дверь и увидел, как через противоположную
высокую стеклянную дверь выходят наружу две фигуры: в женщине он узнал
хозяйку дома, в мужчине своего зятя. Мгновение спустя они исчезли за
дверями, слившись с темнотой парка.
Мелбери вернулся в холл, вышел во двор через парадную дверь и, обогнув
дом, оказался возле террасы, прилегающей к гостиной. Он подошел как раз
вовремя: остановившись у ограды, отделяющей газон от парка, Фитцпирс и
миссис Чармонд нежно прощались.
Расставшись с возлюбленным, миссис Чармонд тотчас поспешила в дом;
Фитцпирс зашагал в глубь парка и исчез среди деревьев.
Мелбери подождал, пока миссис Чармонд вернется в гостиную, и пошел за
Фитцпирсом. Он сегодня выскажет этому красавчику, что он о нем думает, а то
и задаст хорошую трепку, если будет введен в искушение.
Но, углубившись в черноту дубовой рощи, Мелбери не нашел Фитцпирса, не
было видно и его собственного коня Блоссома; пробираясь с осторожностью
вперед, он различил в темноте светлый круп Любимой, которая все еще стояла
под деревом по соседству с тем, к которому был привязан Блоссом. На секунду
Мелбери подумал, что Блоссом, молодой и сильный конь, сорвался с привязи и
убежал; но, прислушавшись, уловил невдалеке ровный топот его копыт и скрип
седла: значит, Блоссом нес на себе всадника. Дойдя до маленькой калитки в
ограде парка, он встретил крестьянина, у которого спросил, не видел ли тот
всадника на сером коне, крестьянин ответил, что ему только что попался
навстречу доктор Фитцпирс, ехавший куда-то верхом.
Мелбери догадался, что произошло: Фитцпирс по ошибке сел не на ту
лошадь, - промах вполне объяснимый, если принять во внимание непроглядную
темень дубовой рощи и неумение Фитцпирса распознать лошадь по статям и
масти. (При свете дня было хорошо заметно, что Блоссом гораздо темнее
Любимой.)
Мелбери поспешил обратно, сел на Любимую и поскакал вслед за
Фитцпирсом, - самое лучшее, что он мог придумать в таком положении.
Въехав в лес, он поскакал по дороге, извивающейся между деревьями; ее
глубокие колеи в мягком лиственном покрове были проложены фургонами
лесорубов, изъездившими лес вдоль и поперек в поисках новых мест вырубки;
скоро Мелбери различил впереди себя, в том месте, где дорога огибала высокий
каштан, круп своего коня. Он натянул поводья, надеясь догнать Фитцпирса;
Любимая прибавила шаг.
Приблизившись, Мелбери увидел, что конь без седока. Почуяв хозяина,
Блоссом радостно махнул хвостом и галопом поскакал в сторону дома. "Что-то,
видно, произошло", - подумал лесоторговец. Доехав до каштана, он спешился,
осмотрелся и в двух шагах от тропы увидел лежащего на земле Фитцпирса.
- Помогите, помогите! - воскликнул тот, почувствовав прикосновение
чьей-то руки. - Меня сбросила моя лошадь... но, к счастью, я, кажется,
несильно ушибся.
Поскольку Мелбери не мог при таких обстоятельствах прочитать зятю
приготовленной нотации, а дружеское сочувствие считал лицемерием, он почел
за лучшее совсем не разговаривать. Молча приподняв Фитцпирса, он осмотрел
его: тот был слегка оглушен падением и испуган, но цел и невредим. Падение
его было легко объяснимо. Фитцпирс думал, что возвращается домой на Любимой,
известной кротостью нрава, тогда как под ним был торопившийся в конюшню
молодой, резвый конь.
Мелбери был путешественник старой закалки: он только что вернулся из
Шотсфорд-форума и карман его все еще оттопыривала дорожная фляга с ромом,
которую он всегда брал с собой в поездки, превышающие десять миль, хотя
почти никогда к ней не прикладывался. Он влил в рот Фитцпирса немного рому,
и тот мгновенно очнулся. Мелбери поднял его на ноги, не зная, что делать
дальше: Фитцпирс не мог пройти и двух шагов, а вторая лошадь была далеко.
С большим трудом удалось ему взгромоздить зятя на круп Любимой, сам он
сел позади, обхватив туловище Фитцпирса одной рукой. Любимая, имея широкий
круп, прямую спину и высокую холку, могла нести двоих, идя небыстрым шагом,
по крайней мере, до Хинтока.
ГЛАВА XXXV
Любимая шла мерным, осторожным шагом через рощу, где недавно работал
Уинтерборн; орешник остался позади, начался дубняк, где земля суше и жестче,
скоро въехали в Маршкомскую долину, глухую и темную, заросшую высоким
кустарником: место, по слухам, нечистое.
К Фитцпирсу постепенно вернулись силы. Но у него с утра маковой росинки
во рту не было: завтракал он рано и наспех, еще в Лондоне, а из дому уехал,
не дождавшись ужина, - так его встревожило состояние Фелис; по этой причине
старый ром, которым попотчевал его Мелбери, ударил ему в голову, и язык его
развязался: Фитцпирс принялся бессвязно жаловаться на судьбу, не подозревая,
чья рука вызволила его из беды, да и теперь еще поддерживала.
- Я сегодня проделал немалый путь... вернулся из Лондона, - начал он. -
Вот где общаешься с равными себе. Я ведь живу здесь, в Хинтоке, нет, даже в
Малом Хинтоке! И меня тут ни в грош не ставят. На расстоянии десяти миль от
Хинтока нет ни одной души, которая бы понимала меня... ни одной... Скажу
тебе, отец, не хвалясь, не знаю, как звать тебя, - я человек
высокообразованный. Знаю несколько языков. Знаменитые поэты - мои друзья.
Проскачи хоть пятьдесят миль, не встретишь ни одного, кто бы прочитал
столько ученых книг, сколько прочитал я... Так что во всем Уэссексе никто не
может сравниться со мной по учености... А я должен прозябать в обществе
каких-то торговцев в этой жалкой дыре, в Хинтоке!
- Ну и ну, - поразился Мелбери.
Прервав свои излияния, Фитцпирс с решительностью пьяного выпрямился,
резко откинувшись назад - до этой минуты он, согнувшись, полулежал на спине
лошади - и с такой силой толкнул Мелбери в грудь, что тот едва не выпустил
поводья.
- Здесь мне цены не знают, - воскликнул доктор; и прибавил, смягчая
голос, - все, кроме одной. Восторженная душа и прелестная женщина: умна,
прекрасна, добра и притом богата. Послушай, старик, очень уж ты своими
когтями впился в мой бок. А когти твои что у орла, который терзал печень
Про... Пру... ну того на горе Кавказа... Нет, никто здесь меня не ценит,
говорю тебе, кроме нее!.. Господи! Какой я несчастный человек! Она была бы
моей, она стала бы носить мое имя. Но, увы, этому не бывать! Я женился на
неровне. Так унизиться! И как же горько я теперь раскаиваюсь.
Положение Мелбери, физическое и моральное, становилось довольно-таки
затруднительным. Объясняться с Фитцпирсом было сейчас бесполезно, - падение
и ром произвели некоторую сумятицу в его голове. И Мелбери ехал молча, держа
своего спутника твердой, но отнюдь не сострадательной рукой.
- Ты делаешь мне больно, отец! - продолжал Фитцпирс. - Хотя я очень
тебе признателен за твою доброту. Люди не ценят меня здесь. Говоря между
нами, я теряю практику. А почему? Потому что знаю, кто здесь лучше всех по
уму, красоте и положению. Я не называю имен, так что в болтливости меня
упрекнуть нельзя. Но я потерял ее... потерял, так сказать, перед лицом
закона. Если бы я был свободен, то она бы не отказала мне: так далеко зашли
наши отношения; а с ее богатством (вообще-то за ее богатством я не гонюсь) я
бы смог удовлетворить наконец мое благородное честолюбие, каковой
возможности у меня до сих пор не было. И, наверное, никогда, никогда уже не
будет.
Мелбери, в чьи ребра стучало сердце самого злого его врага и чья душа
горела от негодования, решился спросить хриплым от ненависти голосом, почему
тот не надеется осуществить свои честолюбивые помыслы.
- Потому что я несвободен, - ответил не сразу Фитцпирс. - Другая держит
меня так крепко, как ты сейчас своей рукой... Я, конечно, не жалуюсь,
наоборот, я очень благодарен тебе... Где это мы едем? До дому еще далеко? До
дому! И это мой дом! Когда я мог бы назвать своим совсем другой дом! - и
Фитцпирс пьяно махнул рукой в сторону Хинток-хауса. - Если бы я подождал
всего каких-то два месяца... Если бы я первой увидел ее...
При этих словах Мелбери хорошенько тряхнул зятя.
- Что это ты делаешь? - продолжал Фитцпирс. - Сиди смирно или ссади
меня. Так вот, всего каких-то два месяца - и я лишился ее. Вот почему я в
таком отчаянии. Все для меня потеряно теперь в этом мире, все... Если,
конечно, судьба не сжалится надо мной и с той, другой что-нибудь не
приключится. Она в общем-то милая, но если бы с ней что случилось, - а я
слыхал, что она захворала, - если бы что случилось, то я получил бы свободу,
а с ней счастье и блестящее будущее!
Это было последнее, что сказал Фитцпирс, сидя на лошади впереди
разъяренного лесоторговца. Не в силах дольше сдерживать себя, Мелбери
перестал поддерживать зятя и освободившейся рукой схватил его за шиворот.
- Ты - бессердечный негодяй! И это после всего, что мы сделали для
тебя! - воскликнул Мелбери, у которого от возмущения дрожали губы. - Ведь ты
живешь на ее деньги, в ее доме! Подумай, что ты мне сказал сейчас, мне,
Джорджу Мелбери, ее отцу!
Эти слова сопровождались энергичным взмахом руки, и злосчастный молодой
человек полетел головой вперед на дорогу, рухнув на кучу листьев, которая
лежала здесь с зимы. Любимая прошла несколько шагов и остановилась.
- Господи, прости меня! - прошептал Мелбери, раскаиваясь в содеянном. -
Он слишком долго испытывал мое терпение, и я, наверное, убил его.
Мелбери повернулся в седле посмотреть, куда упал Фитцпирс. К своему
удивлению, он увидел, как тот поспешно поднялся на ноги, точно совсем не
ушибся, и быстро зашагал в лес. Скоро шаги его стихли в густой чаще.
- Если бы не охапка листьев, на которую он упал по милости провидения,
то быть бы сегодня смертоубийству, - проговорил с облегчением лесоторговец.
Но, вспомнив последние слова Фитцпирса, опять пришел в сильнейшую ярость и
чуть ли не пожалел, что не отправил Фитцпирса к праотцам.
Проехав еще немного, он разглядел в кустах Блоссома. Соскочив с
Любимой, Мелбери без особого труда поймал молодого коня, который явно
чувствовал себя виноватым, привязал обоих лошадей к дереву и пошел в лес
искать зятя, раскаиваясь уже, что обошелся с ним несколько более сурово, чем
намеревался. Он исходил лес вдоль и поперек, вороша ботинками сухие
скрюченные рожки, бывшие когда-то листьями. Наконец остановился послушать и
осмотреться. Ветер, точно сквозь фильтр, просачивался сквозь переплетение
тонких оголенных веток; огромные черные стволы и сучья отпечатывали на
бледном небе часовых под ружьем, гигантские канделябры, пики, копья,
алебарды, - словом, чего только не разглядело бы там богатое воображение.
Отказавшись от поисков, Мелбери вернулся к привязанным лошадям и медленно,
держа их в поводу, двинулся домой.
Так случилось, что в то самое время, как Фитцпирс ехал на Блоссоме
домой, из Большого Хинтока в Малый возвращался один местный мальчишка. Он
ходил к шорнику за отданным в починку хомутом, который требовался к пяти
часам утра. Мальчишка шел короткой дорогой через лес и, просунув голову в
хомут, насвистывал единственную известную ему песенку, чтобы не было
страшно.
Вдруг он услышал позади себя довольно частый конский топот и, не зная,
друг это или враг, осторожности ради перестал свистеть и сошел с дороги в
лес, чтобы переждать, пока всадник проедет мимо; скоро он увидел бледный
силуэт коня, приближавшийся, как привидение, и, с ужасом вспомнив Смерть из
Апокалипсиса, прислонил хомут к дереву, а сам притаился за ним. Всадник
приближался; глаза у мальчишки были зоркие, как у кошки, и скоро, вздохнув с
облегчением, он узнал во всаднике доктора.
Как Мелбери и предполагал, Фитцпирс в темноте перепутал лошадей и,
неспешно труся по лесной дороге, пребывал в полной уверенности, что под ним
Любимая, хотя минутами необычная резвость всегда спокойной лошадки несколько
его удивляла. Между тем Блоссом, отличавшийся не менее острым зрением, чем
мальчишка, заметил впереди под деревом какой-то странный предмет (это был
уже известный нам хомут) и с присущей животным нелюбовью ко всему
непонятному вдруг взбрыкнул задними ногами (Любимая на его месте и ухом бы
не повела), так что Фитцпирс, будучи весьма посредственным наездником,
вылетел из седла.
Он оставался лежать неподвижно, покуда подоспевший Мелбери не влил ему
в рот несколько капель рому. Мальчишка же, бросив доктора на произвол
судьбы, помчался что есть духу прочь от этого проклятого места, заглушив
укоры совести тем соображением, что надо немедля оповестить односельчан о
201
несчастье. Ворвавшись в деревню, он тут же раструбил о падении доктора,
приукрасив этот сам по себе сухой факт самыми драматическими подробностями.
Грейс вернулась; экипаж, нанятый для нее отцом, был после расчета с
возницей отпущен. Многочасовое путешествие несколько ободрило Грейс: болезнь
ее была нервной лихорадкой, недугом скорее души, нежели тела, и она
поднялась к себе в гостиную в более спокойном настроении. Миссис Мелбери,
встретив Грейс, сразу же сообщила ей, что муж ее вернулся из Лондона, но
тотчас уехал, по-видимому, к пациенту и должен скоро вернуться, добавила
она, поскольку не пил чаю и не ужинал. Грейс ничего не ответила; она
запретила себе пускаться в догадки, где может быть сейчас ее муж; а мачеха
не стала ей говорить, что миссис Чармонд, по слухам, в большой печали и,
кажется, собирается за границу.
Грейс сидела возле огня в молчаливом ожидании. Она уехала из Хинтока,
почувствовав после признания миссис Чармонд непреодолимое отвращение к мужу
и не желая, чтобы он, вернувшись, застал ее дома. Но, обдумав все хорошенько
еще раз, она позволила отцу уговорить себя и увезти домой. А теперь даже
жалела немного, что Эдрид вернулся в ее отсутствие.
Вдруг в гостиную, запыхавшаяся и расстроенная, поспешно вошла миссис
Мелбери.
- Я должна тебе что-то сказать... плохие вести, - начала она. - Только
не волнуйся, все еще, может быть, обойдется. Эдрида сбросила лошадь. Но,
даст бог, он не очень сильно зашибся. Это случилось в лесу, по ту сторону
Маршкомской долины. Место там, говорят, нечистое.
И она рассказала в нескольких словах, что произошло, опустив самые
ужасные подробности, созданные живым воображением подростка.
- Я решила, что лучше тебе сразу сказать, - прибавила она. - Вдруг
его... вдруг он не сможет идти и его принесут.
В действительности же миссис Мелбери думала, что дело обстоит гораздо
хуже, и Грейс это поняла сразу. Несколько минут она сидела задумавшись.
Миссис Мелбери спросила, не надо ли что-нибудь сделать. Грейс отрицательно
покачала головой.
- Хотя нет, - сказала она. - Пойди, пожалуйста, в спальню и посмотри,
все ли готово на случай, если ему совсем плохо.
Миссис Мелбери позвала бабушку Оливер, и обе женщины поднялись в
спальню, чтобы по собственному разумению приготовить все к возвращению
хозяина.
В первом этаже дома никого не осталось. Прошло немного времени, как
вдруг Грейс услыхала стук в дверь - постучали только один раз и так тихо,
что в спальне стука не слышали.
Грейс вышла на площадку лестницы и сказала тихо:
- Войдите.
Входная дверь, как и в других домах Хинтока, не запиралась. Отступив в
темноту широкого коридора, она увидела, что по лестнице поднимается женская
фигурка; сперва Грейс не разглядела, кто это, но, услыхав голос, полный
тревоги и горя, тотчас узнала Сьюк Дэмсон. Полоса света из приоткрытой двери
в комнату Грейс упала на лицо молодой женщины: оно было бледное и
осунувшееся.
- О мисс Мелбери, то бишь миссис Фитцпирс! - воскликнула Сьюк,
заламывая руки. - Такое ужасное известие! Он умер? Сильно ушибся? Скажите
мне, ради бога, правду! Пожалуйста, простите меня, мисс Мелбери, то бишь
миссис Фитцпирс, за то, что я пришла к вам. Я не могла оставаться дома!
Грейс опустилась на дубовый сундук, стоявший в коридоре, и прижала
ладони к горящему лицу. Разве не должна она выпроводить сейчас же Сьюк
Дэмсон из своего дома? Каждую минуту могут внести ее мужа, и что тогда
будет? Но разве хватит у нее духа велеть уйти этой женщине, чья скорбь так
искренна и глубока?
Около минуты на лестнице царила мертвая тишина.
- Почему вы не отвечаете мне? Он здесь? Жив? Если нет, почему мне
нельзя увидеть его? Что в этом дурного?
Не успела Грейс ответить, как снаружи послышались еще чьи-то шаги,
легкие, как у лани. Кто-то торопливо постучал в дверь, точно ему некогда
было искать молоточек. Не ожидая ответа, руководствуясь, по-видимому, косой
полоской света на площадке, новый пришелец стал быстро подниматься по
лестнице. Сердце Грейс заколотилось, когда она узнала в гостье миссис
Чармонд. В полумраке лестницы фигура Грейс была хорошо различима, и миссис
Чармонд подошла к ней.
- На мой стук никто не ответил внизу, - проговорила она, и Грейс
почудилось, что она слышит шуршание ее пересохших губ. Дыхание миссис
Чармонд прерывалось, казалось, она вот-вот упадет без чувств. - Что с ним?
Он будет жить? Я хочу знать всю правду!
Она умоляюще глядела на Грейс, не замечая бедняжки Сьюк, забившейся в
испуге и изумлении в самый темный угол при появлении на сцене столь важной
персоны. Маленькие ножки Фелис были все в грязи: она ничего не замечала.
- До меня дошли слухи о страшном несчастье, - продолжала она. - И я
пришла узнать, правда ли это. Он расшибся насмерть?
- Она не хочет говорить с нами! Он умирает! Он в той комнате! - вдруг
не помня себя вскричала Сьюк: она услыхала шум в спальне, находившейся в
конце коридора, где сейчас были миссис Мелбери и бабушка Оливер.
- Где? - спросила миссис Чармонд.
Сьюк махнула рукой, и миссис Чармонд бросилась было в указанном
направлении. Грейс преградила ей дорогу.
- Его там нет, - сказала Грейс. - Я точно так же, как и вы, не знаю,
где он. О несчастье мне рассказали. Но все не так страшно, как вы думаете.
До вас дошли преувеличенные слухи.
- Пожалуйста, не скрывайте от меня ничего. Я должна все знать, -
проговорила миссис Чармонд, недоверчиво глядя на Грейс.
- Вы будете знать все, что известно мне самой. Вы ведь имеете
неоспоримое право войти к нему в спальню... Вы обе, - прибавила Грейс, не
упустив возможности уколоть соперниц, чего те в смятении чувств не заметили.
Дойдя до двери спальни, Грейс широко распахнула ее.
- Мы все его жены, и мы войдем вместе... Повторяю, я слышала, что
случившееся не так страшно. Что именно произошло, можно только гадать. И я
из простого человеколюбия молю бога, чтобы все окончилось счастливо. Вы,
вероятно, молите о том же по иной причине.
Она смотрела на стоявших рядом с ней в этой тускло освещенной комнате у
пустой кровати Фитцпирса двух убитых горем женщин, которые не отрывали глаз
от его постели и пижамы, сложенной на подушке, не отвечая на ее колкости, не
замечая ее настроения. И вдруг душу Грейс, точно траву росой, подернуло
жалостью.
С точки зрения общепринятой морали язвительность ее в разговоре с
миссис Чармонд и Сьюк была вполне понятна. Но мораль - одно, а жизнь другое.
Грейс весь день "подвергала себя ранам и обличениям", как певец псалма
Асафа; но не провинилась ли она перед родом своим, произнеся злые слова,
чтобы облегчить душу, чего тот певец не совершил?
- Он, наверное, при смерти! - воскликнула Сьюк Дэмсон, прижимая фартук
к глазам.
В их лицах и позах было столько тревоги, скорби сердца и любви к
человеку, который не только не принес им счастья, но никогда не вел себя
иначе, как эгоист! Но даже сейчас они с радостью отдали бы за него полжизни.
Возможное несчастье с Фитцпирсом не могло исторгнуть слезы из глаз Грейс, а
сейчас она плакала, глядя на этих женщин, которые были так же близки ему,
как и она, не будучи связаны с ним узами брака.
Заплакала и Фелис, слезы текли и текли по ее лицу, она не вытирала их.
Так и стояли эти три женщины у пустой постели Фитцпирса, жалея друг друга,
как вдруг за окном послышался конский топот и следом громкий голос Мелбери,
зовущий конюха.
Грейс тотчас опамятовалась и бросилась вниз по лестнице навстречу отцу,
который шел уже по двору к дому.
- Отец! Что с ним случилось? - воскликнула она.
- С кем? С Эдридом? - спросил сухо Мелбери. - Что с ним могло
случиться? Ровным счетом ничего. Ты-то как, моя голубка? О, да тебе, я вижу,
гораздо лучше! Но ты не должна выбегать раздетая на холод.
- Его сбросила лошадь!
- Знаю, знаю. Сам видел. Он поднялся на ноги и пошел в лес как ни в чем
не бывало. Падение на кучу листьев не может причинить большого вреда такому
крепкому парню. Пошел он в лес, - прибавил многозначительно Мелбери. -
Видно, решил поискать лошадь. Я отправился было за ним, но он как сквозь
землю провалился. Ища его, я наткнулся на Блоссома и привел домой, чтобы не
потерялся. Так что ему придется идти домой пешком. А ты ступай сейчас же в
дом, не стой на таком холоде!
Грейс вернулась домой с отцом. Поднявшись в свои комнаты, она, к
огромному облегчению, обнаружила, что обе пассии ее супруга тихонько
удалились. Они, по всей вероятности, слышали слова лесоторговца и ушли в
значительной степени успокоенные.
Скоро к Грейс поднялись отец с мачехой и стали развлекать ее, как
могли. Заметив, однако, что дочь предпочитает остаться одна, они под
каким-то предлогом ее покинули.
Грейс стала ждать. Время от времени били часы, а муж все не
возвращался. Перед сном Мелбери опять поднялся навестить дочь.
- Ложись спать, - сказала ему Грейс, чуть только он вошел. - Я совсем
не устала и подожду его.
- Думаю, ты напрасно его прождешь, Грейс, - медленно проговорил
Мелбери.
- Почему?
- Мы с ним крепко поссорились. И я думаю, что он сегодня не вернется.
- Поссорились? Уже после того, как его сбросила лошадь?
Мелбери кивнул, не отрывая взгляда от свечи.
- Да, - ответил он, - когда мы с ним вместе возвращались домой.
Слушая отца, Грейс чувствовала, как в ней закипает обида и негодование.
- Зачем ты ссорился с ним? - вдруг воскликнула она. - Почему не привез
его мирно домой, раз он ехал сюда. Он мой муж. И если уж ты выдал меня за
него, так зачем теперь все осложнять? То ты требуешь, чтобы я помирилась с
ним, а то делаешь все, чтобы разлучить нас, хотя между нами и так пропасть.
- Как ты несправедлива, Грейс! - сказал Мелбери, вконец расстроенный. -
Я все делаю, чтобы разлучить вас?! Ты не думаешь, что говоришь...
Он хотел было пересказать ей все, что слышал сегодня от Фитцприса,
объяснить, что причиной случившегося были единственно его возмутительные
речи, оскорбляющие Грейс; но подумал, что это больно заденет дочь, и
промолчал.
- Ложись лучше спать, - мягко сказал он ей. - Покойной ночи.
Весь дом уснул, тишина опустилась на усадьбу, только изредка слышался
скрип уздечки в конюшне. Несмотря на уговоры отца, Грейс так и не заснула.
Она ждала, но Фитцпирс не возвращался.
Грейс пережила в ту ночь тяжелый духовный кризис. Она много думала о
муже, позабыв на время об Уинтерборне.
- Как сильно, должно быть, любят Фитцпирса эти несчастные женщины!
Каким привлекательным он кажется для всех! Но он ведь и в самом деле
привлекателен, - говорила себе Грейс.
Если бы Фитцпирс взглянул сейчас ласково на жену, то эти мысли Грейс,
родившиеся под влиянием встречи с соперницами, обернулись бы, по всей
вероятности, нежным чувством. Любовь птицей рвалась из сердца Грейс и жадно
тосковала по гнезду.
Но Фитцпирс так и не вернулся в ту ночь. Мелбери заблуждался
относительно истинного состояния зятя. Люди не падают головой оземь без
вреда для себя. Если бы Мелбери имел возможность поближе увидеть Фитцпирса,
он бы заметил, что тот удаляется в лес, истекая кровью. Не пройдя и
пятидесяти шагов, он почувствовал дурноту, поднял руки к голове, зашатался и
рухнул на землю.
ГЛАВА XXXVI
Не одна Грейс провела эту ночь в думах и ожидании. Фелис Чармонд не
легла спать в урочный час; она сидела возле комода гостиной в просторном
пустом доме, погруженная в глубокое раздумье, как и Грейс в своей маленькой
гостиной в доме отца.
Услыхав на лестнице успокоительное известие из уст Мелбери и
почувствовав большое облегчение, миссис Чармонд тотчас вспомнила о
приличиях, поспешно сбежала по ступенькам вниз и исчезла в дверях, как
привидение: прячась в тени стены, она достигла ворот, через которые и
удалилась, никем не замеченная, не успели еще Грейс с отцом вернуться в дом.
Сьюк Дэмсон решила, что самое лучшее последовать примеру благородной дамы,
спустилась по черной лестнице так же поспешно, как Фелис по парадной,
выскочила из дому через боковую дверь и была такова.
Очутившись за воротами усадьбы Мелбери, миссис Чармонд побежала домой
со всей быстротой, на какую были способны ее ноги, ни разу не остановившись
и не повернув головы. Она вошла в дом, как и вышла из него, - через
стеклянную дверь гостиной. В доме все было, как до ее ухода: она
отсутствовала три четверти часа, и никто из домочадцев не успел ее
хватиться. Усталая физически, но в душевном возбуждении, села она перед
камином; сердце бешено колотилось в груди, и она глядела широко раскрытыми
глазами на огонь, не переставая изумляться своему поступку.
Любовь и страх предательски толкнули ее в дом Грейс, и теперь, когда
тревога за Фитцпирса улеглась, она с сокрушением думала о проявленной
слабости. Вот как начала она бороться со своей страстной к нему
привязанностью! Признавши перед собой и Грейс непозволительность своего
увлечения, она тем не менее проявила полное бессилие справиться с ним.
Если бы только небо могло укрепить ее, но на небо плохая надежда! Одно
было несомненно: если она действительно хочет победить соблазн, она должна
покинуть Хинток. Борьба слишком безнадежна, слишком изнурительна. Это была
медленная капитуляция совести перед тем, что она не смела назвать.
Мало-помалу Фелис стала проникаться непреклонной решимостью вести себя
впредь более мудро. Это была реакция после всех ее страхов, следствие
уверенности, что возлюбленный ее цел и невредим. В эти минуты она была,
говоря словами миссис Элизабет Монтегю, "благоразумна до безумия". Она
видела единственный выход в немедленном отъезде и, чтобы не откладывать дела
в долгий ящик, соскочила с кресла и принялась собирать свои мелкие вещицы,
разбросанные здесь и там по комнате.
Фелис ходила в гостиной от столика к столику, как вдруг услыхала легкий
шорох за дверью и остановилась. Кто-то тихонько стучал в стекло. Щеки миссис
Чармонд вспыхнули. Он и прежде приходил к этой двери. Но как он осмелился
прийти сейчас! Все слуги в доме спали, она тоже должна быть в постели! Фелис
вспомнила, что, войдя в дом с веранды, неплотно задернула штору, так что из
комнаты на газон падала полоска света, выдававшая ее присутствие запоздалому
пришельцу. Даже вещи, казалось, сговорились помешать ей сдержать слово,
данное Грейс.
Стук повторился, он был такой легкий, точно птичка клювом постучала в
стекло; объявленные вне закона чувства одержали верх над благоразумием, и
миссис Чармонд подошла к окну с твердой решимостью, однако, покачать
отрицательно головой и плотно задернуть штору.
То, что она увидела за окном, могло поразить ужасом и более
мужественное сердце, чем сердце беззащитной женщины, одиноко коротающей
ночь. В центре нижнего квадрата двери к стеклу прижималось чье-то лицо, в
котором она с трудом узнала лицо Фитцпирса. Смертельно бледное, покрытое
кровью, оно пятном выделялось в черноте ночи. Испуганными глазами смотрела
она на это лицо, которое показалось ей ликом с платка святой Вероники.
Губы Фитцпирса зашевелились, он о чем-то молил ее. Миссис Чармонд
мгновенно представила себе события, предшествующие этому печальному исходу.
Дрожащей рукой отворила она створку двери, наклонилась к скорчившейся фигуре
Фитцпирса и со страстной тревогой прижалась своей щекой к его. Потом, не
сказав ни слова, она помогла ему войти в комнату, вернее, чуть не внесла его
на руках.
Поспешно заперев двери и задернув шторы, она, почти не дыша,
наклонилась над ним.
- Как это случилось? Ты очень, очень сильно ушибся? - прошептала она.
- Довольно сильно, только ты не пугайся, - проговорил он с трудом,
пытаясь принять более удобную позу. - Немного воды, пожалуйста.
Миссис Чармонд бросилась в столовую и принесла графин с водой. Фитцпирс
жадно выпил стакан. Ему стало легче, и он смог с ее помощью добраться до
софы и лечь.
- Тебе очень плохо, Эдрид? - говорила миссис Чармонд. - Скажи мне.
- Я едва жив, - прошептал Фитцпирс. - Но все, наверное, обойдется...
Это от потери крови.
- Но я слышала, что ты не так сильно ушибся, - сказала миссис
Чармонд.Как это произошло?
- Это сделал мой тесть, Фелис! Я чуть не на четвереньках полз больше
мили. Думал, не дотяну... Я пришел к тебе потому, что ты - мой единственный
друг на всем свете. И я никогда больше не вернусь в Хинток под крышу
Мелбери, никогда! Нет, ни мак, ни мандрагора не исцелят моей ненависти...
Только бы мне поправиться...
- Давай, Эдрид, я перевяжу тебе голову. Я вижу, тебе чуть полегче.
- Перевяжи. Хотя нет, подожди немного. Кровотечение, к счастью,
остановилось, а то бы меня уже в живых не было. Еще в лесу, в кромешной
тьме, мне удалось наложить жгут из носового платка и нескольких
полупенсов... Послушай, Фелис, не могла бы ты спрятать меня в своем доме,
пока я не встану на ноги? Что угодно, но я не покажусь больше в Хинтоке.
Практика моя почти совсем иссякла, ты это знаешь. А после того, что
произошло, я просто не хочу возобновлять ее.
Слезы, не переставая, текли по лицу Фелис. Куда девалось ее намерение
расстаться с Фитцпирсом навсегда? Ее единственным желанием было теперь
ухаживать за ним, пестовать его, пока он болен, всеми покинут и в нищете.
Во-первых, надо было спрятать его. Она стала думать куда - и придумала.
Фелис дала ему выпить немного вина, которое принесла из столовой. Затем
разула его. Теперь он мог, опираясь на ее плечо и на палку, немного пройти.
Так они вышли из комнаты и стали медленно подниматься по лестнице. Наверху
они вышли на галерею, отдохнули немного и добрались наконец до узкой
лестнички, которая привела их в самый глухой и отдаленный угол дома. Фелис
отперла дверь: это был большой чулан, где находилась всевозможная старая
мебель; среди этого нагромождения, застилающего свет из окон, было много
закутков и тайных местечек, надежно укрывающих от постороннего взгляда, даже
если заглянуть в дверь. Мебель эта по большей части принадлежала прежнему
владельцу: покойный мистер Чармонд купил ее на аукционе; но прихоти моды, а
также вкусы молодой жены послужили причиной ссылки ее на чердак.
Фитцпирс опустился на пол, прислонившись к стене, пока Фелис ходила за
тюфяком и одеялом и устраивала ему на полу постель в одном из закутков.
Потом она принесла таз с водой, смыла засохшую кровь с его рук и лица.
Устроив Фитцпирса как можно удобнее, - он полулежал, откинувшись на высокие
подушки, - Фелис пошла в буфетную за едой. Пока он ел, она смотрела на его
лицо, следила за каждым его движением с такой тревогой, с такой добротой и
любовью, как может смотреть только любящая женщина.
Скоро он почувствовал себя гораздо лучше и был в состоянии обсудить с
ней свое положение.
- То, что я сказал Мелбери, может действительно привести в ярость
любого, если это, конечно, сказано с умыслом. И адресовано тому, кто
слушает. Но ведь я не узнал его, да к тому же голова у меня пошла кругом от
той гадости, которую он дал мне хлебнуть... Завеса в храме разодралась
надвое... Я не вернусь больше в Хинток, и поэтому первое, что я должен
сделать, это рассеять беспокойство, вызванное моим исчезновением, я не хочу,
чтобы меня искали. Никто не должен знать о моем состоянии. Иначе пойдут
всякие толки. Я должен немедленно написать письмо, чтобы предотвратить
поиски. Не можешь ли ты сейчас же принести мне бумаги и чернила? Я не буду
спокойно спать, если не напишу этого письма. Бедняжка! Сколько приходится
тебе ходить вверх-вниз из-за меня.
Миссис Чармонд принесла все, что Фитцпирс просил, подложила ему под
листок бювар, и он скоро набросал коротенькое письмо своей законной супруге.
"Враждебность, проявленная по отношению ко мне твоим отцом, - писал он
в своем ледяном послании, - такова, что я не могу вернуться под крышу,
которая принадлежит ему, хотя бы даже под этой крышей жила ты. Разлука
неизбежна, поскольку ты, несомненно, примешь его сторону. Я уезжаю очень
далеко. Не жди меня скоро".
Затем он отдал Грейс несколько распоряжений, касающихся его практики и
других хозяйственных дел, и закончил письмо, не обмолвившись ни словом, куда
едет и когда вернется. Прежде чем запечатать конверт, он предложил Фелис
прочитать письмо, но она не могла ни видеть его, ни слышать о нем, - эта
сторона жизни Фитцпирса и связанные с ней обязательства были для нее
источником невыразимого страдания. Она отвернулась от Фитцпирса и горько
разрыдалась.
- Если бы ты могла отправить письмо из какого-нибудь другого места,
подальше от Хинтока, - прошептал Фитцпирс, снова почувствовавший се...
