Томас Гарди. В краю лесов
страница №7
...ейс и не питает в обычном смысле любви к доктору, тосо временем эта любовь непременно придет.
Однажды, прогуливаясь под вечер, они забрели довольно далеко и, чтобы
возвратиться домой до сумерек, прошли короткой дорогой по аллее у
Хинток-хауса. Дом был необитаем и смотрел слепыми закрытыми окнами на
поросший кустарником склон. Грейс устала, и они присели на низкий каменный
подоконник, который еще хранил тепло солнечных лучей, лившихся на него весь
день.
- Пожалуй, этот дом подошел бы нам, Грейс, дорогая, как вы думаете? -
проговорил Фитцпирс, рассеянно озирая старинный фасад.
- О да, - ответила Грейс, которой подобная мысль никогда не приходила в
голову. - Она еще путешествует, - прибавила Грейс в задумчивости, ибо не в
силах была забыть, как по непонятной причине утратила драгоценное
расположение хозяйки поместья.
- О ком это вы? Ах, понял, о миссис Чармонд. Знаете ли, моя милая, я
одно время думал, будто это вы живете в этой усадьбе.
- Не может быть! - воскликнула Грейс. - Как вы могли так подумать?
Он рассказал ей историю своего заблуждения, умолчав о том, как был
разочарован, узнав правду.
- Ну, это пустяки, - продолжал он. - Я хотел поговорить с вами о более
существенном деле. Я бы не хотел венчаться в здешней ужасной церквушке,
чтобы вся деревня глазела на нас, а пастор бубнил непонятно что. Надеюсь, вы
понимаете мои чувства?
- Но где же тогда? В городе?
- Нет. Совсем не надо венчаться. Давайте запишемся в мэрии. Это проще,
спокойней и во всех отношениях удобнее.
Грейс была не на шутку озадачена.
- Но как же я выйду замуж не в церкви и без всех моих дорогих друзей?
- Включая йомена Уинтерборна.
- А почему бы и нет? Между нами всерьез ничего ведь не было.
- Видите ли, моя дорогая, я против венчания в церкви с колокольным
звоном потому, что об этом начнут судачить по всей округе. А огласка может
нам повредить, я, между прочим, собираюсь купить практику в Бедмуте, а это
всего милях в двадцати отсюда. Судите сами, не лучше ли будет, если никто
там не узнает, откуда вы родом и кто ваши родители. Если удастся избежать
лишней огласки, ваша красота, ваше образование и манеры доставят вам
уважение любого общества.
- Но разве нельзя обвенчаться в церкви без шума? - молила Грейс.
- Не вижу в этом необходимости. - В голосе Фитцпирса слышалось
нетерпение. - Брак - это гражданский договор, чем проще его заключают, тем
лучше. Не ходят же люди в церковь, когда покупают дом или составляют
завещание.
- Эдрид, какие ужасные вещи вы говорите!
- Простите, я не хотел вас обидеть. Но я советовался с вашим отцом, и
он со мной согласился. Отчего же вы против?
Грейс уже не возражала, полагая, что в данном случае чувства должны
подчиниться голосу благоразумия, - если только планы Фитцпирса были
благоразумны. И все же на сердце у нее было тяжело.
ГЛАВА XXIV
Он проводил ее до дому. Когда зыбкие тени в отдалении скрыли его
фигуру, Грейс почудилось, что этот человек вряд ли имеет к ней какое-нибудь
отношение. Он настолько превосходил ее умом и знатностью, был так далек от
привычного круга ее мыслей, что представлялся ей скорее повелителем, чем
ровней, защитником и дорогим другом.
Неожиданное пожелание доктора ошеломило ее, его взгляды на брак
оскорбили ее чувства, день свадьбы был близок и неотвратим, и Грейс всю ночь
не могла сомкнуть глаз. Она поднялась, когда первые ласточки начали
выбираться из гнезд под застрехой, села на пол у окна и выглянула за штору.
На улице уже обозначился день, хотя было еще темновато, и утренние голоса
звучали вяло и неуверенно. Солнце обещало не скоро проглянуть над
погруженной в тени долиной. Из сараев и мастерских еще не доносилось ни
звука. Недвижный рассветный час придавал почти гипнотическое оцепенение
стволам деревьев, дороге, двору и строениям. Их беспомощная неподвижность
словно была исполнена тихой задумчивости, плохо вязавшейся с беспокойными
мыслями, обуревавшими Грейс. За дорогой виднелись крыши домов и макушки
деревьев, за крышами и садами ниже леса на гребне холма сквозь вьюнки белела
грубая штукатурка дома, в котором жил ее будущий муж. Ставни были закрыты,
окна его спальни плотно занавешены шторами, из покрытых щербинами труб не
вздымалось ни прядки дыма.
Вдруг что-то нарушило спокойствие. Дверь дома на холме тихо открылась,
и на крыльце показалась девушка, закутанная в большую шаль, из-под которой
виднелся белый подол длинного просторного платья. Серая рука, высунувшаяся
из сеней, поправила шаль на плечах девушки и исчезла. Дверь затворилась.
Девушка быстро спускалась по тропинке, обсаженной буксом, между
смородиной и малиной. Фигура и походка ее выдали. Это была Сьюк Дэмсон,
нареченная простодушного Тима Тенгса-младшего. У подножия сада живая
изгородь скрыла ее по плечи, лишь по быстрому мельканию головы можно было
догадаться, что девушка торопится домой.
Грейс узнала или, по крайней мере, была уверена, что узнала на серой
руке, высовывавшейся из-за двери, рукав того самого халата, который был на
Фитцпирсе в день ее памятного посещения. Лицо ее залила краска. Она
собиралась одеться и пройтись поутру под прохладной зеленой сенью деревьев,
теперь же села на край кровати и погрузилась в задумчивость. Она не
замечала, как идет время, и ей показалось, что домашние кухонные шумы
начались сразу, хотя, сойдя вниз, неожиданно для себя обнаружила, что солнце
уже завладело кронами деревьев и что с минуты, когда она выглянула в окно,
прошло, по крайней мере, часа три.
Она принялась искать отца и наконец нашла его на огороде, где он
проверял, хороша ли картошка. Услышав ее шаги, он выпрямился и, потянувшись,
сказал:
- Доброе утро, Грейси. Поздравляю. Сегодня ровно месяц до свадьбы!
Она ничего не ответила и, не подобрав подола, направилась к отцу между
рядами росистой ботвы.
- Сегодня утром - с рассвета - я думала о своем положении, -
возбужденно заговорила она, едва удерживаясь на ногах от дрожи. - Я поняла,
что мое положение ложно. Я не хочу выходить замуж за мистера Фитцпирса. Я
вообще не хочу замуж, но уж лучше выйду за Джайлса Уинтерборна, лишь бы не
за мистера Фитцпирса.
Мелбери побледнел, на лице его обозначились жесткость и неумолимость,
он не проронил ни слова, пока они шли с огорода. Грейс не видела никогда
отца в таком бешенстве.
- Слушай меня, - наконец сказал он, - бывает время, что женщина может
думать и передумать, а бывает, что уже поздно, если только она дорожит
отцовской честью и правилами приличия. Так теперь поздно - слышишь? Я не
хочу сказать, что ты непременно обязана выходить за него. Только знай, что,
коли ты ему откажешь, я буду навек опозорен, я стану стыдиться своей дочери
и не смогу ждать от тебя ничего хорошего. Что ты понимаешь в жизни? Куда
тебе рассуждать, что лучше, что хуже? Ты неблагодарная дочь, Грейс. Я вижу,
ты где-то видала Джайлса, и он задурил тебе голову. В этом-то все и дело!
- Отец, отец, ты не прав. Джайлс тут ни при чем, тут такое, о чем я
тебе не могу рассказать...
- Что ж, выставляй меня на посмешище, гони Фитцпирса, делай что хочешь!
- Но кто же знает о нашей помолвке? Как может тебя опозорить разрыв?
Мелбери неохотно признался, что рассказал о помолвке тем-то и тем-то, и
Грейс поняла, что зуд тщеславия заставил его похвалиться выданьем дочери
буквально всему Хинтоку. Она уныло побрела к беседке, видневшейся в кустах
лавровишни. Отец шел за ней следом.
- Это все из-за Джайлса Уинтерборна, - твердил он, укоризненно глядя на
дочь.
- Вовсе нет. Ты ведь сам когда-то хотел, чтобы я вышла за Джайлса. -
Грейс была близка к отчаянию. - Вовсе не из-за Джайлса, а из-за мистера
Фитцпирса.
- Стало, у вас размолвка? Знаешь, милые бранятся, только тешатся.
- Дело в одной женщине...
- Ах, вот оно что! Ты ревнуешь. Старая история. Не спорь со мной.
Посиди-ка здесь, а я пришлю к тебе Фитцпирса. Я его только что видел - он
курил перед своим домом.
Он быстро вышел за ворота и зашагал по дорожке. Грейс не могла
оставаться в беседке, она вылезла сквозь брешь в ограде и углубилась в рощу.
Ее было видно издалека: меж большими редкими деревьями без подлеска
двигалось хрупкое, как сильфида, существо, на которое солнце и листва роняли
золотистые и зеленоватые блики. Неожиданно за ее спиной послышался шорох
шагов по сухой листве, и, оглянувшись, она увидела приближающегося
Фитцпирса, доброго и свежего, как само утро.
Взгляд его изображал скорее любопытство, чем любовь. Но Грейс была так
хороша в зеленом лесном царстве, щеки ее так чудно алели, простое легкое
платье и плавные движения придавали ей такую неотразимую прелесть, что в
глазах его вспыхнуло восхищение.
- Дорогая моя, что случилось? Ваш отец сказал мне, что вы на меня
дуетесь, да еще и ревнуете. Ха-ха-ха! Будто в этой глуши у вас может быть
соперница, кроме великой природы! Вы же сами об этом знаете!
- Ревную? Нет, совсем не ревную, - грустно проговорила Грейс. - Мой
отец ошибается, сударь. Видно, я чересчур горячо говорила о нашем с вами
супружестве, и он не понял, что я имела в виду.
- Значит, что-то все же случилось? - Он пристально взглянул ей в глаза
и привлек к себе. Она отпрянула, и поцелуя не получилось.
- Что же произошло? - уже серьезно спросил он, обескураженный неудачей.
- Мистер Фитцпирс, мне пора домой, я еще не завтракала.
- Подождите, - настаивал он, глядя на нее в упор. - Скажите мне все,
прошу вас.
На его стороне было преимущество сильного, но Грейс ответила,
подчиняясь не столько силе, сколько убеждению, что молчать нечестно.
- Я видела в окно, - проговорила она неуверенно. - Я расскажу вам
потом. Мне пора. Я еще не завтракала.
Фитцпирс вдруг понял все, что она имела в виду.
- Да ведь и я не завтракал, - оживленно заговорил он. - Я сегодня встал
поздно. Меня разбудили посреди ночи, вернее сказать, на рассвете. Чуть
забрезжило, является какая-то девица из деревни - не знаю ее имени -
прибежала между четырьмя и пятью, говорит, спасения нет от зубной боли.
Звонка ее никто не услышал, тогда она стала кидать камешки в мое окно, пока
не разбудила. Я накинул халат и вышел к ней. Стоит вся в слезах и молит
выдрать ей злополучный зуб. Я говорю, не надо, она - ни в какую. Так и
вытащил, чистенький, ни пятнышка, мог бы прослужить ей еще лет пятьдесят. А
она завернула его в носовой платочек и ушла предовольная.
Это было так правдоподобно, так исчерпывающе объясняло все! Не зная о
том, что случилось в лесу Ивановой ночью, Грейс решила, что ее подозрения
беспочвенны и недостойны, и с бесхитростностью чистой души немедленно
уверилась в правдивости его слов. На душе у нее стало необычайно легко; как
раз в эту минуту кустарник, окаймлявший сад, зашевелился, и на тенистую
лужайку вышел ее отец.
- Надеюсь, все в порядке? - весело спросил он.
- Да, да, - ответил Фитцпирс, не сводя глаз со стыдливо потупившейся
Грейс.
- Скажите мне, что вы по-прежнему хотите стать мужем и женой, и я на
радостях прибавлю вам две сотни. Ей-богу, - объявил Мелбери.
Фитцпирс взял Грейс за руку.
- Мы так и скажем, верно ведь, дорогая моя? - спросил он.
Избавившись от подозрений, Грейс затрепетала от радости и благоговейной
готовности проявить великодушие; но, оставаясь женщиной, тут же захотела
добиться ответной уступки за свое согласие.
- Если мы обвенчаемся в церкви, то да, - подчеркнуто спокойно сказала
она. - А если нет, то нет.
Тут пришел черед Фитцпирса проявлять благородство.
- Да будет так, - с улыбкой сказал он. - В святую церковь мы пойдем, и
это будет благо.
И они направились домой втроем; Грейс с задумчивым лицом шла
посередине, чувствуя, как полегчало у нее на душе от объяснения Фитцпирса и
сознания, что она все-таки будет венчаться в церкви.
"Пусть будет так, - говорила она себе. - А там бог милостив, все
обойдется".
С этой минуты она уже не пыталась идти наперекор судьбе, Фитцпирс не
отходил от нее ни на шаг, парализуя ее волю и вынуждая безропотно
подчиняться каждому его слову. Страсть его не потухала, а несколько сот
фунтов золотом, назначенные в приданое, представлялись ему недурным
приложением к хорошенькому личику и отчасти заглушали опасения, что он
погубит карьеру, вступив в брачный союз с дочерью простого лесоторговца.
День свадьбы приближался медленно, но неотвратимо. Порой Грейс изнывала
от прежних сомнений, и тогда ей казалось, что время сжимается и само
пространство сужается вокруг нее; порой она снова становилась жизнерадостна
и весела. День следовал за днем; один-два плотника еще захаживали в
мастерскую отца в этот нерабочий сезон, что-то пилили, строгали, сбивали,
каждое утро отпирали и каждый вечер запирали за собой дверь, ужинали,
подолгу простаивали у ворот, вдыхая свежий воздух и обмениваясь новостями из
внешнего мира, которые докатывались до Малого Хинтока и замирали в нем, как
обессилевшая волна докатывается до самого дальнего грота самой глубокой
бухты; однако ни одна из новостей не затрагивала свадебных приготовлений в
доме по соседству. День этот близок, думала Грейс, так близок, что не успеют
молодые побеги окрепнуть, не успеет листва пожелтеть, а она уже станет женой
Фитцпирса. Все кругом выглядело как обычно; заезжему постороннему человеку и
в голову не пришло бы, что здесь, в Хинтоке, есть женщина, чья судьба
решится в один из этих августовских дней.
Лишь посвященным было дано знать, что приготовления быстро продвигаются
к концу. В отдаленном модном курорте Сэндборне в них участвовало немало
разных людей, которые слыхом не слыхивали о Грейс, никогда ее не видели и не
знали, хотя тому, что создавалось их руками, суждено было облечь ее в тот
день, когда сердце ее забьется если не счастьем, то хотя бы новым волнением,
не испытанным ни в один из дней ее прежней жизни.
Почему фургон миссис Доллери, всегда ходивший напрямик к Большому
Хинтоку, одним прекрасным субботним вечером вдруг завернул на Главную улицу
Малого Хинтока и остановился у ворот дома Мелбери? Вечерний свет позолотил
большую плоскую, тщательно перевязанную картонку, которую с немалыми
предосторожностями извлекли из-под черного верха экипажа. Картонка едва ли
была тяжела, если миссис Доллери собственноручно внесла ее в дом. Тим Тенгс,
столяр, Баутри, Сьюк Дэмсон и еще кто-то понимающе переглянулись и
обменялись замечаниями; Мелбери стоял с видом человека, не снисходящего до
таких домашних пустяков, как прибытие дамской картонки. Если же говорить
правду, он сразу угадал ее содержимое и приятно взволновался этим
доказательством того, что все, слава богу, идет своим чередом. Все время,
что миссис Доллери оставалась в доме, то есть довольно долго, ибо она была
исполнена сознанием важности своей миссии, Мелбери пережидал в сарае, но
едва она, умолкнув, получила вознаграждение и удалилась, как он вошел в дом
и увидел то самое, что ожидал, - жену и дочь, в восхищении склоненных над
подвенечным платьем, прибывшим от лучшего портного вышеупомянутого курорта
Сэндборна.
Все эти недели о Джайлсе Уинтерборне не было ни слуху ни духу. Потеряв
аренду в Хинтоке, он распродал часть мебели, а остальное - несколько вещей,
дорогих как воспоминания или необходимых в работе, оставил у соседа, сам же
уехал прочь. Поговаривали, что он запустил дела, не показывается в церкви,
что в воскресенье кто-то видел, как он в грязных башмаках, растянувшись под
деревом и опершись на локоть, насмешливо поглядывал на прохожих. Впрочем,
добавляли, что он собирается вернуться в Хинток, когда начнут гнать сидр,
забрать от соседа давильню, чтобы разъезжать с ней из деревни в деревню.
Однако краткий промежуток, отделявший Грейс от дня свадьбы, все
уменьшался. Не раз просыпалось в ней некое подобие радости - радости от
мысли, что это будет ее час; более того, она даже испытывала гордость, что
она, просвещенная женщина, станет женой просвещенного человека. Это
счастливый случай, который не часто выпадает девушкам в ее положении,
девушкам, которым родители, открыв ценность образования, привили новые
вкусы, но отнюдь не предоставили возможность удовлетворить их в своем кругу.
Однако какая пропасть была между этой холодной гордостью и мечтами ее
юности, в которых она рисовалась себе радостно идущей к алтарю в пурпурном
сиянии, в ореоле любви, без дурных предчувствий и со всем юным пылом как
должное принимающей "уважение тысяч сердец и любовь одного".
Тогда в грезах все было ясно; сейчас оставалось что-то недосказанное.
Отчаяние посещало ее редко, странная покорность судьбе, казалось, овладела
ею, и она испытывала мучительную потребность в человеке, которому могла бы
излить все, что копилось у нее в душе.
Этот день был теперь так близок и огромен, что ее чуткий слух уже
улавливал его звуки, перешептыванье односельчан на паперти и тонкий перезвон
трех колоколов хинтокской церкви. Голоса становились все громче и громче,
звон колоколов все настойчивее. Она проснулась: это утро уже настало.
Пять часов спустя она была женой Фитцпирса.
ГЛАВА XXV
Главная гостиница Шертон-Аббаса представляла собой трактир с въездной
аркой, через которую, согнувшись в три погибели, кучера провозили
постояльцев во двор к благоустроенным номерам, выходившим на задний фасад.
Окна, смотревшие на улицу и забранные решеткой, едва пропускали свет и
упирались в стены соседних домов; вероятно, поэтому самым роскошным номером
гостиницы считался тот, что выходил окнами на задний двор, - из него
открывался вид на фруктовые сады, отягощенные алыми и золотыми плодами, без
конца и без края раскинувшиеся в мерцающем лиловатом мареве дня. Стояла
ранняя осень.
Когда от яблок, алых, как закат,
К земле обильной сучья приникают,
И груши грузно на ветру дрожат,
И сливы синью взоры привлекают.
Пейзаж и в самом деле мог показаться тем чудным краем, что виделся в
мечтах юному Чаттертону.
В этом номере и сидела сейчас молодая женщина, которую звали Грейс
Мелбери вплоть до того дня, как перст судьбы коснулся ее и превратил в
миссис Фитцпирс. После свадьбы прошло два месяца. Фитцпирс отправился
полюбоваться аббатством при свете заходящего солнца, а Грейс осталась в
одиночестве, слишком утомленная, чтобы сопровождать его на прогулке. Их
долгое свадебное путешествие, продолжавшееся восемь недель, подошло к концу,
и тем же вечером они собирались отбыть в Хинток.
Во дворе, за которым начинались сады, глазам Грейс предстала обычная
для этого времени года картина. Несколько человек хлопотало возле перевозной
мельницы и давильни: одни подносили в плетеных корзинах яблоки, другие их
перемалывали, третьи выжимали. Всей работой заправлял молодой фермер
степенной наружности, по всем признакам - хозяин давильни. Черты его лица
были Грейс хорошо знакомы. Повесив куртку на гвоздь у сарая, он закатал
рукава рубашки выше локтей, чтобы не испачкать их яблочной массой, которую
он закладывал в сетку из конского волоса. Кусочки кожуры пристали к полям
его шляпы, должно быть, брызнув из прорвавшейся сетки, а коричневые ошметки
засохшей яблочной кашицы покрывали до локтей его сильные красивые руки.
Грейс сразу догадалась, как он сюда попал. Дальше, в глубь яблоневого
края чуть не каждый фермер имел в хозяйстве собственную давильню и готовил
сидр своими силами, но здесь, на границе владений Помоны, где сады
соперничали с лесами, обзаведение столь громоздким оборудованием едва ли
могло окупить себя. Здесь-то и открывалось широкое поле деятельности для
бродячего сидродела. Его давильня и весь завод размещались не в сарае, а на
колесах, и с парой лошадей, всеми приспособлениями, чанами, трубами и
ситами, да еще одним-двумя работниками он переезжал с места на место,
выручая этим хлопотным делом изрядные деньги, особенно в урожайный год.
Сады по окраинам городка ломились от плодов. Яблоки лежали по дворам в
телегах, корзинах, сваленные в кучи, и неподвижный голубоватый воздух осени
был напоен тяжелым и сладким духом яблочного брожения. Выжимки лепешками
сушились на топливо под желтым осенним солнцем. Нынешний урожайный год
принес несметное изобилие скороспелых яблок и опадышей, не годившихся в
лежку даже на малый срок. Поэтому в корзинах и дрожащей воронке мельницы
Грейс увидела образчики самых разных сортов - аниса, коричной, папировки,
грушовки и других добрых знакомых всеядной юношеской поры.
Грейс с интересом наблюдала за хозяином давильни. С губ ее сорвался
легкий вздох. Может быть, ей вспомнился тот день, когда совсем еще недавно
друг ее детства по просьбе отца встречал ее в этом самом городе, застенчивый
и полный надежд, поверивший в обещание, скорее подразумевавшееся, чем данное
всерьез. А может быть, ей вспомнилось время уже давнее, детство, когда ее
губы просили у него поцелуя, о котором он еще не помышлял. Как бы то ни
было, все это дело прошлое. Она чувствовала свое превосходство над ним тогда
и чувствует его сейчас.
"Отчего он не обернется?" - думала Грейс, стоя у открытого окна. Она не
знала, что днем их приезд вызвал оживление в гостинице и привлек внимание
Джайлса; увидев ее въезжающей под арку, он густо покраснел, отвернулся и с
удвоенным рвением принялся за работу. Неразлучный с ним Роберт Кридл,
прослышав от конюха, что доктор Фитцпирс с молодой женой остановились в
гостинице, стал многозначительно покачивать головой и шумно вздыхать,
отрываясь от рычага яблочного пресса.
- Какого черта ты вздыхаешь? - не вытерпел наконец Уинтерборн.
- Эх, хозяин, все мысли... мысли не дают покоя! Пятьсот подвод
выдержанного теса, да к тому же пятьсот фунтов добрых денежек, да каменный
дом - там бы дюжина семей поместилась, - да еще доля в лошадях и повозках -
все разом пропало, а из-за того, что упустили ее, когда она была вашей по
праву!
- Ах ты, господи, да ты меня с ума сведешь, Кридл,в сердцах проговорил
Джайлс. - Замолчи, ради бога.
На этом разговор во дворе оборвался. Тем временем Грейс, невольная
виновница этих потерь, еще стояла у окна. Она была изысканно одета, занимала
лучший номер гостиницы, ее долгое свадебное путешествие отличалось
разнообразием и даже роскошью, ибо там, где речь шла об удовольствиях,
Фитцпирс был решительно неспособен на экономию. Рядом со всем этим Джайлс и
окружающие его люди казались ей сейчас убогими и будничными, их мир был так
далек от ее собственного, что она не могла понять, какой внутренний смысл
находила в нем еще недавно.
- Нет, я никогда бы не стала его женой, - произнесла она, покачав
головой. - Папа был прав. Эта жизнь слишком груба для меня. - И она
взглянула на украшавшие ее белые тонкие пальцы кольца с сапфиром и опалом -
подарок Фитцпирса.
Джайлс по-прежнему стоял спиной к окну, и, ощущая некоторую гордость
своим положением, - вполне извинительную в молодой неопытной женщине,
которая полагает, что удачно вышла замуж, - Грейс с мягкой улыбкой окликнула
Джайлса.
- Мистер Уинтерборн!
Джайлс, казалось, не слышал.
- Мистер Уинтерборн! - повторила она.
Он снова не услышал, хотя тот, кто стоял рядом и видел его лицо, мог бы
в этом усомниться. Смущенная громким звуком своего голоса, Грейс окликнула
его в третий раз!
- Мистер Уинтерборн, вы забыли мой голос? - И, ожидая ответа, вновь
приветливо улыбнулась.
Он повернулся, не выразив удивления, и решительно подошел к окну.
- Зачем вы меня зовете? - спросил он против ожидания сурово; лицо его
было бледно. - Вам мало того, что я выбиваюсь из сил, чтобы заработать себе
на хлеб, пока вы тут сидите в довольстве, вам еще надо бередить мои раны.
Она вспыхнула, в растерянности не зная, что сказать, но не
рассердилась, ибо знала, чем вызван его гнев.
- Я не хотела вас обидеть, простите меня, - кротко сказала она. -
Поверьте, у меня не было на уме ничего дурного. Просто, увидев вас тут,
рядом, я не могла удержаться, чтобы вас не окликнуть.
Сердце его готово было выпрыгнуть из груди, глаза застилали слезы - так
растрогали его эти ласковые слова, произнесенные знакомым голосом.
Потупившись, он заверил ее, что ничуть не сердится, и неуклюже, сдавленным
голосом спросил, довольна ли она своим путешествием и много ли повидала
интересного. Она рассказала ему о нескольких местах, в которых успела
побывать, а он слушал ее, пока ему не пришлось вернуться к рычагам давильни.
Забыть ее голос! Разве в его словах прозвучало бы столько горечи, если
бы он забыл этот голос! Сгоряча он сурово упрекнул ее, но, опомнившись, стал
думать о ней с нежностью, ибо видел, что она была права, отвергнув его, свою
же верность он считал недостойной внимания. Он мог бы сказать о себе словами
современного поэта:
Коль я забуду,
Пусть реки позабудут море,
Коль я забуду,
Любовь свою забуду в горе, -
Да буду я гнуснее всех,
Да буду воплощенный грех,
Коль я забуду.
Коль ты забудешь,
Ни в чем тебя не упрекну я,
Коль ты забудешь,
"Будь счастлива", - тебе шепну я,
Я буду лишь тобою жить,
Я буду лишь тебе служить,
Хоть ты забудешь.
Слезы выступили у нее на глазах при мысли, что она могла бы не
напоминать ему о том, чего он сам не мог позабыть; она уверяла себя, что не
ее воля, а неумолимый ход событий разрушил их детские мечты. Встреча со
старым другом неожиданно отняла у нее ту ликующую гордость, с которой она
растворяла окно. Грейс не понимала, отчего вдруг ей сделалось так грустно.
Произошло же это единственно оттого, что жестокость ее не была достаточно
безоглядной. "Если надо действовать ножом - не раздумывайте", - говорят
великие хирурги. Для собственного спокойствия Грейс следовало бы или не
ставить Уинтерборна ни во что, или обращаться с ним как с равным. Теперь же,
закрывая окно, она испытывала невыразимую, можно сказать, опасную жалость к
своему отвергнутому жениху.
Вскоре вернулся Фитцпирс и сообщил ей, что видел великолепный закат.
- А я его и не заметила, - вздохнула Грейс и поглядела во двор. - Зато
я видела одного нашего знакомого.
Фитцпирс тоже посмотрел в окно и сказал, что никого не узнает.
- Да там же мистер Уинтерборн, у давильни. Он ведь подрабатывает на
сидре.
- Ах, тот, деревенский, - равнодушно проговорил Фитцпирс.
- Не говори так про мистера Уинтерборна, - упрекнула Грейс мужа. -
Правда, я только что подумала, что никогда не могла бы выйти за него, но я
его уважаю и буду уважать.
- Ради бога, любовь моя. Я же говорю, что я человек злой и надменный и
тщеславно горжусь своим обветшавшим родом; более того, сказать по правде,
мне кажется, будто я принадлежу совсем к другой породе людей, чем те
бедняки, что трудятся во дворе.
- И к другой, чем я. Я же одной с ними крови.
У Фитцпирса был вид пробудившегося ото сна: если он нашел верные слова
для выражения своих чувств, было, в самом деле, противоестественно, что
женщина из племени, работающего под окном, стоит рядом с ним и является его
женой. Все время путешествия она ни разу не уступила ему в высоте мыслей,
безошибочности вкуса и изяществе манер, и он почти позабыл, что, женясь на
ней, почитал свои жизненные принципы поруганными.
- Одной крови? Но образование и воспитание превратили тебя в совсем
иного человека, - сказал он скорее для себя, чем для Грейс.
- Мне бы не хотелось так думать, - пробормотала она с тоской. -
Кажется, ты недооцениваешь Джайлса Уинтерборна. Не забывай, что мы были
неразлучны, пока меня не послали учиться, поэтому я не могу так уж сильно от
него отличаться. По крайней мере, я так считаю. Без сомнения, это большой
недостаток. Надеюсь, ты примиришься с этим, Эдрид.
Фитцпирс обещал, и так как время близилось к вечеру, они стали
собираться в дорогу, чтобы засветло добраться до Хинтока.
Менее чем через полчаса они тронулись в путь. Меж тем работа во дворе
прекратилась, и тишину нарушало лишь шлепанье капель из-под до отказа
завинченного пресса да гуденье запоздалой осы, которая так охмелела, что не
заметила наступления сумерек. Грейс радовалась, что скоро окажется дома, в
краю лесов; Фитцпирс молча сидел с нею рядом. Его невыразимо угнетала мысль,
что путешествие подошло к концу и теперь вновь придется остаться один на
один с неприкрытой наготой деревенской жизни.
- Ты все молчишь, Эдрид, - нарушила молчание Грейс. - Разве ты не рад,
что мы едем домой? Я так рада!
- У тебя тут друзья. У меня никого.
- Но ведь мои друзья - твои друзья.
- М-да, ты права.
Разговор оборвался; они уже ехали по Главной улице Хинтока. Еще до
отъезда было решено, что они, хотя бы на первых порах, поживут в просторном
доме Мелбери, пустовавший флигель которого отдавался в их распоряжение. За
время отсутствия новобрачных его привели в порядок, побелили, покрасили,
оклеили обоями. Лесоторговец не пожалел сил, чтобы по возвращении
новобрачные устроились как можно удобнее и уютнее. В довершение всего
Мелбери распорядился, чтобы на первом этаже большую комнату с отдельным
выходом превратили в приемную, к дверям которой с улицы привинтили бронзовую
табличку с именем Фитцпирса - единственно ради украшения, ибо лесному краю
на много миль в окрестности было отлично известно место жительства каждого
его обитателя.
Мелбери и его супруга приветствовали прибывших с чувством, их домочадцы
- с почтением. Первым делом Грейс и Фитцпирс осмотрели свои комнаты, к
которым вел коридор по левую руку от лестницы. Комнаты эти отделялись от ос-
тального дома дверью, навешенной по особому указанию Мелбери. В камине
весело полыхал огонь, хотя до холодов было еще далеко. Фитцпирс объявил, что
не голоден, ибо они недавно обедали в Шертон-Аббасе, и что он хочет пройтись
до своего прежнего жилища, чтобы узнать, как шли дела у его заместителя.
Выйдя из дома Мелбери, он оглянулся. Жить под этой крышей означало
желанную экономию денег, плохо было то, что все в этом доме будет напоминать
ему, что он зять лесоторговца. Он направился к домику на холме. Его
заместитель был в отлучке, и Фитцпирс разговорился со своей недавней
хозяйкой.
- Что хорошего слышно, миссис Кокс? - спросил он с деланным оживлением.
Хозяйку немало огорчала потеря выгодного жильца, и у нее не оставалось
надежды хоть как-то восполнить упущенное, ибо где-где, а в Хинтоке приезжих
не бывало. Поэтому она недовольно пробормотала:
- Не хочу я и говорить об этом, особенно вам, сэр.
- Уж расскажите, миссис Кокс, мне можно.
- Да люди все удивляются вашей женитьбе, доктор Фитцпирс. Они-то
считали, что вы столько превзошли в науке, и вдруг вы женитесь на дочке
Мелбери, такой же хинтокской, как и я.
- Пусть говорят что хотят, - сказал Фитцпирс, не подавая виду, что ее
слова пронзили его в самое сердце. - Что еще нового?
- Возвратилась сама.
- Кто?
- Миссис Чармонд.
- Да ну! - Фитцпирс был заинтригован. - Я никогда ее не видел.
- Зато она вас видала, сэр.
- Не может быть!
- Все может. Она вас видела не то в гостинице, не то на улице, когда вы
путешествовали, и что-то про вас сказала, а ее горничная, мисс Эллис,
объяснила ей, что это ваше свадебное путешествие с дочкой мистера Мелбери, и
тогда она говорит, что вы могли бы жениться поудачнее. "Боюсь, он испортит
себе карьеру", - сказала она.
Фитцпирс не продолжал беседы с приветливой хозяйкой и быстрыми шагами
направился домой. Он тихонько поднялся по лестнице в выделенную им гостиную,
где, уходя, оставил жену. Камин еще горел, но в комнате было темно. Он
заглянул в столовую, однако стол для ужина не был накрыт. Он пошел дальше,
но тут с первого этажа, из гостиной лесоторговца, донесся гул голосов, в
котором легко распознавался голос Грейс.
Не заходя туда, он с порога взглянул в комнату и обнаружил веселое
общество соседей и знакомых, среди которых узнал молочника, фермера Баутри,
кузнеца из Большого Хинтока, бочара, столяра, акцизного чиновника и их жен.
Все они наперебой расточали комплименты миссис Фитцпирс и поздравляли
новобрачных с возвращением. Забыв о том, что она теперь дома и что муж ее
важный человек, разрумянившаяся от удовольствия Грейс охотно принимала
изъявления их дружбы.
Фитцпирсу эта сцена показалась отвратительной. Мелбери отсутствовал, но
его жена, заметив доктора, поспешила ему навстречу.
- Тут разнесся слух о вашем приезде, и вот все пожаловали к нам. Мы с
Грейс подумали, что неловко не пригласить гостей к ужину, и Грейс решила,
что по случаю возвращения вы отужинаете вместе с нами.
Грейс тоже его заметила.
- Правда мило, что они меня так поздравляют, - растроганно сказала она,
подходя к мужу. - Нехорошо было бы не ответить на их любезность и запереться
у себя.
- О, разумеется... разумеется, - пробормотал Фитцпирс и с героической
улыбкой мученика присоединился к обществу.
Как только гости уселись за стол, появился хозяин дома, сразу
приметивший, что Фитцпирс охотно уклонился бы от участия в столь многолюдном
собрании. Отозвав жену в сторону, он выговорил ей за поспешное приглашение.
Миссис Мелбери ответила ему в оправдание, что Грейс сама одобрила эту затею,
и любящий отец не нашелся что возразить. Фитцпирс к этому времени успел уже
совершенно освоиться со своими добродушными сотрапезниками, которые, широко
расставив локти, пили, ели, шутили и хохотали. Поддавшись общему веселью, он
вынужден был под конец признаться себе, что этот ужин - отнюдь не самый
тягостный в его жизни.
И все же мгновениями, точно таинственные письмена на стене, перед ним
возникали будто бы сказанные миссис Чармонд слова о том, что он погубил свою
будущность. Мысли тотчас уносили его прочь от веселой трапезы, в негодовании
он задавал себе вопрос, вправе ли миссис Чармонд или любая другая женщина
совать нос в его дела. Но, поразмыслив, приходил к заключению, что владелица
Хинток-хауса проявляет вполне естественный интерес к судьбе приходского
врача. Стакан грога избавлял его от неприятных раздумий. Находившая на него
временами мрачность не укрылась, однако, от взгляда Грейс и старого Мелбери,
поэтому оба они облегченно вздохнули, когда один из гостей заявил, что время
позднее и пора расходиться по домам. При этих словах Мелбери проворно
поднялся с места, словно его подбросило пружиной, и через десять минут в
доме не осталось никого, кроме хозяев.
- Послушай, Грейс, - обратился к жене Фитцпирс, едва они остались
вдвоем в своей комнате, - мы провели приятный вечер, все было очень мило. Но
давай все же договоримся, какого образа жизни нам следует здесь
придерживаться. Пусть нам предстоит жить в этом доме, но это не значит, что
мы должны общаться со всеми, кто посещает твоих родителей. Говоря по правде,
мне это непереносимо.
Поначалу Грейс неприятно поразило его отвращение к тому самому доброму
старому укладу деревенской жизни, к которому он выказывал столько интереса в
пору ухаживания, но спустя мгновение она согласилась.
- Мы должны вести себя так, словно мы квартиранты, то есть совершенно
независимо, как если бы мы жили в наемном доме, - продолжал Фитцпирс.
- Да, да, Эдрид, я понимаю, мы должны вести себя именно так.
- Но ты в мое отсутствие собрала этих людей и даже не подумала о том,
каково это мне.
- Ты прав. Мне следовало дождаться тебя. - Она вздохнула. - Но они
явились так неожиданно, я думала, что поступаю, как лучше.
На этом их разговор оборвался. Назавтра Фитцпирс отправился в свой
первый по приезде обход больных. Со свойственной ему приметливостью, а может
быть, мнительностью, он тотчас почувствовал, что односельчане перестали
видеть в нем таинственного, непостижимого джентльмена, которому дарованы
безграничные возможности. Теперь он был для них просто партнером мистера
Мелбери, в известной мере таким же деревенским жителем, как они сами. В
обитателях Хинтока крепко держалось врожденное почтение к аристократам, и
едва они узнали, что Фитцпирс родом из бакберийских Фитцпирсов, как тотчас
стали при встрече с ним касаться шляпы и оказывать ему всяческие знаки
уважения и услуги - все то, чего Мелбери не удавалось добиться никакой
ценой. Теперь, предав древность рода женитьбой, Фитцпирс утратил в их глазах
былой ореол, он стал для них деревенским врачом, не более, заслуживающим
того же обращения, что и старый Джонс, на которого они посматривали сверху
вниз.
Он и раньше не мог похвастаться обширной практикой, теперь же число его
пациентов сильно поубавилось. В довершение всего, из Попечительского совета
пришла бумага с жалобой на его заместителя, который отказал в помощи
бедняку. Уязвленный, Фитцпирс заявил о своей отставке.
Недели через две после приезда он вбежал в комнату Грейс в необычном
возбуждении.
- Мне предлагают практику в Бедмуте, ту самую, о которой я вел
переговоры, - объявил он. - Для этого требуется внести восемьсот фунтов, - я
думаю, твой отец не откажется их ссудить. Тогда мы уехали бы отсюда
навсегда.
Вопрос этот обсуждался и прежде, так что Грейс не была застигнута
врасплох. Но не успела она ответить, как в дверь дома постучали, и бабушка
Оливер прибежала доложить, что диктора Фитцпирса срочно вызывают в
Хинток-хаус к миссис Чармонд, карета которой перевернулась.
- Ну, это уж кое-что, - проговорил Фитцпирс с заинтересованностью,
которую вряд ли сумел бы объяснить. - У меня всегда было предчувствие, что я
познакомлюсь с этой загадочной женщиной.
Последние слова он произнес про себя.
Когда он уходил, Грейс пожелала ему доброй ночи.
- Я, наверно, буду уже спать к твоему возвращению, - прибавила она.
- Покойной ночи, - рассеянно ответил он и стал спускаться по лестнице.
Впервые со дня свадьбы он ушел из дома, не поцеловав жену.
ГЛАВА XXVI
Уинтерборн покинул свой дом. Его теперь редко видели в Хинтоке: он,
возможно, и совсем бы не появлялся в деревне, если бы не деловые отношения с
Мелбери, в усадьбе которого он оставил сидровый аппарат, ибо своей усадьбы у
него больше не было.
Возвращаясь однажды под вечер в лесную хижину, где он теперь жил, он
заглянул в Хинток и не увидел знакомой из бурого камыша островерхой крыши
отцовского дома, впрочем, и самого дома не было - его снесли по распоряжению
управляющего. У Уинтерборна болезненно сжалось сердце, когда он увидел
пустырь на месте родного дома. Поужинав в своей хижине, он в сумерки
вернулся в Малый Хинток и долго бродил по земле, на которой родился.
Снова и снова возвращался он сюда по вечерам. Даже в темноте он мог
различить бывшие границы комнат, легко находил угол кухни, где стояла печь,
в которой он пек в детстве яблоки и картошку, отливал грузила и выжигал
инициалы на своих и чужих предметах. Яблони в саду были все целы; самые
старые еще и теперь стояли, покосившись на северо-восток: их погнул
сильнейший шторм, разразившийся в ноябре тысяча восемьсот двадцать
четвертого года и выбросивший на берег Чесильской отмели большое парусное
судно. Сейчас эти яблони покосились еще сильнее под тяжестью спелых плодов.
Висевшие на ветках яблоки ударяли Уинтерборна по голове, а невидимые в
густой траве с хрустом раздавливались под ногами. Их теперь некому было
собирать.
В один из таких вечеров Уинтерборн сидел, прислонившись к наклоненному
стволу яблони, погруженный в раздумье, устремив взгляд туда, где прежде на
небе чернел островерхий силуэт крыши с трубами, а теперь одна за одной
загорались неяркие звезды. Пустота на месте старого дома, еще недавно
неуклюже выдвигавшегося на дорогу, была теперь особенно заметна.
В вечерней тишине вдруг послышался скрип колес и дробный стук копыт, и
скоро на фоне чистого закатного неба обрисовалась коляска, приближавшаяся
туда, где дорога в объезд старого дома делала крюк. Коляской правила
женщина, сидевшая на высоких козлах, грум ехал на запятках.
Внезапно раздался громкий треск и тотчас за тем легкий испуганный
возглас. Уинтерборн вскочил на ноги и бросился на дорогу: коляска
опрокинулась на бок; женщина сидела на груде обломков - все, что осталось от
родного очага Уинтерборна; грум держал лошадей под уздцы. Коляска
принадлежала миссис Чармонд, а потерпевшей была сама хозяйка Хинток-хауса.
На вопрос Уинтерборна, не ушиблась ли она, миссис Чармонд невнятно
ответила, что не знает. Что до остального, то урон был не так велик; экипаж
тотчас поставили на колеса, затем водворили туда миссис Чармонд; вожжи на
этот раз взял грум. Оказалось, что миссис Чармонд, введенная в заблуждение
образовавшейся на месте дома пустотой, пустила лошадь прямо на развалины.
- Домой! Скорее домой! - нетерпеливо приказала миссис Чармонд.
Но не проехали они и ста шагов, как до Уинтерборна донеслись - вечер
был тихий - слова, сказанные миссис Чармонд груму.
- Стой! Вернись и скажи этому человеку, пусть он позовет ко мне
доктора. Я чувствую, что ушиблась гораздо сильнее, чем мне показалось в
первую минуту.
Уинтерборн усмехнулся: звать доктора, по его мнению, особой надобности
не было. Но, выслушав грума, он тотчас отправился за доктором. Передав
просьбу миссис Чармонд, Уинтерборн отступил в тень, не сводя глаз с дома
Мелбери. Он видел, как Фитцпирс ушел, видел в освещенном окне сидевшую за
столом Грейс. Так он постоял несколько минут. Потом зашагал прочь, слившись
с черными деревьями.
Фитцпирс незамедлительно прибыл в Хинток-хаус, чьи двери отворились
перед ним впервые. Вопреки ожиданию, он не заметил той тревожной суеты,
какая бывает в доме, когда с хозяином несчастье. Его провели наверх по
лестнице в уютную, обставленную в чисто женском вкусе комнату, где в мягком
свете затененной абажуром лампы полулежала на софе красивая молодая женщина,
предусмотрительно приняв позу, не грозившую ее высокой, уложенной в виде
короны прическе. Роскошные золотисто-каштановые волосы составляли приятный
контраст с малиновым пеньюаром; левая рука, обнаженная почти до плеча, была
небрежно откинута; в правой миссис Чармонд держала папиросу, выпуская изящно
очерченным ртом ленивые струйки дыма.
Взглянув на миссис Чармонд, доктор невольно подосадовал, оттого что,
предвидя тяжелый случай, захватил с собой чуть не всю свою аптечку. Но
досада тут же сменилась иным чувством: хотя он никогда прежде здесь не
бывал, а миссис Чармонд видел впервые, вся обстановка, эта женщина, его
собственное состояние - все показалось ему до странности знакомым. Могло ли
такое быть? Уж не видел ли он все это когда-нибудь во сне?
Миссис Чармонд не шевельнулась, а только подняла на Фитцпирса глаза,
когда он подошел к софе. Она посмотрела на него исподлобья, и Фитцпирс
заметил, как по ее красивому лицу пополз румянец. Она поспешно отвела от
него свой глубокий, проникновенный взгляд и рассеянно поднесла к губам
папиросу.
На мгновение он забыл, зачем он здесь. Но тут же, поборов наваждение,
выразил пострадавшей сочувствие, приличествующее в таких случаях, и стал
расспрашивать с профессиональной обстоятельностью, как произошло несчастье и
что миссис Чармонд себе повредила.
- Вы должны мне это сказать: я за тем вас и пригласила, - проговорила
миссис Чармонд тоном едва уловимого высокомерия. - Я вам верю, ибо наслышана
про вашу ученость, которую вы приобрели неусыпным трудом.
- Постараюсь сделать все, чтобы оправдать ваше лестное обо мне мнение,
- сказал молодой человек, поклонившись. - И это будет тем легче, что
падение, как я успел заметить, не причинило, к счастью, большого вреда.
- Я сильно ушиблась.
- Да, конечно, - не возражал Фитцпирс; но, осмотрев миссис Чармонд,
окончательно убедился, что его пациентка совсем не пострадала, и искренне
изумился про себя, зачем его позвали, ибо миссис Чармонд отнюдь не
производила впечатления слабонервной женщины.
- Вы должны немного полежать и попить микстуры, которую я пришлю.
- Да, вот еще что! - воскликнула миссис Чармонд. - Я совсем забыла. - И
она показала доктору маленькую царапину на полной обнаженной руке. -
Заклейте, пожалуйста, пластырем.
Фитцпирс повиновался.
- А теперь, доктор, - сказала миссис Чармонд, - перед тем как уйти,
ответьте мне на один вопрос. Садитесь вот на эту скамеечку, поближе ко мне.
И переставьте, пожалуйста, свечи на маленький столик. Вы курите? Да? А я еще
только учусь. Берите папиросы. Вот вам спички. - Она бросила Фитцпирсу
коробок.
Фитцпирс поймал коробок и, закурив, стал рассматривать миссис Чармонд,
лицо которой от перестановки свечей стало хорошо видно.
- Как вы думаете, сколько лет прошло с тех пор, как мы с вами
встречались последний раз? - спросила она, не отступая от принятого тона
едва заметного превосходства и глядя на Фитцпирса с той застенчивостью,
какая опаснее всякого кокетства.
- Вы говорите, мы с вами встречались? Миссис Чармонд кивнула.
- Я видела вас недавно в Лондоне. Вы поднимались по лестнице, как я
догадываюсь, со своей молодой женой. И я сразу узнала вас, хотя последний
раз мы виделись, когда я была еще почти ребенком. Помните Гейдельберг,
английскую семью, любившую дальние прогулки...
- И молоденькую девушку, - подхватил Фитцпирс, - с огромной
золотисто-каштановой косой. Помню, точно это было вчера. Как-то, гуляя на
Грейт-Террас, она потеряла носовой платок и вечером пошла его искать.
"Позвольте мне пойти", - сказал я. "Не надо, - ответила она. - Это далеко.
Бог с ним". Мы долго гуляли в тот вечер и разговаривали. На другое утро я
пошел на Грейт-Террас, и нашел его в траве - крохотный, мокрый от росы
комочек кружев с вышитым в одном уголке именем Фелис. Он и сейчас у меня в
глазах! Я поднял его и...
- Что же вы сделали?
- Поцеловал, - с некоторым смущением проговорил Фитцпирс.
- Но вы видели меня всего один раз, и то в сумерки!
- Так что же! Я тогда был молод, и я прижал его к губам. Я решил
воспользоваться счастливым случаем и в тот же день зайти к вам в отель. Но
полил дождь. И я пошел к вам назавтра. Увы, я не застал вас. Вы уехали.
- Да, - вздохнула миссис Чармонд. - Моя мать понимала, что красота
дочери - единственное ее богатство, и она не могла позволить, чтобы дочь ее
- совсем еще дитя - влюбилась в студента, у которого ни гроша за душой. Она
увезла меня в Баден. Это было очень давно, и я могу вам признаться теперь,
что, знай я тогда ваше имя, я бы написала вам. Но я узнала его только месяц
назад в Лондоне, когда вы прошли мимо меня по лестнице. Моя горничная
сказала мне: "Это мистер Фитцпирс".
- Боже мой! - воскликнул Фитцпирс. - Вы возвращаете меня в дни моей
юности. Вечерняя прогулка, утро, роса на траве, крошечный кружевной комочек.
Когда я понял, что потерял вас, свет померк у меня в глазах. Я пошел туда,
где мы гуляли вечером, бросился на траву и заплакал - я ведь был тогда
совсем мальчишка. Я не знал, кто вы, не знал вашего имени, но я не мог, не
мог забыть звук вашего голоса!
- И вы долго помнили его?
- Много, много дней!
- Дней! Только дней! О, сердце мужчины!
- Но, прекрасная госпожа, я видел вас всего один или два раза. Моей
любви не суждено было стать цветком. Это был бутон, розовый, свежий, полный
жизни, но всего лишь бутон. Зачаток огромной любви. Она так и не достигла
поры цветения.
- Возможно, это лучше.
- Возможно. Но подумайте, как бессилен человек перед судьбой. Люди
разлучили нас, а мы все-таки встретились. Много воды с тех пор утекло,
многое переменилось. Вы стали богаты. Не изменилось одно - я по-прежнему
беден. И не только это. Судя по вашему последнему замечанию, вам удалось
одержать победу над необузданными желаниями юности. Мне это удалось.
- Вы заблуждаетесь. - Голос миссис Чармонд дрожал от сдерживаемых
чувств. - Вы не знаете моей жизни. Она не могла способствовать таким
победам. Да я и не верю, что люди сильных страстей способны обуздать свои
чувства. И чем старше они, тем менее над собою властны. Излечиваются они
разве что к ста годам. Что до меня, то я буду рабой страстей и в семьдесят
лет, если, конечно, доживу до той поры.
Фитцпирс смотрел на миссис Чармонд с нескрываемым восхищением.
Удивительная, необыкновенная женщина!
- Как вы правы! - воскликнул он. - Но в ваших словах печаль. Почему?
- Я всегда печальна, когда я здесь, - многозначительно понизив тон,
проговорила миссис Чармонд.
- Тогда позвольте спросить, зачем вы приехали сюда?
- Так хотел мужчина. Женщину весь ее век, точно утлую ладью, носит по
волнам мужских прихотей. Я надеюсь, что мое уныние не передалось вам. Хинток
имеет странную особенность: когда я живу здесь, сердце мое как запечатанный
сосуд - чувства переполняют его, а исхода им нет. И я часто бегу отсюда куда
глаза глядят. Иначе я бы умерла.
- В городе, надо полагать, есть интересное общество. Разумеется, для
тех, кто в него вхож.
- По всей вероятности. Но беда в том, что соседи в провинции нетерпимы
к взглядам и вкусам, отличным от их собственных. Одни мои знакомые считают
меня вольнодумной, другие католичкой. Когда я без должного почтения говорю о
погоде или видах на урожай, они приходят в ужас от такого кощунства.
Леди Чармонд замолчала и долго в задумчивости смотрела на огонь свечей.
- Вы хотите, чтобы я оставил вас? - прервал молчание Фитцпирс.
- Пожалуй!
- Тогда прикажите мне уйти.
- А вы не можете уйти без моего приказания?
- Будь моя воля, я бы слушался только своих чувств...
