Томас Гарди. В краю лесов
страница №14
... там же, в сыройземле.
- Я сочувствую вам, но, боюсь, помочь ничем не могу.
- Ты говоришь о сочувствии, а сама то и дело бередишь мне душу
напоминанием об этой могиле.
- Это неправда, - возразила Грейс и пошла было прочь от Фитцпирса.
- Но, Грейс! - воскликнул несчастный муж. - Ведь ты согласилась прийти
сюда. И я подумал, что, быть может, испытательный срок истек, и ты опять для
меня та же, что прежде. Но если нет никакой надежды на полное примирение,
неужели ты не можешь относиться ко мне менее сурово, каким бы негодяем я ни
был.
- А я не говорю, что вы негодяй, и никогда не говорила.
- Ты смотришь на меня с таким презрением, что, я боюсь, ты так думаешь.
Грейс хотелось бы немного смягчить тон, но она боялась, что Фитцпирс
неправильно ее поймет.
- Если я не чувствую презрения, то не могу и выказывать его, -
уклончиво ответила Грейс. - Я чувствую только то, что не люблю вас.
- Моя вина велика, я знаю, - сказал Фитцпирс. - Но если ты не вернешь
мне своей любви, Грейс, то, наверное, будет лучше всего, если мы расстанемся
навсегда. Я не хочу, чтобы ты вернулась ко мне из чувства долга. Я ведь мог
бы купить практику где-нибудь далеко отсюда и жить припеваючи, никто бы не
презирал меня и не колол своей холодностью. А я вернулся в одно-единственное
место на земле, где имя мое произносят с отвращением, пришел в дом человека,
который поступил со мной так, как никто никогда не поступал. И все ради
тебя!
Этого нельзя было отрицать, и Грейс почувствовала укор совести: слишком
уж холодно она держалась с Фитцпирсом.
- Перед тем как мы расстанемся, - продолжал он, - скажи мне, сделай
такую милость, как я должен впредь себя вести.
- Ваш вопрос кажется мне насмешкой. Я не могу вам советовать. Вы ведь
знаете - вольному воля. Мне сейчас и самой впору искать советов, а не давать
их.
- Зачем тебе чужие советы, мудрая из мудрых и самая прекрасная. Но если
бы ты и вправду нуждалась в совете...
- Вы бы мне дали его?
- А ты бы меня послушалась?
- Это нечестно, - улыбнулась, сама того не желая, Грейс. - Но я
согласна выслушать вас. Какой вы видите для меня самый правильный и разумный
выход?
- Проще вопроса, чем этот, и придумать нельзя! Но я не стану отвечать
на него, потому что, боюсь, ты рассердишься.
Зная, каков будет ответ, Грейс не стала настаивать и махнула было Марти
рукой, чтобы та подошла, но Фитцпирс опять задержал ее.
- Одну минуту, дорогая Грейс, мы увидимся с тобой еще раз?
Грейс ответила, что придет на это же место ровно через две недели.
Фитцпирс стал сетовать на долгую разлуку; но, заметив, как разволновалась
Грейс, прося его не приходить раньше, поспешно согласился, прибавив, что
будет видеть в ней только друга, которому небезынтересна его жизнь и успехи
на пути к совершенствованию, покуда она сама не захочет сменить дружеские
отношения на более нежные.
Как жаждал Фитцпирс убедить Грейс в своем перерождении; но было
очевидно, что вернуть расположение Грейс ему пока что не удалось. Фитцпирс
не переставал удивляться, что встретил в этой девочке, которая была к тому
же его женой, такое сопротивление. Это противоречило всему его
предшествующему опыту. И хотя в этой недоступности была своя прелесть, домой
Фитцпирс возвращался в довольно-таки мрачном настроении: он понял, какую
нанес глубокую обиду, если даже Грейс, кроткая, доверчивая Грейс не желает
склоняться к примирению.
Фитцпирс с его утонченной натурой не стал бы принуждать Грейс. Он не
мог бы жить под одной крышей с женщиной, которой ненавистен. Пусть уж лучше
все остается пока, как есть.
Фитцпирс ушел, Грейс с Марти углубились в лес. Грейс хотелось
поговорить со своей молчаливой спутницей о платонических отношениях,
установившихся между ней и ее бывшим мужем, как она теперь называла
Фитцпирса. Но Марти не проявила интереса, и Грейс промолчала. Пройдя
немного, они увидели возле поваленного дерева, падение которого слышали на
холме, мистера Мелбери; Грейс попросила Марти никому не рассказывать о
встрече с Фитцпирсом и, простившись с девушкой, подошла к отцу. Она решила
спросить отца, хорошо ли она поступила, согласившись изредка видеться с
мужем.
Весело возвращался домой Мелбери, идя рядом с дочерью, как в прежние
годы.
- Когда ты подошла ко мне, я как раз о тебе думал, - сказал он. -
По-моему, все устроилось к лучшему. Твой муж уехал. Он, по-видимому, решил
больше не тревожить тебя. Ну, а раз так, то и слава богу, и надо вычеркнуть
его из памяти и из жизни. Удел многих женщин гораздо хуже, чем твой. Ты
будешь жить в Хинтоке, в родной семье, ни в чем не нуждаясь... Хорошо бы, он
совсем уехал из Англии, а впрочем, пусть делает, что считает для себя
благом. Я согласен послать ему некоторую сумму денег - чего он, естественно,
ожидает, - только бы он оставил тебя в покое. Вряд ли можно, живя под одной
крышей, ни разу не встретиться и не заговорить. А это было бы одинаково
неприятно для всех нас.
Грейс шла молча. Ей как-то неловко было признаться после этих слов
отца, что она только что видела мужа и что встреча была не случайной.
- Так ты не советуешь мне видеться с ним? - только спросила она.
- Я никогда ничего не буду больше советовать тебе, Грейс. Ты сама себе
госпожа, поступай как знаешь. Но мнение мое таково: раз уж вы расстались, то
самое лучшее выкинуть его из головы, а не играть с собой в прятки. Ты
прогнала его, и он ушел. Дело сделано, и не о чем больше говорить.
Грейс чувствовала себя виноватой, не зная почему. И она ничего не
сказала отцу о встрече с Фитцпирсом.
ГЛАВА XLVI
Уныло ранней весной в лесу, и Грейс большую часть дня проводила дома.
Она много читала, гораздо больше, чем в дни замужества. Затворничество ее
нарушалось прогулками на могилу Джайлса, ставшими для нее святой
обязанностью; она ходила туда с Марти, чтобы постоять у дорогого холмика и
украсить его подснежниками, первоцветом и другими ранними весенними цветами.
Однажды, когда было уже за полдень и солнце клонилось к закату, Грейс
стояла под деревьями за оградой своего сада (усадьба Мелбери, как и
остальные хинтокские дворы, выходила задами в лес), где от одного дома к
другому бежала узенькая стежка, на которую попадали, продравшись сквозь
живую изгородь. Грейс как раз собиралась этим способом вернуться домой;
вдруг на тропинке появилась фигура человека, и кто-то остановил ее, взяв за
руку. Это был ее муж.
- Я так рад, что успел, - запыхавшись, проговорил он; и в этом,
кажется, можно было не сомневаться. - Я еще издали увидел тебя и испугался,
что ты исчезнешь в кустах, пока я дойду сюда.
- Ты пришел на неделю раньше срока, - укоризненно проговорила Грейс. -
Я ведь сказала тогда, что через две недели.
- Милая моя Грейс, как ты могла подумать, что я выдержу две недели, не
видя тебя. Ты не рассердишься, если я признаюсь тебе, что приходил на эту
тропинку уже три или четыре раза со дня нашей последней встречи. Как ты
живешь?
Грейс не оттолкнула протянутой руки Фитцпирса; но когда почувствовала,
что рукопожатие затягивается, ладошка ее мгновенно сжалась и выскользнула из
его ладони, а лицо стало встревоженным, каким становилось обычно, когда
Фитцпирс касался запретной темы. Он сразу понял, что сердце Грейс еще не
оттаяло, что он все еще должен смиряться перед ней. И он взял прежний,
ненавязчивый тон, чтобы лишний раз ее не расстраивать.
- А я и не знала, что ты бываешь здесь так часто, - сказала она: это
признание Фитцпирса приятно поразило ее. - Откуда ты приезжаешь?
- Я остановился временно в Шертон-Аббас и хожу сюда пешком; не хочу
нанимать до Хинтока двуколку, чтобы не было пересудов, - я ведь еще не
прощен. Так уж пусть лучше никто не знает, что я езжу сюда. А сегодня,
любимая (я ведь могу так называть тебя), я приехал затем, чтобы просить об
одной милости: позволь мне видеть тебя чаще; ведь скоро весна.
Грейс, неожиданно для Фитцпирса, весьма спокойно отнеслась к его
дерзкой просьбе, но, ничего не ответив на нее, продолжала свою мысль:
- Я бы хотела, чтобы ты весь отдался своему делу и бросил те странные
опыты, которые так отвлекают тебя. Я уверена, что, как врач, ты очень скоро
достигнешь успеха.
- Представь себе, что и я решил то же. И хотел даже просить тебя сжечь
или, во всяком случае, отдать кому-нибудь всю мою метафизику: знаешь, те
книги, что лежат в шкафах на твоей половине. Вообще-то говоря, я никогда не
питал особого пристрастия к туманному философствованию.
- Мне очень приятно это слышать. А что делать со старинными пьесами? От
них-то какая врачу польза?
- Абсолютно никакой! - рассмеялся Фитцпирс. - Вели отвезти их в Шертон
и продать, сколько бы за них ни дали.
- А ужасные старофранцузские романы, с этими чудовищными "filz" и "ung"
и "ilz", "mary" и "ma foy"?
- Уж не читала ли ты их, Грейс?
- Конечно, нет! Я просто перелистала один или два.
- Как только вернешься сегодня домой, разложи большой огонь в камине и
сожги эту дрянь. Я сам хотел их сжечь. Не понимаю, что на меня нашло, когда
я вздумал собирать их. Зато теперь в моем доме одни только медицинские
справочники. Видишь, я становлюсь деловым человеком. Думаю, что скоро смогу
порадовать тебя: у меня есть на примете хорошее место. Скажи, Грейс, ты
могла бы вернуться ко мне?
- Прошу тебя, не заставляй меня решать такой важный вопрос сейчас, -
ответила Грейс с твердостью. - Ты сказал, что собираешься начать новую
жизнь, приносящую людям пользу. И я бы хотела увидеть, как это получится.
Вот тогда и спрашивай меня, о чем хочешь. Но вообще-то я не смогу переехать
к тебе.
- Почему?
Грейс ненадолго задумалась.
- Мы с Марти ходим на могилу Джайлса. Он для меня как святой. Мы
поклялись с ней до конца жизни ходить на его могилу. И я сдержу клятву.
- Но я не буду тебе мешать. Я понимаю, так должно быть. И я вовсе не
хочу, чтобы ты изменила данному слову. Уинтерборн был всегда симпатичен мне,
как никто другой. Я буду провожать тебя туда, ты пойдешь на могилу, а я
останусь за оградой, выкурю сигару...
- Ты все еще куришь?
- М-м-да... то есть... нет... я, видишь ли, сколько раз хотел бросить,
но...
Необыкновенное послушание и мягкость Фитцпирса начали было примирять
Грейс с ним, но курение табака опять вызвало возмущение. И она вдруг сквозь
пелену слез, незримых Фитцпирсу, увидела тень несчастного Уинтерборна.
- Я не люблю, - почти резко сказала она, - не люблю, когда так
легкомысленно говорят об этом. Если уж быть откровенной до конца, то я и
сейчас думаю о нем, как о своем суженом. И я ничего не могу поделать с
собой. Так что, видишь, невозможно, чтобы я вернулась к тебе.
Сердце у Фитцпирса упало.
- Ты говоришь, что думаешь о нем, как о своем суженом? А кто же и когда
вас помолвил? - не без некоторого ехидства спросил он.
- Когда? А вот когда тебя здесь не было.
- Как же это могло быть?
Грейс могла бы умолчать о летней дружбе с Уинтерборном; но ее природное
прямодушие взяло верх.
- Очень просто. Я тогда думала, что закон может сделать меня свободной.
Я хотела стать женой Джайлса и подала ему надежду.
Фитцпирс сморщился, как от боли; но искренность, как известно, всегда
похвальна. И он не переставал восхищаться своей Грейс, чувствуя, однако, что
рассказ поразил его в самое сердце. Значит, она пыталась навсегда порвать с
ним, хотела, чтобы его место занял другой. А ведь было время, когда подобное
известие он принял бы чуть не с радостью. Но теперь любовь его к Грейс была
столь велика, что ему нестерпимо было слушать подобные речи, хотя он и знал,
что объект ее благоговейного чувства давно уже покинул эту юдоль скорби.
- Жестоко так говорить! - сказал он с горькой усмешкой. - О Грейс, я
вижу теперь, что я никогда не знал тебя! Неужели ты пыталась разорвать узы,
связующие нас! Но скажи, - впрочем, думаю, можно и не спрашивать, - неужели
нет никакой надежды, что в твоем сердце снова затеплится хотя бы искорка
любви ко мне?
- Если бы это зависело от меня, то я бы, так и быть, сделала тебе такое
одолжение... но боюсь, это от меня не зависит, - ответила Грейс несколько
печальным тоном, что было, по меньшей мере, нелогично. - Кроме того, я не
понимаю, почему ты так вдруг расстроился? Что тут такого, если у меня в
жизни будет, кроме тебя, еще один возлюбленный? Ты-то любил вон сколько
женщин!
- Но зато сейчас я могу, положа руку на сердце, сказать, что люблю тебя
больше их всех, вместе взятых. Чего ты сказать не можешь.
- Мне очень жаль, но, боюсь, действительно не могу, - вздохнула Грейс.
- А сможешь ли когда-нибудь, Грейс? Вот что для меня сейчас самое
важное. - Он внимательно посмотрел ей в лицо, уже смутно белеющее в
сумерках, точно читал в нем приговор себе. - Ну, сжалься надо мной, скажи
хоть, что постараешься.
- Снова полюбить тебя?
- Да, если сможешь.
- Я не знаю, что ответить тебе, - растерянно проговорила Грейс. И она в
самом деле не знала. - А ты обещаешь мне, что не будешь требовать, чтобы я
виделась с тобой?
- Обещаю. Впрочем, я ведь тебе уже обещал. Или я в чем-нибудь невольно
провинился перед тобой и ты усомнилась в моих добрых намерениях?
Грейс должна была признать, что Фитцпирс ни в чем перед ней не
провинился.
- Тогда я думаю, что сердцу твоему пора вернуться домой. Слишком уж оно
загостилось в подземном царстве, - печально пошутил Фитцпирс.
Грейс едва заметно покачала головой.
- Я постараюсь думать о тебе чаще, - тихо произнесла она. - Если смогу.
Фитцпирс вынужден был пока довольствоваться этим.
- Когда мы опять встретимся? - спросил он.
- Как было условлено, через две недели.
- Ладно, пусть через две.
- По крайней мере, на этот раз. А как будет впредь, скажу тебе, когда
встретимся.
- Хорошо, хорошо. Но я все-таки буду приходить сюда чаще, чтобы
взглянуть на твое окно.
- Это уж как хочешь. До свидания.
- Прибавь "мой Эдрид".
Грейс, казалось, была готова выговорить эти слова, но передумала и,
воскликнув: "Нет, нет, не могу", - скользнула в кусты живой изгороди и
исчезла из вида.
Фитцпирс не преувеличивал, когда говорил, что усадьба Мелбери как
магнит притягивает его. Но заставить Грейс капитулировать ему все не
удавалось; они по-прежнему встречались через две недели, - так того
требовала Грейс,хотя в назначенный срок она появлялась неукоснительно. Весна
давно уже трудилась в лесу и садах, а встречи Фитцпирса с Грейс, хотя число
их увеличилось, почти ничем не отличались от первого свидания.
Усадьба Тенгсов - небольшой сад с домом, в котором жили отец с сыном и
его молодая жена, - примыкала сбоку к усадьбе лесоторговца; окончив работу у
Мелбери, Тим в сумерки часто уходил в небольшую беседку в дальнем углу сада,
где любил выкурить вечернюю трубку; и он не раз видел на тропе за живой
изгородью Фитцпирса, который шел обычно не спеша, задумавшись, время от
времени бросая пристальные взгляды в сторону сада, мимо которого проходил;
ибо Фитцпирс вовсе не торопился покинуть место, ставшее для него таким
притягательным, и все ходил и ходил туда и обратно, надеясь увидать ту,
которую так страстно мечтал прижать к груди.
Мало-помалу Тим стал задумываться над этими частыми появлениями
Фитцпирса в вечерний час на задах его усадьбы. Он, в простоте душевной, не
мог представить себе, что сердце Фитцпирса вновь загорелось любовью к Грейс:
та утонченность чувств, которая видит глубочайшее, почти эстетическое
наслаждение в страстном поклонении женщине, когда-то брошенной, была для
молодого дровосека чистым абсурдом. Мистер Фитцпирс и его жена давно
расстались, и, конечно, никакой любви между ними быть не могло. Другое дело
его Сьюк. После той памятной встречи в день свадьбы, уступив его
настойчивости, она с раскаянием призналась ему в своих прошлых грехах.
Теперь же, сопоставив это признание с необъяснимым появлением Фитцпирса в
Хинтоке, Тим пришел к выводу, что Фитцпирс приезжает сюда не иначе как для
свиданий со Сьюк, перебравшейся под крышу супруга. Тим утешал себя только
тем, что пароход, который увезет их в Новую Зеландию, отплывает через месяц;
и уж тогда Сьюк никогда в жизни больше не увидит Фитцпирса.
Месяц прошел быстро, наступил наконец и последний вечер. Тим вместе со
Сьюк, после целого дня сборов и приготовлений, отдыхали в комнатке,
отведенной отцом Тима для молодых. В углу громоздились упакованные и
перевязанные веревками ящики, - самый большой, которому надлежало ехать в
трюме, был отправлен несколько дней назад. Сьюк стояла возле камина и
смотрела на огонь, освещавший ее красивое лицо и фигуру; Тим сидел в углу,
последний раз созерцая стены отцовского дома, по которым, как и по его лицу,
прыгали сейчас отсветы каминного огня.
Тим Тенгс чувствовал себя очень несчастным. Предстоящее путешествие
отрывало его от отца: старик Тенгс ни под каким видом не соглашался покинуть
Хинток; и если бы не забота о репутации Сьюк и его собственном честном
имени, он бы сейчас, в последнюю минуту, все распаковал и никуда не поехал.
Тим заметил, что жена его в этот вечер чем-то возбуждена, не находит себе
места и настроение у нее невеселое.
- Тебе не хочется уезжать, Сьюк? - спросил он жену.
Сьюк невольно вздохнула.
- Не знаю, наверное, не хочется, - ответила она. - Всегда так бывает,
когда расстаешься насовсем.
- Но ты-то ведь не родилась в Хинтоке, как я.
- Ну и что же!
- А по-моему, ты не хочешь ехать, потому что здесь остается один
человек.
- Кто это тебе сказал?
- Я сам все вижу. У меня есть глаза и есть уши. Слушай, Сьюк, я очень
рад, что увожу тебя отсюда. В чужих краях мне все равно, чьими объедками
питаться. А вот дома - другое дело.
От этих слов Тима лицо Сьюк не изменило своего безразличного, угрюмого
выражения. Она ничего не ответила ему, и он скоро ушел в дальний угол сада
выкурить привычную трубку.
Сьюк действительно пребывала в расстройстве. И причиной этого был
именно тот джентльмен, на которого намекал Тим. Но надо отдать Сьюк
справедливость: на этот раз ее мысли о Фитцпирсе были совсем особого,
гораздо более невинного свойства, чем подозревал Тим, памятуя ее прежнее
легкомыслие. Сьюк случайно обнаружила, что Фитцпирс возымел привычку раза
два в неделю появляться в Хинтоке, и сегодня как раз был такой вечер, когда
он мог наверняка появиться. Поскольку на следующий день она навсегда
покидала эти края, то она решила, что никому не будет большого вреда, если,
повинуясь голосу сердца, она украдкой, неведомо ни для кого, взглянет на
Фитцпирса последний раз и мысленно простится с ним навеки. Час появления
Фитцпирса приближался, и Сьюк, потеряв покой, нервозностью, что ей была
несвойственна, выдала свои чувства.
Не успел Тим выйти из дому, как она опрометью бросилась в конец сада,
чтобы из-за кустов живой изгороди увидеть, как мимо прошествует Фитцпирс,
если, конечно, он уже не прошел.
Ее светлое ситцевое платье было хорошо видно Тиму, курившему трубку в
беседке в другом углу сада. Сьюк же из-за деревьев не заметила мужа. Она
осторожно раздвинула кусты и спряталась в них. Ясно было, что она поджидает
кого-то.
Тим быстро подошел к тому месту, где притаилась Сьюк, и молча
остановился. Сьюк впопыхах и не подумала, что Тим может оказаться
поблизости. Почувствовав его присутствие, она тотчас вышла из своего
укрытия.
- Значит, он и сегодня придет, - коротко проговорил Тим. - И нам без
памяти хочется увидеть своего милого!
- Да, он придет, - ответила с вызовом Сьюк. - И нам без памяти хочется
его увидеть!
- Тогда немедленно ступай домой, куда твой милый тоже скоро пожалует.
Нам выезжать в полчетвертого утра. Если в восемь не ляжем, завтра будем весь
день как сонные мухи.
Сьюк минуту подождала, но в конце концов покорилась мужу и медленно
побрела через сад к дому. Скоро Тим услыхал, как в двери щелкнул замок.
Тим разъярился не на шутку. Его женитьба обернулась позором, постоянным
источником горьких сожалений; единственный мыслимый способ поправить дело -
отъезд на край света - отрывал его от родного гнезда, не вселяя надежды на
счастливое будущее. Черные тучи, по всей видимости, до конца дней будут
омрачать его семейное счастье. Тяжелые мысли душили Тима, и ярость его
росла. Он стал думать, как отомстить обидчику, пока тот еще в досягаемости.
Несколько времени ничто не приходило ему на ум, как вдруг его точно осенило.
И он не мешкая бросился через свой сад в соседнюю усадьбу, принадлежавшую
когда-то лесничему, где теперь жила одинокая женщина. Тим обежал по дорожке
дом и остановился у задней стены. Дом стоял на откосе, и сзади крышу можно
было достать рукой. Тим сунул руку под стреху и стал шарить в узком проеме.
- Ага! Память не изменила мне! - прошептал он, беззвучно шевеля губами.
Дернув посильнее, он вытащил из-под крыши какую-то странную железную
конструкцию, всю в паутине и лязгавшую от прикосновения. В длину в ней было
около трех футов, в ширину наполовину меньше. Тим внимательно осмотрел
находку, насколько было возможно в гаснущем свете дня, и обтер рукой
паутину.
- Эта штучка, надо думать, поубавит прыти его длинным ногам! - сказал
он.
В руках у Тима было не что иное, как капкан для охоты на человека.
ГЛАВА XLVII
Если бы ценность автоматически действующего механизма определялась
пригодностью его для самых изощренных, самых действенных пыток, то капкан
для двуногих на выставке автоматов, бесспорно, получил бы первую премию.
Надо прибавить к этому, что изобретатель капкана, найденного Тимом под
крышей дома лесничего, был, несомненно, человеком незаурядных способностей.
Ибо созданный им снаряд отличался от прочих ему подобных в такой же степени,
в какой дикие львы и тигры отличаются от медведей, волков и кабанов -
обитателей бродячего зверинца. Другими словами, хотя во времена старой
веселой Англии, воплощавшей в себе, как теперь считают, английский дух в
самом чистом виде (это особенно справедливо по отношению к деревне),
употреблялось великое множество всевозможных капканов, пальма первенства,
без сомнения, принадлежала тому типу, которым сейчас вооружился Тим и
который получил в свое время самое широкое распространение для охраны садов
и поместий.
Среди капканов на двуногих существовало несколько разновидностей:
беззубая, которой пользовались мягкосердечные люди и которая своей
безвредностью вызывала заслуженное презрение широкой публики. Челюсти такого
капкана похожи на рот столетней старухи, в котором время не оставило ни
единого зуба. Была промежуточная разновидность, зубастая наполовину: два
дюйма милосердия, два дюйма пыток; два дюйма - мягкий щипок, два дюйма -
акульи зубы; и так вдоль всей верхней и нижней челюсти. Эту разновидность
изобрел, по всей вероятности, сквайр, из тех, про которых говорят "ни рыба
ни мясо", или йомен, уступивший мольбам своей жены. Была еще одна, крайняя
разновидность - некое подобие плоскозубцев; такой капкан кожу не драл, но
зато дробил кости.
Готовый к действию капкан производил впечатление живого существа -
комбинацию акулы, крокодила и скорпиона. Каждый зуб представлял собой
заостренный шип в два с четвертью дюйма длиной; торчали они, чередуясь: зуб
сверху, зуб снизу. В раскрытом виде обе половины образовывали полный круг
диаметром в два или три фута; внутри имелась плитка в один квадратный фут,
куда наступала нога злоумышленника, а от нее расходились в стороны две
пружины - сердце всего механизма, - которые срабатывали под действием силы
тяжести, в данном случае этой тяжестью был вес тела обладателя ноги.
В Хинтоке жили еще старики, помнившие, как действовали эти капканы.
Двоюродный дядя Тима Тенгса провел как-то целую ночь в таком силке и на всю
жизнь остался хромым. А еще был такой случай: как-то лесничий Хинтокского
леса поставил на браконьеров капкан, да и позабыл про него. Ну, сам и
попался. Рана загрязнилась, начался столбняк, и бедняга отдал богу душу.
Было это в тридцатые годы, а спустя десять лет такие капканы уже не
употреблялись в окрестностях Хинтока. Почти целиком сделанные из железа, они
не сгнили и не пошли на растопку, а валялись в каком-нибудь закутке на
чердаке или в сарае, досягаемые для каждого, кому пришла бы охота
побаловаться. В каждой деревне остался от старых времен хотя бы один такой
капкан; и Тим с приятелями еще в мальчишескую пору (среди его приятелей было
немало таких, которые мечтали стать знаменитыми браконьерами) любил играть в
эту опасную игрушку, не думая, что она когда-нибудь ему пригодится. Они
брали этот капкан, ставили в боевое положение и принимались бить поленьями
по плите, пока челюсти не захлопывались, оставляя в дереве следы в дюйм
глубиной.
Осмотрев капкан и убедившись, что все его пружины и шипы в порядке, Тим
без промедления взгромоздил его на плечо и пошел со своей ношей через сад.
Выбравшись сквозь живую изгородь на тропинку, бегущую на задах, он с помощью
толстой палки раскрыл капкан и, спрятав его в кустах, пошел вперед на
разведку. Как уже говорилось, по этой тропинке ходили мало, но все-таки была
опасность, что в капкан попадется случайная жертва, а Тенгс решил
действовать наверняка.
Пройдя вперед сотню шагов - тропинка в этом месте бежала вверх, - Тим
поднялся на бугор, на котором рос высокий могучий падуб. Лес отсюда
просматривался насквозь, и он не мог бы пропустить Фитцпирса.
Некоторое время никого не было видно. Наконец далеко в густеющих
сумерках замаячила чья-то темная фигура, то и дело сливающаяся с кустами,
растущими по обеим сторонам тропы. Фигура приближалась, и Тенгс уже слышал
шорох шагов по мху. Еще не видя, кто идет, он по легкости шага узнал
Фитцпирса.
Тим повернулся и побежал вниз в сторону своего сада. Вытащить капкан из
кустов было делом одной минуты. Опасаясь, как бы пружина не сработала раньше
времени, он осторожно перенес капкан к двум молодым дубкам, росшим бок о бок
прямо на узкой тропе, там, где кустарник подступал к ней вплотную. Проем
между дубками был как бы воротами в густых зарослях кустарника; здесь и
поставил Тим свою западню, действуя все с той же предосторожностью. Он
привязал цепь от капкана к одному из дубков, запер ее, и, наконец, спустил
предохранитель, защищавший от всякой случайности того, кто ставил капкан;
или, употребляя местное, более образное выражение, "спустил собачку".
Окончив работу, Тим поспешно бросился сквозь кусты в свой сад, бегом побежал
к дому, и, неслышно ступая, вошел в прихожую.
Послушная приказанию, Сьюк была уже в постели; заперев на засов дверь,
Тим расшнуровал ботинки и снял их у входа; не зажигая свечи, он поднялся в
спальню и стал быстро раздеваться. Не успел он лечь, как раздался чей-то
протяжный вопль, чей - невозможно было определить.
- Что это?! - воскликнула в испуге Сьюк, садясь в постели.
- Похоже, что в чей-то силок попался заяц.
- Какой заяц! Разве зайцы кричат так громко? Послушай!
- Спи сейчас же. Забыла, что нам вставать ни свет ни заря.
Ськж, ничего не ответив, легла. Тим осторожно открыл окно и
прислушался. Сквозь многоголосую песню, исполняемую слаженным хором леса, до
него доносилось с той стороны, где был поставлен капкан, слабое звяканье
металлической цепи. Но криков больше не было слышно.
Тим был озадачен. В спешке он не подумал о том, что жертва будет
кричать. Но почему кричали только один раз? Тим не долго ломал голову над
ответом. Хинток больше не существовал для него. Через несколько часов он
навсегда покинет его пределы и поплывет в далекую страну, к антиподам. Тенгс
затворил окно и лег спать.
Все то время, пока Тим Тенгс приводил в исполнение свой коварный
замысел, Грейс пребывала в глубокой задумчивости. Приближался час свидания с
мистером Фитцпирсом, и она решала, следует ли сказать отцу, что она не
совсем порвала с мужем, как он того желал ради ее блага. Если посвящать отца
в эту тайну, то придется защищать Фитцпирса, к чему она еще не была готова.
Что же касается самого Фитцпирса, то она последние дни не переставала о
нем думать. Конечно, он изменился. Но он и в самые худшие времена был с ней
ласков. Возможно ли, что он все-таки станет верным и любящим мужем? Она была
его женой, и от этого никуда не денешься; так должна ли она и дальше
отталкивать его? То, что они виделись только с ее согласия, хотя, будучи
законным супругом, он мог бы и проявить непослушание; то, что он
беспрекословно исполнял ее малейшую прихоть, - было в высшей степени
неожиданно для Грейс и в то же время приятно. Если бы она была царицей, а он
ее рабом, он и тогда не мог бы вести себя более преданно и почтительно, ни
разу не переступив запретной черты.
Вспомнив вдруг об одном таком далеком сейчас дне прошлой весны, Грейс
взяла молитвенник и открыла его на молитве о любви супругов. Медленно
перечитав ее, она заново открыла для себя, какой важный обет связал ее с ним
не так давно на ступенях алтаря хинтокской церкви, и Грейс ужаснулась своему
легкомыслию. Она стала размышлять над тем, может ли быть нарушена клятва,
если человек дал ее, не ведая, какую силу она имеет. Фраза, начинающаяся
словами: "Тех, кого соединил господь..." - особенно потрясла Грейс, ее
кроткую, благочестивую душу. Неужели это господь соединил ее с Фитцпирсом,
спросила она себя с изумлением. Но додумать до конца эту интересную тему не
успела: наступило время свидания, и она вышла из своего дома в ту самую
минуту, когда Тим Тенгс вернулся в свой.
Дальше события развивались так: Фитцпирс, находясь шагах в двухстах от
усадьбы Тенгса, продолжал идти вперед и скоро достиг бугра, на котором рос
высокий падуб; отсюда тропинка сбегала вниз, прямо к двум дубкам-близнецам.
Все шло пока, как и предполагал Тим. Но в то самое время, в противоположной
стороне и тоже в шагах двухстах от западни, случилось то, чего Тим не
предвидел, из кустов, опоясывающих усадьбу Мелбери, появилась Грейс и
поспешила навстречу предполагаемой жертве Тима. Таким образом, муж и жена
двигались навстречу друг другу, а на полдороге между ними затаилось, разинув
пасть, страшное, готовое к прыжку чудовище.
Легко было у Фитцпирса на душе, когда он шел в тот вечер по Хинтокскому
лесу, он верил, что мягкость его и неназойливость будут в конце концов
вознаграждены. Любовь его к Грейс становилась только сильнее от вынужденного
отчуждения, которому Фитцпирс подчинился, чтобы не убить нежный росток
пробудившегося доверия. Он шел очень быстро, гораздо быстрее Грейс, и если
бы они так и продолжали идти друг другу навстречу, то он минутой раньше
достиг бы поставленной западни. Но тут вмешалось еще одно обстоятельство:
чтобы избежать любопытных ушей, - а кому не интересно послушать объяснение
поссорившихся супругов, - Фитцпирс и Грейс решили в тот день встретиться на
бугре за усадьбой Тенгса. Поэтому, дойдя до падуба, Фитцпирс остановился.
Не более двух минут ждал он под густой кроной падуба, шелестевшей
упругими кожистыми листьями, как вдруг услышал слабый вскрик с той стороны,
откуда должна была появиться Грейс. Что бы это могло значить? - подумал
Фитцпирс. А так как он пребывал сегодня в самом счастливом настроении духа,
то решил, что слышит весенние голоса лесных духов и фей, которые, по
преданию, любили резвиться в Хинтокском лесу еще со времен старой веселой
Англии. Так он и стоял в тени падуба минут десять и вдруг начал
беспокоиться; теперь уже услышанный возглас не казался ему таким безобидным;
он побежал по заросшему склону вниз и дальше по темной тропинке навстречу
Грейс.
Дубки-близнецы росли очень тесно, и Фитцпирс чуть не упал, налетев на
них. Протянув в темноте руку, чтобы исследовать препятствие, он ощутил под
рукой ворох шелковой ткани, а под ней холодные железные прутья; это, однако,
ничего не объяснило ему. Он чиркнул спичку, и кровь застыла у него в жилах.
Он увидел захлопнувшийся капкан, а в его зубьях юбку из пестрого шелка:
челюсти захлопнулись с такой силой, что страшные шипы насквозь пронзили
ткань. Фитцпирс сразу узнал юбку: в ней Грейс последний раз была на
свидании. Фитцпирс не раз рассматривал в Хинток-хаусе коллекцию таких
капканов и сразу же представил себе, что произошло: Грейс попала в этот
проклятый капкан, случайный прохожий освободил ее и унес, искалеченную,
домой, а юбку никак нельзя было отцепить, и она здесь осталась. Беда
обрушилась на него внезапно, в тот момент, когда будущее представлялось ему
безоблачным счастьем. Удар был так силен, что из груди Фитцпирса, как в
предсмертной агонии, вырвался вопль. Обезумев от горя, он упал на колени.
Ни одно из наказаний, посланных Фитцпирсу в искупление его грехов перед
Грейс, не было и вполовину таким тяжким, как это.
- О, любимая моя, бесценная Грейс! Как жестока судьба! Нет, это слишком
страшная кара! - заламывал он в отчаянии руки над местом, где случилось
несчастье, оплакивая бедную жену свою.
Стенания и вопли его были так громки, что если бы кто находился
поблизости, то, конечно, услышал бы их. И такой человек поблизости был.
Слева и справа от тропинки, там, где росли дубки, темнели густые заросли
кустарника; от кустов вдруг отделилась женская фигурка, в которой даже в
темноте была заметна, несмотря на изящество движений, какая-то странность.
Снизу от талии она была точно в узкой длинной белой юбке, верх же
красиво облегала пышная блуза. Это была Грейс, его жена, только без той
части своего туалета, которая попала в зубы капкана.
- Эдрид, дорогой, не убивайся так! - воскликнула она, подбегая и
наклоняясь к мужу. - Я жива и невредима! Когда я вырвалась из капкана, то
побежала было искать тебя, но услыхала шаги и спряталась. Вдруг это
кто-нибудь чужой. А я в таком виде!
Фитцпирс вскочил на ноги, и не задумываясь над тем, что делает, схватил
Грейс в объятия. Грейс не оттолкнула его, да, пожалуй, и не смогла бы
оттолкнуть, не обладая силой амазонок. Фитцпирс прижал ее к груди, осыпая
поцелуями.
- Ты жива! Ты ничего не повредила себе! Слава богу! Слава богу! -
повторял он, чуть не рыдая от восторга и благодарности, что все обошлось
благополучно. - Грейс, любимая жена моя! Что здесь произошло?
- Я шла к тебе, - не очень внятно отвечала полузадушенная объятиями
Грейс. - Я хотела прийти точно в назначенный час. Но немножко замешкалась и
не успела выйти пораньше. Поэтому я побежала и, к счастью, довольно быстро.
Когда я уже проскочила дубки, меня кто-то сильно дернул сзади, послышался
лязг железа, я не удержалась на ногах и упала. Я подумала, что меня сейчас
убьют, и закричала от страха, и в ту же минуту поняла, что никого, кроме
меня, здесь нет, а это захлопнулся капкан и схватил мою юбку. Я дергала ее,
дергала, но не могла вырвать. Позвать отца? Но мне не хотелось бы, чтобы он
знал пока о наших встречах. И я решила снять юбку, пойти навстречу тебе и
рассказать, какая странная со мной приключилась история. Кое-как стащив с
себя юбку, я вдруг услыхала чьи-то шаги. Я не была уверена, ты ли это, а
предстать перед кем-нибудь чужим в таком виде мне было бы очень неприятно. И
я спряталась.
- Тебя спасло только то, что ты бежала! Если бы ты шла обычным шагом,
то одна твоя нога или даже обе были бы сломаны.
- Но ведь и ты мог попасть в этот ужасный капкан, - сказала Грейс,
начиная понимать, какого страшного несчастья они так счастливо избежали. -
О, Эдрид! - воскликнула Грейс. - Чей-то добрый глаз охраняет нас сегодня. Мы
должны быть благодарны судьбе.
- Ты моя, ты снова моя! - твердил Фитцпирс, прижимая крепче щеку Грейс
к своей.
Грейс кротко ответила, что так, наверное, оно и есть.
- Я слышала, что ты говорил, когда думал, что со мною случилось
несчастье, - продолжала она, застенчиво улыбнувшись. - И я знаю, что если
человек так глубоко страдает из-за другого, то, значит, он любит. Но как это
страшилище могло здесь оказаться?
- Думаю, что его поставили против браконьеров. Потрясенный происшедшим,
Фитцпирс не мог стоять на ногах и опустился без сил на землю. И только слова
Грейс, что хорошо бы извлечь из железных тисков юбку (тогда никто ни о чем
не узнает), заставили его подняться.
Наступив ногами - Фитцпирс на одну пружину, Грейс на другую, оба с
силой надавили вниз, вставили в открывшуюся щель полено, принесенное из
стоявшей поблизости поленницы, и только тогда смогли вытащить юбку из
зубастой пасти капкана. Юбка была точно изжевана и со множеством дырок, но,
к счастью, полностью не порвалась, и Фитцпирс помог Грейс одеться. Когда
привычный силуэт Грейс был таким образом восстановлен и они пошли от
злосчастного места прочь, Грейс взяла Фитцпирса за руку, но он очень скоро
внес исправление и обнял ее за талию.
Теперь, когда лед был так неожиданно сломан, Грейс перестала дичиться,
и холодность ее как рукой сняло.
- Я позвала бы тебя домой, - сказала она Фитцпирсу,но отец ничего не
знает о наших встречах, и надо его подготовить.
- Конечно, конечно, дорогая. Но я бы и не принял приглашения. Я никогда
больше не вернусь сюда не только ради моего, но и ради твоего блага. У меня
ведь есть хорошие новости. С этим ужасным приключением - все из головы вон.
Я купил практику, точнее - стал совладельцем на половинных паях с одним
доктором в Мидленде. И через неделю должен ехать туда на постоянное
жительство. Восемь месяцев назад умерла моя тетка и оставила небольшой
капитал. Я уже снял удобный меблированный домик, где мы будем жить, пока не
купим свой.
Он подробно описал дом, место, где он расположен, окрестности и даже
вид из окна; и Грейс всем этим очень заинтересовалась.
- А почему ты еще не поселился там? - спросила она.
- Я не могу уехать из Хинтока, не получив твоего согласия. Ведь ты
поедешь со мной, Грейс? Поедешь, да? Сегодняшний вечер решил все?
Все сомнения Грейс рассеялись; и она не сказала Фитцпирсу "нет".
Они шли точно в тумане, не видя дороги, поглощенные событиями этого
вечера, чудесным избавлением от опасности и радостным воссоединением. Грейс
потеряла направление и поняла, где они находятся, только выйдя на маленькую
поляну в самой чаще леса. Луна стояла почти над головой, и все вокруг было
залито таинственным лунным светом. Вечер был очень теплый для середины мая и
удивительно тихий; была та пора, когда из лопнувших буковых почек вылезают
большие мятые листья, нежные, как крылья бабочки. Со всех сторон висели
ветви, опушенные такими листьями, как бы выстилая изнутри огромную зеленую
вазу, на замшелом дне которой сидели Фитцпирс с Грейс.
На западе долго стояло зарево облаков, отражающих уходящий солнечный
свет, отчего час казался не таким поздним. Грейс первая вспомнила о времени.
- Я должна идти домой, - сказала она, вскакивая на ноги. И оба тотчас
стали смотреть в сторону Хинтока. Фитцпирс взглянул на часы: лунный свет был
так силен, что можно было различить стрелки.
- Боже мой! Я и не думал, что уже так поздно! - воскликнул Фитцпирс.
- А где мы находимся? - спросила Грейс.
- В двух милях от дома в направлении Шертона.
- Тогда иди скорее, Эдрид. Я дойду до дому одна, мне не страшно. Я
хорошо знаю лес. Как приду, расскажу отцу, что мы решили. Я теперь очень
жалею, что ничего не говорила ему о наших встречах. Он стареет и становится
раздражительным. Поэтому я и не рассказывала ему ничего. До свидания, Эдрид!
- Мне, видно, придется ночевать сегодня в "Эрл-ов-Уэссекс". На поезд я
уже опоздал. Думаю, что самое лучшее будет, если ты пойдешь со мной.
- Отец будет беспокоиться. Он ведь думает, что я на минутку вышла в
сад. Ему и в голову не придет, где я.
- Он догадается. Меня наверняка видел кто-нибудь из хинтокцев. А завтра
я провожу тебя до самого дома.
- "Эрл-ов-Уэссекс" перестроен. В нем так неуютно и вечно полно народу.
- Если ты боишься, что нас увидят вместе, то я могу остановиться в
"Трех бочках".
- Нет, нет, этого я не боюсь. Просто у меня с собой ничего нет - ни
щетки, ни гребешка.
ГЛАВА XLVIII
Весь вечер Мелбери то и дело подходил к дверям.
- Куда могла запропаститься эта девчонка? - восклицал он в недоумении.
- Никогда еще не уходила из дому, не сказавшись. Пошла на огород за
петрушкой и провалилась!
Мелбери исходил весь двор, сад, огород, службы, - Грейс как в воду
канула. Тогда он пошел с расспросами по соседям; к Тенгсам, однако, не
заглянул, помня, что молодым вставать ни свет ни заря. Жена одного из
работников неосторожно заметила, что в лесу кто-то как будто кричал, но в
какой стороне кричали, она запамятовала.
Не на шутку встревоженный, Мелбери приказал работникам засветить
фонари. И скоро целая компания с хозяином во главе двинулась на поиски в
лес; в последнюю минуту подоспел Кридл, увешанный крючьями и мотками
веревок, с которыми он никак не хотел расставаться; по дороге прихватили еще
щепенника с мистером Баутри, тем самым, что торговал в местном кабачке
сидром.
Обыскав каждый куст в окрестностях, наткнулись на злополучный капкан.
Находка ничего не прояснила, а только прибавила беспокойства: поднеся к
капкану свечу, Мелбери увидел обрывки знакомой материи. Сомнения не было:
юбка его дочери побывала в зубах чудовища. Хинтокцы углубились в лес;
навстречу попался дровосек из Делборо и сказал, что встретил по дороге
девушку, по описанию похожую на Грейс. Какой-то мужчина вел ее под руку в
сторону Шертона.
- Они прижимал ее к себе? - спросил Мелбери.
- Да, пожалуй.
- А она, случаем, не прихрамывала?
- Действительно, кажется, припадала на одну ногу. Голова-то, во всяком
случае, клонилась к нему на плечо.
Вопль ужаса вырвался из груди Кридла. Мелбери, не подозревая о
появлении Фитцпирса, связал сообщения дровосека с криком в лесу, слышанным
соседями; дело запутывалось, свирепый образ капкана еще нагнал страху; и
компания, оглашая лес криками и маяча фонарями, поспешила в сторону Шертона.
Оставив позади положенное число миль, вышли наконец на большак.
Ближе к Шертону прохожие стали попадаться чаще. И все, кого спрашивали,
в один голос говорили, что видели похожую на Грейс девушку - только теперь
уже ни на чью заботливую руку она не опиралась. У самого города Мелбери
сказал, что не может больше испытывать терпения друзей, пойдет дальше один,
чтобы любой ценой разузнать, что же сталось в конце концов с его дочерью. Но
не в правилах хинтокцев было оставлять друзей в беде. Все пошли дальше,
скоро засветились первые огоньки города, залаяли собаки. У заставы опять
обнаружился след беглянки. Но джентльмена и здесь не видали: молодая дама,
одетая, как Грейс, вошла в город одна.
- Клянусь небом, - воскликнул терявшийся в догадках Мелбери, - Грейс,
видно, загипнотизировали. А то еще, не ровен час, во сне ходить стала.
Тайна, окутывавшая исчезновение Грейс, все не прояснялась, и Мелбери с
друзьями устремились по улицам Шертона. На пороге одного из домов увидели
они мистера Перкомба, парикмахера, разлучившего в свое время Марти Саут с ее
косой. Мелбери тотчас обратился к нему с расспросами.
- Ба, кого я вижу? - воскликнул, не спеша с ответом, парикмахер. - Весь
Малый Хинток к нам пожаловал! Помнится, я был у вас в последний раз три года
назад, зимой, так я чуть не сгинул тогда в вашем лесу. И как это вы живете в
такой глухомани! Большой Хинток - и то уже дыра дырой. Совы одни да летучие
мыши. У вас и с ума спятить недолго. Добрался я до дому поздно ночью, так
только дня через три" опамятовался. У вас, мистер Мелбери, мошна толстая; я
бы на вашем месте давно ушел на покой. Поселились бы у нас в Шертоне. Надо
ведь когда-нибудь и на мир божий поглядеть.
Наконец этот поток красноречия иссяк, и Мелбери услышал, что Перкомб
стал бы искать Грейс в гостинице "Эрл-ов-Уэссекс", самой фешенебельной в
Шертоне, которую с открытием железной дороги перестроили в современный
отель.
Оставив у входа в гостиницу всю ораву, Мелбери спросил у слуги, не
находится ли сейчас в гостинице молодая красивая дама, и сообщил точное
описание Грейс. Такая дама действительно находилась в гостинице. При этом
известии беспокойство Мелбери сильно уменьшилось, недоумение, однако же,
возросло.
- А вы не знаете, - спросил Мелбери, - не моя ли это дочь?
Этого слуга не знал.
- А может, вы знаете имя этой дамы?
Но служащие гостиницы были все новые, нанятые в других местах, и имени
дамы никто не знал. Джентльмена же они видели у себя не первый раз, но им в
голову не пришло спросить его имя.
- Ага, джентльмен появился опять, - заметил себе Мелбери. - Я хотел бы
повидать эту даму, - прибавил он вслух.
Слуга пошел наверх, и после некоторого промедления на лестнице
появилась Грейс; держалась она так, точно век здесь жила, хотя лицо было
виноватое и даже испуганное.
- Грейс, как имя... - начал было отец и, осекшись, прибавил. - А я
думал, ты пошла в огород нарвать петрушки!
- А я и правда пошла за петрушкой, а потом... ты только не беспокойся,
отец, все уже хорошо, - торопясь и запинаясь от волнения, прошептала Грейс.
- Я здесь не одна. Со мной Эдрид. Все вышло случайно.
- Эдрид? Случайно? А как он сюда попал? Я думал, он живет в двухстах
милях отсюда.
- Да, правильно, в двухстах. Но он купил очень хорошую практику. На
свои деньги. Он получил наследство. И потом приехал сюда; а меня чуть не
захлопнул капкан, и поэтому я здесь. Мы как раз собирались кого-нибудь
послать к тебе, чтобы ты не волновался.
По лицу Мелбери было видно, что слова дочери мало что объяснили ему.
- Тебя захлопнул капкан?
- Да, то есть мою юбку. С этого все и началось. Эдрид наверху, у себя в
номере. Я уверена, что он будет рад видеть тебя.
- Но у меня, клянусь небом, нет никакого желания его видеть! Довольно,
навидался. Разве как-нибудь в другой раз, если уж тебе так захочется.
- Он приехал, чтобы посоветоваться со мной об этой самой практике.
Очень хорошее место, очень.
- Рад слышать, - сухо заметил Мелбери.
Отец с дочерью замолчали; тем временем на пороге уже толпились хинтокцы
в своих затрапезных платьях, вытягивая с любопытством шеи.
- Так ты, значит, не пойдешь с нами домой?
- Думаю... думаю, что нет, - ответила Грейс, краснея.
Хинтокцы чувствовали себя неловко в этом красивом гостиничном холле, -
на поиски Грейс они отправились тотчас, как вернулись со своих делянок: кто
в кожаном фартуке, кто в перепачканном смолой балахоне, а кто и вовсе без
пиджака. Неслыханное дело - хинтокцы всегда приезжали в Шертон в своих
лучших сюртуках и шляпах. Кридл, увешанный крючьями и мотками веревок, с
лицом, на котором ясно читалось предчувствие беды, достойно завершал
живописную картину.
- Что же, соседушки, - обратился ко всей братии Мелбери, - пойдем
обратно, да поживее. Время позднее, и дорога неблизкая; Скажу вам только,
что промашка тут вышла. Мистер Фитцпирс купил в Мидленде хорошую практику и
должен был встретиться с миссис Фитцпирс, чтобы решить важное дело - какое,
я пока и сам не знаю. Так что вы уж простите меня и не гневайтесь сильно за
эту ночною прогулку.
- Эге, - откликнулся щепенник, - до дому-то добрых семь миль топать, да
еще на ночь глядя, да на своих двоих. Не худо было бы промочить глотку для
поддержания сил перед обратной дорогой. У меня все во рту пересохло. Что
скажете, братцы?
Все единодушно согласились, что глотку и впрямь промочить недурно, и
отправились на окраинную, глухую и темную улочку, единственным освещением
которой было задернутое красной шторой окно "Трех бочек". Компания уселась
за длинный стол, протянув усталые ноги на полу, на котором метла оставила
узор елочкой. Мелбери заказал приятелям пива, а сам, верный себе, вышел на
улицу и стал ждать, поглядывая по сторонам, пока хинтокцы не утолят жажду.
- Что поделаешь, он ей муж, - говорил себе Мелбери. - Пусть ложится к
нему в постель, если хочет! Но только не мешало бы ей помнить, что в эту
самую минуту где-то веселится женщина, которую он, не пройдет и года, станет
ласкать, как ласкает сейчас ее, как год назад ласкал Фелис Чармонд, а год
перед тем Сьюк Дэмсон. Грейс напрасно надеется... Один бог только знает, чем
все у них кончится.
За столом в "Трех бочках" говорили на ту же тему.
- Будь она моя дочь, я бы показал ей, как самовольничать! Это
называется пойти в огород за петрушкой. Гонять людей ночью в Шертон! Сама-то
небось спит до полудня, а нам вставать еще до света, - говорил в сердцах
один из спасателей: он не был поденщиком у Мелбери и мог позволить себе
некоторую вольность суждений.
- Это ты уж слишком круто берешь, - возразил щепенник. - Но и то
сказать, хорошие времена настали: поссорились, ославили себя на весь честной
мир, ни родных, ни близких не постеснялись, а потом этих же близких дураками
выставили!
- А-а, нынешние женщины - все изменщицы, - вторил Кридл. - Нет чтобы
остаться в отцовском доме и до гроба блюсти верность.
Говоря эти слова, Кридл думал с грустью о своем бывшем хозяине.
- Муж и жена, - заметил благоразумно фермер Баутри, - одна сатана. Их
делить - сам в дураках останешься. Я тут знавал одну пару... хотя чего греха
таить, все здесь свои: мои это дядька с теткой. Помню, чего только у них в
ход ни шло: и кочерга, и сковородка, и щипцы. Ну, думаешь, убьют друг друга,
ей-богу, убьют. Глядь - а они уже сидят рядком. Чисто голубок с голубкой. Да
еще петь начнут. А уж петь были оба горазды! Так чисто выводят, так
голосисто, особливо на высоких нотах.
- А я недавно какую чудную историю слышал, - заговорил опять первый. -
От одной жены ушел муж. Вернулся через двадцать четыре года. Пришел - дело к
вечеру было, видит - жена сидит возле очага, отдыхает. Он по другую руку
сел. "Ну что, какие новости?" - спрашивает жена. - "А никаких, - отвечает
муж, - а у тебя что?" -...
