Геза Гардони. Звезды Эгера
страница №10
...ряженнаятишина, только весла с громким плеском рассекали воду.
Вот турки уже подплывают. Гергей кинул доску в воду навстречу турецкой
лодке. Доска шлепнулась. Турка, сидевшего на веслах, обдало брызгами. Он
перестал грести и обернулся посмотреть, что там упало в воду.
Лодка сама подплыла ближе.
Когда расстояние уменьшилось до пятнадцати шагов, Гергей поднес трут к
пороху. Порох зашипел, разгораясь.
Гергей подождал чуть-чуть и точным движением метнул порох прямо в лодку
к туркам.
Прилетевший огненный змей заставил турок отпрянуть. В следующий миг
лодка превратилась в пылающий фонтан. С невероятным треском взвился
трехсаженный язык пламени.
- Эй вах! [Ой, горе мне!]
Лодка перевернулась.
Все шестеро турок попадали в воду.
- Вперед! - крикнул Гергей, стоя по колено в воде. Но от вспыхнувшего
пламени и у них замелькали искры перед глазами. Никто ничего не видел.
Прошло некоторое время, пока Гергей различил первого турка. Тот как раз
ударил по их лодке. От сильного толчка упал в воду Мекчеи.
Гергей рубанул турка и почувствовал, что сабля его коснулась кости.
- Бей их! - крикнул он.
Друзья его, хотя и наполовину ослепленные, тоже яростно сражались.
Когда к ним вернулось зрение, они увидели, что Мекчеи отчаянно борется
в воде с плечистым турком. Гергей размахнулся и изо всех сил ударил турка
по голове. Но у турка башка крепкая. Он повернулся и так стукнул Гергея по
плечу, что едва не сбил его с ног. Тут Мекчеи вцепился в турка, схватив
его за шею, погрузил в воду и держал до тех пор, пока тот не захлебнулся.
11
Однажды в майский послеобеденный час перед воротами Семибашенного замка
появилось пять итальянцев: трое юношей в желтой бархатной одежде и две
девушки в коротких юбках. Один из юношей и девушка держали в руках лютни,
вторая девушка несла под мышкой бубен.
Страж, стоявший в тени под воротами, дремал, приподнимая веки только
тогда, когда возле него слышался топот солдатских башмаков. Но
чужестранцев он все же заметил и взял пику наперевес.
- Стой!
- Мы итальянские певцы. Идем к господину коменданту.
- Нельзя.
- А нам нужно.
- Нельзя.
- Почему же нельзя?
- Он переезжает.
Человек шесть солдат стояли и сидели на корточках у стены.
Старуха-цыганка гадала им, встряхивая в решете пестрые зерна фасоли.
Одна из девушек - та, что была помоложе, - смело подошла к цыганке и
окликнула ее:
- Лалака! Стража не пускает нас. Пошли кого-нибудь к Вели-бею сказать,
что мы ему подарок принесли.
Цыганка дошла как раз до самого интересного места в своем гадании. Она
разделила фасоль на пять кучек и залопотала солдату:
- Вот теперь и показалось твое счастье! Да только я ничего не скажу,
пока ты не пойдешь к Вели-бею и не доложишь, что пришли итальянцы,
принесли ему подарок.
Солдат даже раскраснелся от любопытства. Почесав в затылке, он встал и
поспешно направился в замок.
Не прошло и десяти минут, как он вернулся и подал знак итальянцам.
- Идите за мной.
Шагая впереди итальянцев, он повел их через сумрачный проход, потом
через оранжерею, мимо мельницы с большим колесом и через огород, где на
грядках зеленели кустики салата.
Солдат сорвал вилок салата и тут же принялся уплетать его. Он угостил и
девушек.
- Ешьте. Хороший салат. Латук.
Цыганка взяла листик и предложила своей подруге.
- Спасибо, Черхан, не хочется.
- Да ешь же! Вкусно.
- Знаю, что вкусно, но только мы не привыкли его так есть.
- А как же? С солью?
- С солью и с жареными цыплятами.
Один из итальянцев служил девушкам переводчиком. Но так как болтушки
щебетали без умолку, а толмач иногда отворачивался, то одна из девушек то
и дело окликала его:
- Гергей, что сказала Черхан?
- Сад был разбит между двумя высокими кирпичными стенами. Крепость была
обнесена двойной стеной, а две средние башни были еще особо огорожены.
- У всех башен тоже двойные стены, - объяснила Гергею цыганка. - Один
стражник как-то рассказывал в корчме, что эти башни битком набиты золотом
и серебром. Ему пришлось там полы подметать, и он заглянул в замочную
скважину.
- Потому и стережет их столько солдат, - заметил грустный Янчи.
Юноша был взволнован больше всех: то краснел, то бледнел, беспокойно
озирался, ко всему прислушивался.
Они дошли до жилья Вели-бея. Здесь, возле крепостной стены, стоял лишь
один этот дом да поставлены были в пятидесяти шагах друг от друга большие
пушки. Возле пушек лежали горки ржавых ядер величиной с арбуз.
Во дворе бея повсюду были раскиданы кованые сундуки и свернутые
полотнища красного шатра. На дорожках, посыпанных гравием, даже на
цветочных клумбах - везде разбросано было оружие, походная мебель и ковры.
Видно, Вели-бей нисколько не заботился о своем преемнике.
Десять - пятнадцать солдат укладывали сундуки.
Бей стоял между ними, уплетая латук, - он ел салат, как коза ест траву,
а вовсе не в качестве гарнира к жареным цыплятам.
Кивнув итальянцам, он сел на колесо пушки, дуло которой смотрело за
стену, и, продолжая жевать салат, весело спросил:
- Ну, что вам нужно?
Гергей выступил вперед. Держа шляпу в руке, он заговорил по-турецки:
- Эфенди, мы итальянские певцы. Ночью рыбачили неподалеку от крепости.
Видишь ли, господин, мы бедны, и вечерами нам приходится рыбачить. Но этой
ночью мы поймали не только рыбу. Когда вытянули сеть, в ней что-то
блеснуло. Посмотрели - а там прекрасная золотая тарелка...
- Что за чертовщина!
- Соблаговоли взглянуть. Видел ли ты что-нибудь прекраснее такого
блюдечка?
Гергей сунул руку за пазуху и вытащил золотую тарелочку, на донышке
которой были вычеканены женские фигуры - резвящиеся наяды.
- Машаллах! [возглас удивления] - пролепетал бей, вытаращив глаза от
удовольствия.
- Мы и сами такой красоты никогда не видели, - продолжал Гергей. - Вот
и подумали: что же нам делать с тарелочкой? Продавать станем - скажут:
украли, и тогда беды не оберешься. А не продадим - так к чему золотая
тарелка людям, когда им есть нечего!
Бей повертел тарелку, даже взвесил на руке.
- Это не золото, а позолоченное серебро.
- А такие произведения искусства всегда делают из серебра.
- Но почему вы именно мне ее принесли?
- Вот про это я и хотел рассказать, господин бей. Когда мы размышляли,
что делать с тарелкой, нам пришло в голову, что здесь, в Семибашенном
замке, заточен наш благодетель, один венгерский вельможа. В детстве мы
вместе с младшим братом были у него рабами...
Бей с улыбкой рассматривал тарелку.
- И хорошо он с вами обходился?
- Учил нас и любил, словно родных детей. Вот мы и подумали: попросим-ка
у тебя разрешения спеть ему песню.
- И ради этого принесли мне тарелку?
- Да.
Бей снова улыбнулся, глядя на тарелку, потом спрятал ее за пазуху.
- А вы хорошо поете? Дайте-ка я послушаю вас.
Пятеро итальянцев тут же встали в кружок, двое ударили по струнам
лютни, и все вместе начали:
Mamma, mamma,
Ora muoio, ora muoio!
Desio tal cosa,
Che all orto ci sta.
[Мама, мама, я умираю, я умираю!
Я ужасно хочу того, что растет в саду (ит.)]
У девушек голоса звучали точно скрипки, у Гергея и Янчи - как флейты, у
Мекчеи - словно виолончель.
Бей перестал жевать салат и весь обратился в слух.
- Ангелы вы или джинны? - спросил он.
Певцы вместо ответа завели веселую плясовую. Цыганка выскочила на
середину и, потрясая бубном, завертелась, закружилась перед беем.
Бей встал.
- Смотрел бы я на вас три дня и три ночи, но завтра утром я должен
отправиться в Венгрию. Поедемте со мной. Хотите - прямо отсюда поедем
вместе, хотите - присоединяйтесь по дороге. Пока не покинете меня, всегда
будете сыты, одеты и обуты. Денег вам дам. И при мне не будете знать
никаких забот.
Итальянцы нерешительно переглянулись.
- Господин, - ответил Гергей, - мы должны друг с другом посоветоваться.
А прежде ты разреши то, о чем мы тебя просили.
- Охотно. Но к кому же вы проситесь?
- К господину Балинту Тереку.
Бей развел руками.
- К Тереку? Это трудно. Он сейчас в стофунтовых.
- Что это такое - стофунтовые?
Бей досадливо махнул рукой.
- Он грубо обошелся с главным муфтием...
И все-таки бей выполнил просьбу итальянцев: поручил их одному солдату.
- Вынесите господина Балинта во двор. Итальянцы споют ему. Захочет он
послушать или нет, вы все-таки вынесите.
Открылись ворота внутреннего двора крепости. Двор этот был чуть
побольше Эржебетской площади в Пеште. По-прежнему сидели под платаном
шахматисты, тут же Морэ скучал позади игроков да позевывали несколько
хорватских и албанских господ. Они даже на шахматы не смотрели, но так как
человек, подобно муравьям, гусям или овцам, не любит жить в одиночестве,
они тоже сидели вместе со всеми.
Майлад устроился на походном стуле у решетчатой двери темницы - чтобы
откликнуться, если господин Балинт скажет что-нибудь. Но за долгие годы
заточения они уже обо всем переговорили, и больше им говорить было не о
чем. Только иногда тот или другой спрашивал:
- О чем ты думаешь?
Итальянцев не пропустили в ворота, пока не доставили во двор господина
Балинта. Его вывели из-за железной решетки. Чтобы он мог идти, двое солдат
несли его кандалы. Выставили на середину двора топорный деревянный стул и
подвели к нему Терека. Здесь старику дозволили присесть. Да он все равно
не мог бы сдвинуться с места - кандалы были толщиной в руку.
Так он и сидел, не зная, зачем его посадили тут. Он был в летней
холщовой одежде. Шапки на голове у него не было, густая грива седых волос
отросла до плеч. Кандалы, по пятьдесят фунтов весом, оттягивали руки, и
они бессильно повисли вдоль стула. Старческие, ослабевшие руки уже не
могли поднять такой тяжести. Лицо у Терека стало землистым, как у
человека, которого сняли с виселицы.
- Можете войти! - солдат подал знак певцам.
Они вошли в ворота. Встали в ряд шагах в пяти от Балинта Терека. Узник
взирал на них равнодушно и устало: "Как попали сюда эти незнакомцы?"
Шахматисты прекратили игру. Что это? Какое великолепное развлечение:
итальянские певцы в Семибашенном замке! Все встали за спиной Балинта
Терека и ждали песен, а больше всего плясок девушек.
- Та, что помоложе, не итальянка, - высказал предположение персидский
принц.
- Цыганку признаешь из сотни девушек, - ответил Майлад.
- А остальные - итальянцы.
Случайно все они были смугловаты. Мекчеи был самым плечистым, Гергей -
самый стройным, Янчи - самым черноглазым. Эву выкрасили ореховым маслом.
На голове у нее, как и у остальных, был красный фригийский колпак.
Итальянцы остановились как вкопанные.
- Да пойте же! - подбодрил их солдат.
Но певцы стояли бледные и растерянные. По лицу самого молодого
покатились слезы. За ним заплакал и другой.
- Пойте, чертовы скоморохи! - понукал их нетерпеливый турок.
Но самый молодой из певцов покачнулся и рухнул к ногам закованного
узника, обнял его ноги.
- Отец! Родимый мой!..
12
На расстоянии полета стрелы от Еди-кулы, позади армянской больницы,
одиноко стоит захудалая корчма.
В давние времена, когда Константинополь еще назывался Византией, это
был, вероятно, загородный дом, красивая мраморная вилла. Но, увы, время и
землетрясения сокрушают даже мраморные плиты, обламывают алебастровые
балюстрады террас и каменные цветы на наличниках окон, разрушают лестницы,
а ветер заносит в трещины колонн семена сорных трав.
Вилла превратилась в кабачок. Навещали этот кабачок самые разношерстные
посетители. Хозяин - звали его Мильциад - пополнял свои доходы скупкой
краденого. Мильциад и снабдил наших путников итальянской одеждой,
предоставил им кров и продал за хорошие деньги позолоченную тарелку.
Так как представление в Еди-куле окончилось неудачей, артисты чуть не
попали в беду. Солдат тут же доложил бею, что итальянцы, очевидно,
родственники узника, так как плачут возле него. Но бею было уже не до
Еди-кулы. Все его мысли были заняты венгерским округом (по-турецки -
вилайетом), куда его посылали. В Еди-куле он и сам, в сущности, был
узником: жил в крепостных стенах и только раз в год имел право выйти на
молебен в храм Айя-София.
- Осел! - выругал он солдата. - Итальянцы были рабами того господина, а
сейчас они мои рабы!
Бей как раз укладывал в сундук свою красивую порфировую чернильницу. Он
вынул из нее тростниковое перо, обмакнул его в губку с чернилами и,
написав на листочке пергамента величиной с ладонь несколько строк,
протянул его обомлевшему солдату.
- На! Передай итальянцам и выведи их за ворота. Смотри, чтобы их никто
не тронул.
Гергей тут же прочел бумажку, как только ему сунули ее в руки. В ней
значилось:
"Предъявители сего, пять итальянских певцов, состоят в моей дружине.
Настоящий темесюк [записка] выдан мною для того, чтобы их никто не трогал,
когда они не находятся при мне.
Вели-бей".
Гергей с радостью спрятал листок. Потом взглянул на солдата. Где он
видел эту физиономию и эти круглые, как у сыча, глаза? Где?
Наконец вспомнил, что накануне вечером солдат пил у грека вместе с
разными поденщиками и корабельщиками. По багровому носу турка сразу было
видно, что на судилище Мохамеда он неизбежно попадет в число грешников.
- Ты тоже поедешь с беем? - спросил Гергей, когда они выходили из
ворот, и сунул солдату в руку серебряный талер.
- Нет, - ответил солдат, сразу повеселев. - Велибей берет с собой
только подкопщиков и дэли. У нас начальником с завтрашнего дня будет
Измаил-бей.
- Он еще не переехал сюда?
- Нет. Пока еще живет вон в том доме, увитом диким виноградом.
И солдат указал на домик, притулившийся у старинной византийской
крепостной стены. Очевидно, он и выстроен был из ее камней.
Вечером сыч уже пропивал у грека свой серебряный талер.
Наши юноши в это время ужинали в опрятной комнате, облицованной
мрамором. Они ели плов с бараниной и совещались, вернуться ли им на родину
вместе с беем или одним.
Грозная опасность ходила за ними по пятам - это было несомненно. Еще
более несомненно было, что освободить Балинта Терека им не удастся.
- Надо вернуться вместе с беем, - сказал Гергей. - Так будет разумнее
всего.
- Я петь этому турку не стану, - проворчал Мекчеи. - Пусть ему гром
гремучий поет!
- Что ж, притворись, будто ты охрип, - сказал Гергей, передернув
плечами. - А почему бы нам не петь для него? Пословица и то гласит: "На
чьей телеге едешь - того и песню поешь".
- А если дома узнают, что мы развлекали турка?
- Ну и что же? В Туретчине мы ему поем, а в Венгрии он у нас попляшет.
Янчи не вмешивался в разговор - он безмолвно смотрел вдаль глазами,
полными слез.
Гергей положил ему руку на плечо.
- Не плачь, Янчика. Не век же отцу носить эти тяжелые кандалы!
Когда-нибудь снимут их.
- Я не мог даже поговорить с отцом. Он успел только спросить про брата.
Я сказал, что Ферко остался дома - на тот случай, если я погибну в пути.
Чтобы у матери остался хоть один сын.
Все глядели на юношу с молчаливым участием.
- Но что я за дурак! - воскликнул Янчи, содрогнувшись. - Прокрался к
нему, переодевшись бродячим скоморохом! А ведь я мог бы навестить его
обычным путем. Теперь, после всего случившегося, уже не пойдешь. Сразу
узнают, что мы не итальянские певцы. И тогда не спасет даже охранная
грамота бея. Хоть бы деньги я ему передал!
Цыганка взяла опустевшее блюдо и вынесла его. В комнату заглянула луна,
затмив огонек светильника.
- Можно сделать еще одну попытку, - сказал Гергей. - Деньги у нас целы.
У тебя, Янчи, тысяча золотых, у меня триста. А тех денег, что у Мекчеи,
нам хватит на дорогу домой. У Эвы тоже есть деньги.
Цыганка вернулась.
- Пойдите взгляните на турецкого сыча, - сказала она. - Так пьян, что
даже со стула свалился. Шаркези пьет за его счет, но еще не напился. Они
играют с Мати в кости.
Но, заметив, что друзьям не до смеха, девушка умолкла. Села на циновку
вместе с остальными и, подперев рукой подбородок, уставилась на Эву.
- Новый бей, - продолжал Гергей, - наверняка позарится на деньги. Такой
же, поди, взяточник, как и все другие. Может быть, он подсобит нам
чем-нибудь? Деньги, говорят, отмычка ко всем замкам.
- Я отдам все, что у меня есть! - радостно встрепенулся Янчи. - Жизнь
свою и то бы отдал!
- Что ж, отважимся на последнюю попытку.
- Как же ты ночью попадешь к бею?
- Он велит тебя схватить, - сказал Мекчеи. - Выслушает тебя, деньги
возьмет и тебя заберет в придачу к деньгам.
Гергей улыбнулся.
- Не такой я дурак. Не в своем же обличий пойду к нему.
- А как же?
- Переоденусь турецким солдатом.
Янчи схватил Гергея за руку.
- Ты хочешь это сделать, Гергей? Готов сделать?
- Сейчас же и сделаю. - Гергей встал и кликнул корчмаря Мильциада. -
Хозяин, - сказал он, - мне нужна турецкая солдатская одежда. Такая, какую
носят солдаты Семибашенного замка.
Грек потеребил свою лохматую черную бороду. Он уже привык к тому, что
его постояльцы все время меняют одежду, но привык и получать от них каждый
день по два, по три золотых. Черт с ними, грабители они или воры, главное
- платят хорошо. Он даже предложил им жить в подземном зале.
- А вот такой одежи у меня как раз и нет, - улыбнулся корчмарь,
прищурив глаза. - Но есть тут один пьяный турок, с него можно снять и плащ
и тюрбан.
- Что ж, и это сойдет. Только мне еще и борода нужна.
- Этого добра у меня вволю.
- Но мне нужна именно такая борода, как у твоего пьяного солдата.
- И такая найдется.
Грек вышел, и не прошло пяти минут, как он принес самые разнообразные
фальшивые бороды, черную шерсть и клей.
- Приклеить?
- Приклей. Сделай мне такую же физиономию, как у того турка.
Гергей сел. Мильциад приступил к делу, беседуя за работой со своим
постояльцем.
- Ты знаком с новым беем, который будет служить в Семибашенном замке? -
спросил Гергей.
- Конечно, знаком, - махнув рукой, ответил грек. - Он был топчу.
- А что ты знаешь о нем?
- Глуп как пень. Одну воду пьет. Оттого у него и мозги раскисли. Он
даже писать не умеет.
- Другие офицеры тоже не умеют, разве что читают, и то с грехом
пополам.
- Измаил-бей спесив, как султанский конь, хотя и тот, верно, ученее
его. Но если бей увидит кого-нибудь повыше себя, так уж кланяется до
земли, как тростинка на ветру.
- Он уже бывал в походах?
- В прошлом году ходил вместе с султаном. Под Эстергомом ему даже палок
всыпали.
- Стало быть, он трус?
- Потому и сунули его сюда. Трус и дурак. Да и что хорошего ждать от
человека, который пьет только воду!
Гергей водил головой налево и направо. Клей был очень неприятен ему.
Борода так изменила его, что Мекчеи смеялся до упаду, увидев своего
друга в одежде турка.
Грек принес тюрбан, кончар и плащ.
- Аллаха эманет олсун! [Да хранит вас аллах!] - шутливо кланялся
Гергей.
Всем хотелось проводить его, но он позволил пойти только Янчи и Мекчеи.
Янчи передал ему по дороге свое золото. Вдруг Гергею пришло что-то на ум,
и он отослал Янчи обратно, оставив с собой одного Мекчеи.
- Ты тоже следуй за мной, только издали, - сказал он ему. - Чтобы никто
и не подумал, будто мы знакомы.
Не прошло и получаса, как Гергей стоял перед домом Измаил-бея. Он
возвестил о себе, ударив в медную тарелку, висевшую у ворот.
В глазке ворот появилось старческое, пухлое лицо евнуха, похожего на
каплуна.
- Чего тебе?
- Сейчас же пошли бея в Еди-кулу. Там беда!
Пухлая физиономия исчезла. Гергей отошел, зная, что старик появится
снова. Он смекнул, что, не застав никого у дверей, старику некому будет
передать вопросы бея. Повертится, поворчит, но в конце концов вылезет за
ворота. Потом вынужден будет вернуться к бею и сказать ему, что солдат уже
ушел. Тогда бей сам направится в Семибашенный замок.
Гергей, будто прогуливаясь, направился в сторону Еди-кулы. У
Адрианопольских ворот - так назывались северные ворота замка - он
остановился.
Ворота были заперты. Возле них, примостившись на камне, спал стражник.
Над головой его горел фонарь, свисавший с железной балки, выступавшей из
стены.
Кругом тишина и запах пшеницы. Должно быть, возили пшеницу на мельницу
и продрался один из мешков.
Мекчеи следовал за Гергеем в тридцати - сорока шагах, и когда Гергей
остановился, он тоже стал. Быть может, Гергей для того и задержался под
фонарем, чтобы Мекчеи увидел его.
Минуты тянулись бесконечно. Гергей клял в душе турецкое время за то,
что оно ползет так медленно.
А так как человек, словно букашка, во тьме всегда обращается к свету,
то и Гергей взглянул на фонарь.
- Ей-богу, я поседею раньше, чем вылезет этот бей! - пробормотал он с
нетерпением.
Бедный, добрый герой, милая, прекрасная звезда венгерской славы, не
суждено тебе дожить до седых волос в этой земной юдоли! Как переменился бы
ты в лице, если бы небесная рука откинула завесу грядущего и в зеркале его
ты увидел бы себя как раз на этом месте - узником, закованным в цепи, да
увидел бы, как турецкий палач вяжет веревку петлей и, готовясь повесить
тебя, накидывает ее на ржавую перекладину, где висит у ворот фонарь!
В тишине улицы хлопнули двери. Гергей вздрогнул и поспешно направился в
ту сторону, откуда донесся стук.
По улице шел бей.
Он шел один, закутавшись в плащ. На голове его белела высокая чалма.
Гергей остановился на миг, прислушался, не идет ли кто-нибудь с беем.
Но с беем не было никого.
Тогда Гергей поспешил навстречу турку.
- Добрый вечер, господин бей! - сказал он, отдав честь по-турецки. -
Тебя вызвал не Вели-бей - я выманил тебя по важному делу.
Бей отпрянул, схватился за саблю.
- А ты кто такой?
Гергей тоже взялся за саблю, вытащил ее из ножен и протянул рукоятью
бею.
- Возьми, если ты боишься меня.
Бей вложил свою саблю в ножны. То же сделал и Гергей.
- Я несу тебе больше приятного, чем ты думаешь, - сказал Гергей. Он
вытащил из внутреннего кармана плаща мешочек с деньгами и позвенел
золотом. - Прими в качестве вступления.
Бей подержал на ладони тяжелый мешочек, потом вернул его.
- Сперва я должен знать, кто ты такой и что тебе нужно.
Бей вошел в полосу тени, падавшей от дома. Там смутно белела каменная
скамья. Турок присел на нее и внимательно посмотрел в лицо Гергею.
Гергей тоже сел на скамью. Скрестив руки на груди и почесывая колючую
фальшивую бороду на подбородке, он заговорил тихо и вкрадчиво:
- Зовут меня Сто Тысяч Золотом. Думаю, имя достаточно благозвучное...
Бей улыбнулся.
- Уж не прозвище ли это?
- Ты можешь это вскоре установить. А тебя зовут Бедняк, хотя ты,
бесспорно, удалец. Всем известно, что ты участвовал в победоносном походе
на Венгрию...
- Вижу, что ты знаешь меня.
- Так вот, для скорости отбросим всякие обиняки. С завтрашнего утра ты
будешь комендантом Еди-кулы - иными словами, тоже будешь узником, только
узником за плату. Лишь один раз в году разрешат тебе выходить в город. И
если аллах ниспошлет тебе долголетие, ты за всю свою жизнь только двадцать
или тридцать раз увидишь Константинополь. Будешь сидеть в крепости,
растолстеешь, как Вели-бей...
- Дальше.
- От тебя зависит избрать себе лучшую и вольную жизнь.
- Слушаю тебя.
- В Еди-куле заточен один узник, богатейший венгерский вельможа Балинт
Терек...
- Ты хочешь освободить его?
- Я этого не говорил. Но, допустим, хочу.
- Слушаю тебя.
- Ты приведешь с собой нескольких новых солдат, пусть это будут твои
слуги. Что, если б завтра вечером ты вывел господина Балинта из крепости
под тем предлогом, будто его зовет султан?
- После заката солнца даже коменданту не разрешается выходить из
крепости.
- По приказу султана разрешается. Ну, скажем, Балинт выйдет днем вместе
с тобой и двумя солдатами. Улицы здесь безлюдны. Солдат ты отошлешь
обратно, и дальше вы пойдете вдвоем с Балинтом. Но вместо того чтобы
направиться к сералю, ты поведешь названного узника на корабль, который
станет в гавани под оранжевым флагом. Не исключено, что это будет фелюга
для перевозки пшеницы, барка или даже обыкновенная лодка. Их не так-то
много стоит в этих местах. Вот я и говорю: в крайнем случае вы перемените
одежду, плащи и оба взойдете на корабль.
- Вот и все?
- Нет, не совсем. Как только корабль отчалит, тебе отсчитывают в руки
триста золотых, говоря по-турецки - три тысячи курушей, или пиастров.
Потом водой или сушей мы поедем в Текирдаг. Там тебя будет поджидать
человек с добрыми конями и пятьюстами золотых. Это еще пять тысяч курушей.
Мы поедем в Афины, оттуда в Италию, как только вступим на итальянский
берег, тебе отсчитают еще пятьсот золотых.
- Тысяча триста.
- Пока - да. Это, кажется, твое жалованье за десять лет. Но это,
разумеется, не все. Подумай сам: неужели человек, владеющий Дебреценом,
Сигетваром и Вайда-Хунядом, управляющий королевским имением и почти всей
Задунайщиной, - неужели он не даст тебе с легкостью хотя бы и девяносто
девять тысяч золотых, даже если ему пришлось бы расстаться для этого с
половиной своего состояния!
- А если я не увижу и первой тысячи?
- Хочешь, я сейчас ее отдам тебе?
Бей задумчиво смотрел в темноту.
Гергей пожал плечами.
- Если увидишь, что мы обманываем тебя - хотя, думаю, венгра-обманщика
ты никогда еще не встречал, - у тебя всегда хватит времени обвинить
Балинта Терека в попытке бежать из крепости и заявить, что ты один
погнался за ним и поймал на корабле. Приведешь его обратно с корабля или с
суши - тебе все равно поверят, ибо ты его привел.
Бей задумался.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Пусть завтра, за час до заката, в
заливе стоит корабль с оранжевым флагом на расстоянии полета стрелы от
Семибашенного замка. Жди меня на берегу. Как я узнаю тебя?
- Присмотрись ко мне хорошенько при свете луны. Если завтра не
признаешь по лицу, то по тюрбану узнаешь. На мне будет желтый, как сера,
тюрбан.
- За час до захода солнца.
- Ровно в одиннадцать часов, - ответил Гергей.
По турецкому времени заход солнца бывает в двенадцать часов.
Было уже за полночь, когда Гергей и Мекчеи вернулись.
- Сыч еще здесь? - спросил Гергей, входя в корчму.
- Спит, - ответил Мильциад.
- Ты можешь сделать так, чтобы он проспал завтра часов до одиннадцати?
- Могу, - ответил корчмарь.
Он взял стакан, налил в него воды, насыпал какого-то порошка. Порошок
растворился, как соль.
Потом корчмарь принялся трясти турка.
- Эй, Байгук! Не пора ли домой?
Турок поднял голову, посмотрел вокруг мутными глазами и зевнул.
- На, выпей воды и ступай восвояси.
Турок даже не взглянул на стакан, только протянул руку.
Он залпом выпил воду и уставился глазами в одну точку. Попытался
подняться, но опять свалился.
Гергей сунул корчмарю в руку пять золотых.
- Можешь быть совершенно спокоен, - подмигнул Мильциад. - Этот молодец
не сдвинется отсюда хоть до завтрашней ночи.
13
Нанять судно было легко. Они выбрали в Золотом Роге четырехвесельную
греческую фелюгу, зафрахтовав ее до самого Текирдага, который был в
двадцати четырех часах пути от Константинополя. Корабельщику принесли
оранжевый флаг и дали в задаток два золотых. Вскоре после обеда лодка уже
стояла там, куда ее привел Гергей. Флаг подняли за два часа до заката.
Гергей побежал в корчму. Турка разбудили и сказали, что бей велел ему
пойти и встать на берегу у корабля, поднявшего оранжевый флаг.
У турка все еще не прошел дурман. Шаркези пришлось проводить его. И
бедняга, шатаясь, поплелся в своем желтом тюрбане. Он не мог сообразить,
утро ли, вечер ли, и запомнил только одно: бей велел ему подойти к
какому-то судну на берегу.
Гергей и его друзья шли все порознь, на большом расстоянии от него.
Если бей принял предложение, они сразу вслед за ним вступят на корабль.
Если же бей не посмеет или не захочет действовать с ними заодно, пусть сам
договаривается с земляком в желтом тюрбане.
Самым важным вопросом было: приведет ли Измаил-бей на берег Балинта
Терека?
Выяснить это поручили Черхан. От девушки скрыли, что готовится побег, -
сказали только, что Балинта Терека ведут к султану, а им хочется еще раз
увидеть своего господина. Сговорились так: Черхан будет стоять на углу, и
если заметит бея, двух солдат и господина Балинта, то потянется к ветке
дикого винограда, будто хочет сорвать листик. Увидев это, Мекчеи, которого
поставят примерно за тысячу шагов от нее, подаст знак товарищам. Они же, в
свою очередь, будут ходить в тысяче шагов от берега. Гергей оденется
дервишем, Эва - цыганкой, Янчи - персидским купцом, Мати - курдом,
продавцом бубликов, Мекчеи - торговцем рыбой.
Эва сидела на корточках рядом с Мати и ела бублик.
Точно в назначенное время Мекчеи поднял на голову деревянный лоток с
рыбой и направился к берегу.
Это был условный знак.
Янчи побледнел. Слезы радости навернулись ему на глаза. Гергей
разрумянился, вся кровь хлынула ему в лицо.
Все направились к берегу. Шли в ста - двухстах шагах друг от друга.
Лодка стояла в гавани. Ветер весело трепал оранжевый флаг. Сидевший у
руля хозяин фелюги - молодой грек, торговец луком, - подсчитывал дневную
выручку.
Турок, похожий на сыча, стоял на берегу и тупым взглядом смотрел на
фелюгу. На голове у него высился желтый тюрбан. Позади турка сидел на
берегу Шаркези и мыл ноги в зеленой морской воде.
- Идет! - пролепетал Янчи, торопливо проходя мимо Гергея. - Господи,
помоги!
У него дрожали ноги.
Гергей оглянулся. Он увидел, как медленным шагом приближается бей
вместе с седовласым венгром. Позади них идут два солдата в белых тюрбанах,
оба вооружены пиками.
Бей обернулся и что-то сказал солдатам. Те повернули обратно, к
Семибашенному замку.
Янчи быстрым шагом направился к фелюге, но когда он проходил мимо
Гергея, тот схватил его за плащ.
- Не спеши!
Бей вместе с Балинтом Тереком спокойно спускался вниз по берегу.
Они прошли мимо курда - продавца бубликов, не обратив внимания ни на
него, ни на сидевшую подле него цыганку.
По лицу Балинта Терека было видно, что он изумлен и не наглядится на
вольный мир. Измаил-бей шел веселый, без умолку болтал.
Они обошли лежавшую на дороге собаку и спустились к морю.
Солдат в желтом тюрбане стоял навытяжку, отдавая честь.
Вдруг бей обернулся. Сабля его сверкнула. Он подал какой-то знак, потом
сунул саблю в ножны, ястребом налетел на солдата в желтом тюрбане и свалил
его на землю. Тотчас из-за кустов и домишек выскочило с полсотни солдат.
Сперва они связали солдата в желтом тюрбане, потом цыгана. Затем
вскочили на фелюгу и сбили с ног молодого грека. Связали всех, кто только
был на судне.
Во время этой шумной облавы прибежала Черхан и с пронзительными воплями
стала молить, чтобы отпустили Шаркези. Тогда схватили и девушку и скрутили
ей руки.
Как раз в ту минуту, когда солнце спустилось за христианскую часть
города, Гергей остановился у колонны Константина. Товарищи его, задыхаясь,
бежали вслед за ним, запыленные, бледные, шатаясь от усталости.
Гергей отер лоб и, взглянув на Янчи, сказал:
- Вот видишь, верно говорится: "Тише едешь - дальше будешь".
И они смешались с уличной толпой.
...В середине июля Вели-бей со своими силяхтарами и пятьюдесятью
подкопщиками прибыл в Мохач.
Когда бы турецкие войска ни шли в Буду или в Задунайщину, они всегда
останавливались на Мохачском поле. Место это полюбилось туркам - они
называли его "Счастливое поле". Сам Сулейман тоже делал здесь большой
привал и каждый раз приказывал разбить для него шатер на том холме, где он
стоял в знаменательный день битвы.
Утомленное войско пришло на Мохачское поле, и на исходе дня шатер для
Вели-бея был уже поставлен.
Прежде всего бей выкупался в Дунае, затем приказал зарезать на ужин
каплуна и, когда солнце закатилось, сел перед своим шатром. С тех пор как
он покинул Еди-кулу, толщины у него заметно поубавилось.
На поле еще белело неисчислимое множество конских костей. За ужином
солдаты ели, поставив деревянное блюдо на конский череп. Все были веселы.
Бея окружили пятнадцать офицеров. Они отдавали ему дневной рапорт.
Закончив доклад, каждый ага усаживался перед беем на циновке. В Мохаче
обычно весь офицерский состав ужинал вместе, и даже недруги забывали тут
свои распри.
В тот вечер к бею прибыла конная почта. Она везла султану сообщение о
том, что Вышеград уже в руках турок. Вышеградом овладели без боя - просто
разрушили водопровод крепости и взяли ее измором. Гарнизон ожидал помощи
от Фердинанда, но в таких делах этот венгерский король-чужеземец
предпочитал полагаться на бога: авось да убережет господь его крепости! И
вот Амаде сдал ключи от крепости, поставив только одно условие: чтобы ему
позволили вывести из нее войско. Будайский паша поклялся, что не тронет ни
одного человека. Но, видно, клятву он дал за себя одного. Как только
венгры сложили оружие на крепостном плацу и, безоружные, вышли за ворота,
турки бросились на них и всех изрубили.
- Ну что ж, раз Вышеград взят, мы передохнем здесь денечка два, -
заявил обрадованный Вели-бей. - Нынче выспимся, завтра повеселимся, а
послезавтра двинемся на крепость Ноград.
После Вышеграда было намечено взять Ноград.
Турецкие гонцы продолжали свой путь к Константинополю. Солдаты Вели-бея
завалились спать.
На следующий день в обед бей дал своим офицерам приказ:
- Вечером вы все ужинаете у меня. Есть вино, и отменное! Итальянцы нам
споют.
Бей был веселый человек. Любил и поесть и выпить. Кстати сказать,
стоило любому турку вступить на венгерскую землю - он-всегда забывал, что
пророк Мохамед запрещает пить.
- Какой-то солдат желает сделать тебе тайное донесение. Угодно ли тебе
выслушать его? - спросил один ага.
- Пусть подойдет, - весело ответил бей.
Вперед выступил низкорослый силяхтар с лисьими глазками. Одежда на нем
была, как и на всех, рваная. Тюрбан едва ли больше носового платка. Он
усердно кланялся Вели-бею.
- Дозволь твоему верному слуге донести тебе об итальянцах.
- Слушаю, - ответил бей.
- Эти итальянцы уже давно подозрительны мне, праху твоих ног. Первое
подозрение возникло у меня, когда я увидел, что один из них бумажками
чистит сабли своих товарищей.
- Осел! - махнул рукой бей. - Ты же знаешь, что они гяуры. Мы подбираем
всякую бумажку, думая, что на какой-нибудь из них окажется имя аллаха, но
эти свиньи не знают аллаха, они темные люди и глупее зверей.
Силяхтар не уходил.
- Второе подозрение возникло у меня возле Софии. Вспомни, милостивый
бей, как мы встретили обоз с воинской добычей. Одна телега, опрокинувшись,
лежала на обочине дороги.
- Помню.
- Клетка с цыплятами разбилась, и цыплята разбежались. Какая-то старуха
звала их: "Полати, полати!" Ни куры, ни цыплята не послушались. Старуха
была гречанка. Тогда ей захотел помочь один турок и закричал: "Гак, гак,
гак!" Куры хоть бы что! Тут один из итальянцев - знаешь, тот, с девичьим
лицом, - взял у турка корзинку с пшеницей и стал звать: "Пи-пипи!
Пите-пите-пите-питикем!" И все цыплята и куры сбежались к нему. А он
подхватил одну курицу и давай ее целовать.
- Ну и что же тут такого?
- А то, господин мой, что куры и цыплята понимали по-венгерски. А тот,
кто скликал их, тоже, стало быть, понимает.
- Гм... А может, и по-итальянски так зовут цыплят - "пи-пи-пи"? Ты
знаешь итальянский язык?
- Итальянский? Нет.
- Тогда молчи, верблюд!
Силяхтар ответил на это смиренным поклоном и спокойно продолжал:
- А что было, когда наш силяхтар Кереледже менял жеребца возле
Белграда? Он менялся с каким-то крестьянином и доплатил за коня десять
асперов [мелкая серебряная монета]. Но жеребец был такой дикий, что никого
не подпускал к себе. Тогда самый плечистый из итальянцев, как барс,
вскочил на него и гонял до тех пор, пока не объездил. Жеребец чуть с ног
не свалился. Откуда же, спрашивается, умеет так ездить верхом бродячий
итальянский певец?
Бей пожал плечами.
- А может, он в детстве конюхом был?
- Позволь, господин, сказать еще слово.
- Говори.
- Вечером пришел к нам ага. Ох, какой ага! Такого великана я в жизни не
видал.
- Мэндэ-ага?
- Да. Проходил он мимо итальянцев да вдруг остановился перед самым
стройным из них и сказал: "Ба, да это ты, Борнемисса!" Итальянец
вздрогнул: "Я не Борнемисса". - "Ей-богу, это ты, - говорит ага, - Гергей
Борнемисса. Ты что ж, не узнаешь меня? А то красивое кольцо у тебя еще
сохранилось? Совет, который ты мне дал, помог: видишь, я уже ага. Только
зовусь теперь не Хайваном, а Мэндой, и пуля меня не берет".
- И что ж ответил итальянец?
- Итальянец ответил: "Не понимаю, о чем ты говоришь. Но я знаю, что
есть человек, очень похожий на меня. А откуда ты знаешь, как зовут того
венгра?" - "Я узнал это в Буде, - ответил ага, - когда схватили Балинта
Терека. Гергей Борнемисса был в его свите. Уж больно он похож на тебя.
Жаль, что ты не он. Десяток золотых потерял ты на этом".
- Эх ты, слон! Видишь же, что он не венгр?
- А все-таки он венгр! - торжествующе ответил силяхтар. - Вечером я
убедился в этом. Да и не только он, а все они венгры. Когда стали
разводить огонь и варить ужин, один из них вытянул с корнем куст бузины,
чтобы приготовить место для костра. Вместе с корнями вывалился из земли
череп. Все они стали рассматривать его и гадать, чей он - турка или
венгра? А я, твой верный слуга, лежал рядом с ними, притворившись, будто я
сплю. Я ведь понимаю по-венгерски.
Бей фыркнул, точно конь.
- Так что ж, они по-венгерски говорили? О чем они говорили, собака?
- Молодой, стройный сказал: "Это был наверняка венгр, турки всех своих
похоронили". Тогда второй взял в руки череп и сказал: "Кем бы ты ни был,
но ты пал за родину, а потому свят для меня!" И он поцеловал череп. Потом
они снова закопали его в землю.
Бей хлопнул по рукояти сабли.
- Негодные псы, гяуры! Но почему ты сразу об этом не доложил, бегемот?
- Ты уже спал, господин.
- В кандалы коварных лазутчиков! Ведите их сюда!
Силяхтар умчался, сияя от радости. Бей угрюмо ждал, глядя с холма, как
бегают между шатрами силяхтары.
Прошло два часа. Наконец силяхтар вернулся. Со лба его струился пот.
- Господин мой, итальянцы...
- Ну, где они?
- Сбежали, собаки, сбежали!
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. БЕДСТВИЯ ЭГЕРА
1
Если в небесах есть книга, в которую записывают историю венгров, то
следующие восемь лет должны быть записаны так.
1545. Турки взяли Буду, Эстергом, Фейервар, Сегед, Ноград, Хатван,
Веспрем, Печ - почти вся страна в руках турок.
1546. Турки поделили Венгрию на пятнадцать санджаков [административная
единица в старой Турции]. Уцелели только Верхняя Венгрия и один-два
комитата на границе с Австрией.
1547. Венгров обирают не только турки, но и австрийцы.
1548. По всей стране распространяется вероучение Лютера и Кальвина.
Венгры враждуют не только с турками и австрийцами, но и меж собой.
1549. Турки забирают под видом дани все, даже детей.
1550. Войска румын и турок двинулись в наступление на Эрдей. Монах
Дердь за несколько дней выставил ополчение в пятьдесят тысяч человек.
Румын разбили. Турки убрались вон.
1551. Королева Изабелла покинула Эрдей. Монах Дердь убит из-за угла.
Наступил 1552 год.
Сизым налетом покрывались шопронские сливы и поспевали подсолнухи.
Однажды в солнечный ветреный день Эва Борнемисса вышла после обеда на
веранду своего дома и стала разбирать мужнино платье. Она искала одежду
какому-то юноше, уезжавшему на чужбину.
С тех пор как мы расстались с Эвой, она немножко пополнела, стала
женщиной. Лицо, правда, еще сохранило девичью белизну и бархатистость, но
в милых кошачьих глазках не было уже прежней плутовской улыбки. Черты
выражали кротость и спокойный ум.
- Вот вам, Миклош, даже два наряда, - сказала она школяру, разложив на
столе поношенный костюм из узорчатого шелка вишневого цвета и будничный
полотняный костюм. - Этот вам еще широковат. Но, может быть, через
несколько месяцев будет как раз впору.
- Благодарю, благодарю вас, ваша милость! - пролепетал Миклош,
зардевшийся от радости.
- Правда, шелк кое-где посекся, - сказала Эва, разглядывая одежду. - Но
вы ведь передохнете у нас, а до вечера я все успею подштопать. - Потом она
подняла серый полотняный костюм. - Вот этот будет вам как раз впору. Муж
ездил в нем в Буду, когда турок занял ее и мы с королевой переезжали в
Липпу.
- Благодарю вас! - радостно сказал школяр. - В нем я и поеду. Его
никакая пыль не возьмет!
Женщина обшарила карманы - все были пусты. Однако в кармане поддевки
она нащупала что-то твердое.
Карман был дырявый. Эва сунула в него палец и нашла за подкладкой
сложенный в несколько раз тоненький листик пергамента. Посмотрела на него
Эва, развернула, разгладила. Какой-то чертеж вроде пятиугольника, повсюду
линии и точки.
- Миклош, скажите, что это такое? Черепаха, что ли?
Юноша положил бумажку себе на ладонь, потом повернул и долго
рассматривал.
- Нет, это не черепаха, - сказал он, замотав головой, - хотя и похоже.
Из комнаты выбежал шестилетний черноглазый мальчуган. На поясе у него
висела в ножнах из вытертого красного бархата превосходная сабля с
позолоченной рукояткой.
- Мама, - защебетал ребенок, - ты обещала купить мне и трубу! Золотую
трубу!
- Янчика, не мешай мне сейчас, - отстранила его мать. - Ступай, милый,
в сад к Луце.
- А купишь потом золотую трубу?
- Куплю, куплю.
Ребенок сел верхом на саблю и, топоча, помчался во двор, а оттуда в
сад.
- Так вот, - сказал школяр, внимательно разглядывая бумагу, - это план
крепости, притом Эгерской.
- Эгерской крепости?
- Да. Извольте поглядеть: черепаха обведена двойной линией. Это
крепостная стена. А голова черепахи и четыре лапки - пять башенных
выступов. Четырехугольники, начертанные тонкими линиями, - здания.
- А что это за серп возле черепахи?
- Наружные укрепления. В них нет зданий, как бывает обычно в наружных
дворах крепости, - только две башни, с двумя вышками.
- А вот эти два черных крючка, которыми прикреплена середина серпа к
черепахе?
- Это Темные ворота.
- Почему "Темные"?
- Потому что они под землей.
- А что это возле ворот?
- Конюшня.
- Такая большая конюшня?
- Большая и нужна, ваша милость. Тут же, наверно, и каретный сарай, и
жилье для конюхов. Должно быть, и ключник здесь живет.
- А вот эти точки возле ворот?
- Тут была церковь, которую построил еще король Иштван Святой. Половину
ее, увы, снесли не так давно: десять лет назад!
- Как жаль!
- Конечно, жаль. Но на месте разрушенной части строения провели большой
ров и построили наружные укрепления. Это было необходимо. Ибо эта и
восточная сторона крепости были уязвимее всего.
- Но откуда вы это знаете, Миклош?
- Как же мне не знать! Я два года учился в эгерской школе, и там все об
этом говорили. Тогда и построили Темные ворота.
- Поглядите, и на западной стороне, возле речки, тоже есть ворота.
- Есть ворота и здесь, с юга. В крепости трое ворот.
- А вот эти разные красные черточки - это что такое?
Школяр разглядывал, разбирал значки. Покачал головой.
- Это подземные ходы.
- Столько подземных ходов?
- Их много, только иные из них уже стали непроходимы.
- А четырехугольники в виде комнат?
- Это подземные залы. Здесь водохранилище. Тут кладбище.
- Кладбище? Среди подземных ходов?
- Должно быть, так. Видите, под этим подземным ходом написано: "Дорога
мертвецов".
Женщина содрогнулась.
- Странно, что здесь хоронили мертвецов...
- Только во время холеры, - ответил школяр. - Теперь я припоминаю, что
слышал об этом.
- Ах, Миклош, как жаль, что вы не пришли к нам двумя неделями раньше!
- А почему, ваша милость?
- Тогда бы я раньше дала вам одежду и бумажку нашла бы раньше. А ведь
мой муж, бедняга, как раз поехал в Эгерскую крепость.
- Я слышал, что турки повернули туда.
- Потому-то муж и отправился в Эгер. Только зачем он согласился взять с
собой и моего отца? Подумайте только, семидесятилетний старик! И рука и
ноги у него деревянные, а поехал вместе с мужем.
- Воевать?
- Да, и воевать тоже. А еще потому поехал, что в крепости живет его
старый друг - отец Балинт. Год назад они из-за чего-то поссорились. Тогда
еще и мать, бедняжка, была жива. Отец Балинт перебрался в Эгер, к Добо.
Вот мой батюшка и отправился мириться с ним. Они очень любят друг друга.
Эва открыла зеленый крашеный сундук, расписанный цветами, и достала
оттуда книжечку - свой молитвенник. Она вложила в него чертеж крепости и
выглянула в сад, где возле служанки, поливавшей цветы, бегал ее сынишка.
- Кто-нибудь да приедет из Эгера, - сказала она в раздумье. - Здесь
живет старший брат Гашпара Пете. Он близок к королю и послал в крепость,
где служит Гашпар, целый воз пороху и ядер. Если к нему придет гонец из
Эгера, я пошлю мужу чертеж.
Она взяла иголку с ниткой и положила на колени шелковый костюм. Пока
они беседовали, во двор вошел мужчина в темно-синем ментике. Прикрыв
калитку, он попрощался с кем-то.
- Не утруждайте себя, - сказал он, - здесь я уж и сам найду дорогу.
Эва встала. Голос ей был незнаком, человек тоже.
На веранду вели три ступеньки. Дойдя до них, незнакомец поднял голову.
Это был одноглазый, смуглый, дородный мужчина. Усы у него были подкручены,
в руке он держал палку вроде той, с которой ходят деревенские старосты.
- Добрый день! - приветствовал он Эву. - Говорят, что здесь живет его
благородие лейтенант Гергей Борнемисса?
- Да, живет, - ответила Эва, - только его нет дома.
- Так он уже в самом деле уехал?
- Уехал в Эгер.
- Ах, какая жалость! - Незнакомец покачал головой. - Хотелось мне
потолковать с ним... Но, может быть, его супруга...
- Я его супруга. Милости прошу.
Незнакомец поднялся по лестнице, снял шляпу и поклонился с глубоким
почтением.
- Меня зовут Тамаш Балог, - сказал он, - я дворянин из Ревфалу.
По манерам незнакомца видно было, что он не крестьянин.
Эва любезно пододвинула ему стул и представила школяра:
- Школяр Миклош Рез. Едет в школу на чужбину. Старший брат его служит в
войсках короля и знаком с моим мужем. Вот Миклош и заехал к нам на
попутной телеге, чтобы передохнуть.
- Здравствуй, братец, - небрежно бросил одноглазый и, сев на стул,
начал рассказывать. - Я приехал на конскую ярмарку, - сказал он, хлопнув
себя по колену, - и были у меня разные дела к вашему супругу. Да и деньги
я ему привез.
- Деньги? - удивилась Эва.
- Говорили, он нуждается в деньгах. Едет в Эгер и продает кое-какие
серебряные и золотые вещички.
- Да ведь у нас почти и нет ничего.
- Я очень люблю перстни.
И он показал свою левую руку: на ней сверкали перстни один прекраснее
другого. Может быть, и на правой руке пальцы были унизаны кольцами, но
правую обтягивала замшевая перчатка, и поэтому не было ничего видно.
Незнакомец продолжал:
- Говорят, у него есть одно великолепное кольцо.
- Есть, - ответила Эва, улыбнувшись.
- С полумесяцем?
- И со звездами.
- Полумесяц топазовый?
- А звезды алмазные. Но откуда вы все это знаете?
- Нельзя ли мне взглянуть на кольцо? - Голос гостя задрожал.
- Нет, - ответила Эва. - Муж всегда носит его в кармане. Это какое-то
счастливое кольцо, оно принадлежало турку.
Янчика бренчал в саду своей саблей. Он одним махом очутился на лестнице
и, увидев незнакомца, взглянул на него с ребяческим удивлением.
- Поздоровайся с дядей, как положено, - сказала мать с улыбкой.
- Это чей мальчик? Сын господина лейтенанта? - спросил незнакомец. - Но
к чему я спрашиваю! Вылитый отец!
Он привлек к себе ребенка, поцеловал его.
Какое-то неприятное чувство шевельнулось у Эвы, но через мгновение она
уже забыла о нем.
- А когда же мы купим трубу? - приставал к матери мальчик.
- Разрешите мне купить ему трубу, - с готовностью предложил школяр. -
Мне все равно придется завернуть на ярмарку. Я отведу Янчи и к моему
вознице, покажу ему жеребеночка.
- Пусть будет по-вашему, - согласилась мать. - Вот вам динар, купите
ему трубу. Но хорошенько смотрите за ним, Миклош! А ты, Янчика... ты ведь
знаешь, что сказал отец. - Она обернулась к Тамашу Балогу и, печально
улыбнувшись, добавила: - Он наказал нам беречь ребенка как зеницу ока.
Янчика, прыгая от радости, отправился со школяром на ярмарку.
Мать крикнула им вдогонку:
- Миклош, гуляйте возле церкви! Мы сейчас тоже пойдем туда.
Она еще вчера собиралась на ярмарку, хотела приобрести кое-какие мелочи
у приезжих венских купцов.
Господин Тамаш Балог рассеянно вертел в руке шляпу, понуро глядя в сад.
- Какие вести из Солнока? - спросила Эва; глаза ее были полны тревоги.
- Ведь правда, туркам его не взять?
- Я тоже так думаю, - небрежно ответил Тамаш Балог.
- Муж сказал мне на прощанье, что нынче турки вряд ли попадут под Эгер.
Солнок очень укрепили в прошлом году. Он сильнее Эгера.
- Гораздо сильнее.
- Но пусть Эгер не так укреплен, зато его будет защищать вся Верхняя
Венгрия.
Господин Тамаш Балог кисло улыбнулся.
- Скажите, а есть у вас какой-нибудь портрет вашего супруга, господина
лейтенанта?
- Конечно, есть, - ответила Эва. - В прошлом году написал немецкий
художник.
- Не будете ли вы так любезны, ваша милость, показать мне портрет? Я
много доброго слышал о витязе Борнемиссе. Хотелось бы посмотреть на него.
- Разве вы не знакомы? - удивленно спросила Эва.
- Когда-то были знакомы, да уж давно не встречались.
Хозяйка ввела гостя в комнату. Там стоял полумрак и приятно пахло
лавандой. Эва отворила ставни. Видно было, что это гостиная. На полу -
турецкие ковры. У стены - диван, покрытый медвежьей шкурой. Возле окна -
конторка и книжный шкаф, а в нем не меньше сотни книг в кожаных
переплетах. На стене - портреты. Портрет старика Цецеи в шлеме, писанный в
ту пору, когда у него волосы были еще черные; портрет косоглазой жены
Цецеи в шали, расшитой золотом. Потом пожелтевшее изображение Христа в
ореховой раме; дальше - шаловливое личико девушки, очень похожей на
хозяйку дома, и рядом портрет Гергея Борнемиссы. Тонкие черты смуглого,
как у цыгана, лица. Большие глаза светятся умом и юношеским задором. Усы
подкручены, подбородок окаймлен круглой, мягкой бородкой. Волосы отпущены
до плеч.
С интересом...
