Геза Гардони. Звезды Эгера
страница №3
...ом - цветы.Библиотека священника состояла всего из тридцати книг в переплетах из
телячьей кожи.
Женщина убрала кухню и принялась за стряпню. Она сварила зеленый
горошек без мяса и яичный суп, заправленный мукой.
Два горшка на всю деревню!
После обеда священник осмотрел свой сад.
Он повел мальчика на пчельник, где стояла беседка, напоминавшая
часовенку. Турки сорвали с нее дверцу, но, увидав в беседке только
скамейку, маленький очаг, столик - вернее, доски, положенные на козлы, -
да какие-то высокие бутыли, не тронули ничего.
Бутыли предназначались для химических опытов. Священник глазам своим не
верил, что они целы.
В садовую калитку вошла женщина. Она несла в переднике мертвого
годовалого ребенка. Лицо ее было красно от слез.
- Яношка мой... - промолвила она и зарыдала.
- Мы похороним его, - сказал священник.
Герге надел шапку, поднял крест и пошел впереди.
- Спрятала я его, - рассказывала женщина, плача, - спрятала с испугу в
яму для пшеницы, сунула в подушки. Тогда как раз убивали Янчи по
соседству. Я подумала - заплачет мой сыночек, и меня найдут. Схоронилась
за курятником. Но меня нашли, погнались за мной, и я убежала. Хотела
вернуться к ночи, да мы повстречали других басурман. Они обшарили все
камыши. Бог его знает, кого увели, кого убили... Когда я вернулась, Яношку
своего нашла уже мертвым. О боже, боже! За что ты отнял у меня сына?
- Не спрашивай бога, - строго сказал священник. - Господь знает, что
творит, а ты не знаешь.
- Да зачем же он народился, коли пришлось ему помереть такой смертью!
- Мы не ведаем, для чего родимся, и не ведаем, зачем помираем. Не
говори больше о боге.
Он выкопал могилку. Герге подсоблял ему, роя землю мотыгой.
Мать сняла с себя фартук, завернула в него ребенка и положила в могилу.
- Подождите... - говорила она, задыхаясь от рыданий, - погодите
немного...
Она нарвала цветов, травы и, осыпая ими свое мертвое дитя, плакала и
причитала:
- Ой, зачем должна я предать тебя землице? Не обнимешь ты меня больше
рученьками своими... Никогда не скажешь мне: маменька родимая... Ой, увяли
алые розочки на щечках твоих! Ой, не поглажу я больше белокурые твои
волосики!.. - И она обернулась к священнику: - А глазки-то какие красивые
были у него! Черные глазенки! И смотрел-то он на меня ласково как... Ой,
душенька моя, не взглянешь ты больше на меня глазками своими!..
Священник забросал могилу землей, насыпал холмик и выровнял его
лопатой. Потом сорвал на краю кладбища ветку бузины, похожую на крест, и
воткнул ее в холмик в изголовье.
- Ой, господи, и зачем ты отнял у меня дитя родное! - причитала мать. -
Зачем только тебе он понадобился!
И она упала на могильный холм.
- Затем, что бог лучше доглядит за ним, чем ты, - сказал священник
почти с досадой.
Он стряхнул с мотыги прилипшую землю, перекинул ее через плечо и
заговорил уже мягче:
- Иные уходят на небо раньше и ждут тех, у кого есть еще дела на земле.
Иногда ребенок уходит раньше, иногда родители. Но творец определяет так,
чтоб каждого улетающего в надзвездный мир кто-нибудь да поджидал там.
Пойдем!
Но мать осталась у могилки.
18
На другой день они сели на коней и направились к югу, в Сигетвар.
Стоял теплый безоблачный день. В разоренных селах повсюду хоронили
мертвых и крыли соломой хижины. В иных селениях так же, как и в деревне
отца Габора, бродили только двое-трое стариков и старух. Весь народ угнали
турки.
Когда доехали до сигетварских камышей, священник поднял голову и
сказал:
- Сам хозяин дома.
Герге понял, что речь идет о Балинте Тереке.
- Откуда вы знаете? - спросил он удивленно.
- А ты разве не видишь флаг?
- Где? На башне?
- Да.
- Красный с синим?
- Да. Это его цвета. Стало быть, он дома.
Они забрались в заросли тростника и поехали рядом. Перед ними блеснула
речка Алмаш, разлившаяся в большое озеро. В зеркало воды гордо гляделась
башня, выступавшая над темной крепостной стеной. На воде белели большие
стаи гусей.
Священник снова заговорил:
- Мальчик, а не думаешь ли ты, что Добо вступил в бой с очень неравными
силами? Он мог там и голову сложить.
- В бою?
- Да.
Нет, Герге этого не думал, он считал Добо непобедимым. И напади Добо
даже один на всю турецкую рать, Герге бы не удивился.
- Если он погиб, - сказал священник, - я усыновлю тебя.
Он погнал коня на первый деревянный мост, который вел в наружный двор
крепости. Мост стоял на высоких сваях. На воде под мостом плавали стаи
уток и гусей. Священник и мальчик медленно, шажком пересекли "новый
город", потом въехали по маленькому деревянному мостику в "старый город".
Перед церковью с двумя башенками сидели три торговки и продавали черешню.
Одна из них как раз насыпала ягоды в фартук босой девчонке. Двери церкви
обивали железом.
Затем последовал еще один мост - длинный и широкий, из крепких балок.
Вода блестела где-то глубоко под ним.
- Сейчас въедем во внутренний двор крепости, - сказал священник. - Пора
уж.
И он старательно вытер лицо носовым платком.
Ворота крепости были распахнуты. Оттуда доносился громкий топот. На
просторном дворе они увидели латника, который мчался сквозь облако пыли, и
второго латника, несшегося ему навстречу. Казалось, на двух живых конях
сидят две металлические статуи. Одна из них новая, серебряная, а вторая -
потускневшая, кое-где ржавая, точно ее только что вытащили из сырого
чулана. А в остальном эти статуи отличались только шлемами: у одной шлем
был гладкий и круглый, а у другой на верхушке блестела серебряная медвежья
голова. Крупы коней были тоже защищены панцирями, похожими на рачью шейку.
- Вон Балинт Терек, - почтительно сказал священник. - Тот, что с
медвежьей головой.
Всадники мчались друг на друга, держа копья наперевес, сшиблись, и оба
коня взвились на дыбы. Но копья только скользнули по латам.
- Булавы давайте! - гаркнул медвежьеголовый, когда кони разъехались.
За опущенным забралом лица всадников не были видны.
На крик выскочил из дверей оруженосец в сине-красной одежде и подал
сражавшимся две одинаковые булавы с медными шишками и два железных щита.
Латники снова разъехались. Конь всадника с гладким шлемом грыз удила,
то и дело роняя изо рта белую пену. Сражавшиеся ринулись друг на друга
посреди двора.
Первым замахнулся всадник в гладком шлеме.
Медвежьеголовый занес, щит над головой, и он задребезжал, точно
разбитый колокол. Но рука с булавой взмахнула из-под щита и так ударила
противника по голове, что на шлеме его осталась вмятина.
Противник, осадив коня, бросил оружие.
Медвежьеголовый снял с головы шлем и засмеялся.
Это был круглолицый смуглый мужчина. Длинные, густые черные его усы,
прижатые шлемом, прилипли к щекам, и теперь один ус торчал вверх до самых
бровей, а другой свисал до шеи.
- Это сам Балинт Терек, - почтительно повторил священник. - Если он
взглянет на нас, ты, Герге, сними шапку.
Но Балинт Терек не смотрел в их сторону. Он глядел на противника, с
головы которого слуги стаскивали шлем.
Когда шлем с величайшим трудом был снят, всадник первым делом выплюнул
три зуба на землю, усыпанную гравием, потом выругался по-турецки.
Из-под свода ворот вылезло человек восемь турок-невольников. Они
помогли побежденному снять доспехи.
Латник этот был таким же невольником, как и остальные.
- Ну, кому еще охота сразиться со мной? - крикнул Балинт Терек, пустив
коня вскачь. - Кто убьет меня, получит в награду свободу.
Перед ним предстал мускулистый турок с жидкой бородой, одетый в красную
поддевку.
- Попытаемся, может, сегодня мне больше посчастливится.
Турок облачился в тяжелые доспехи. Товарищи закрепили их сзади ремнями,
напялили ему на голову шлем, принесли и натянули ему на ноги другие,
железные, сапоги, ибо у этого турка ноги были длинные. Потом с помощью
шестов подсадили его на коня и дали в руки палаш.
- Дурак ты, Ахмед! - весело крикнул Балинт Терек. - Палаш к панцирю не
идет.
- А я уж так привык, - ответил невольник. - И если ты, господин,
боишься биться палашом, я и пытаться не стану.
Они говорили по-турецки. Священник переводил Герге.
Балинт Терек снова надел шлем на голову и поскакал вокруг двора,
размахивая легким копьем.
- Вперед! - крикнул он, выскочив вдруг на середину двора.
Герге задрожал.
Турок пригнулся в седле и, взяв палаш в обе руки, помчался на Балинта
Терека.
- Аллах!
Когда они съехались, турок поднялся в стременах и приготовился нанести
страшный удар.
Балинт Терек нацелился копьем турку в пояс, но копье соскользнуло, и
Балинт выронил его. Однако щитом он отвел страшный удар турка и в тот же
миг, схватив его за руку, стащил с коня. Турок боком рухнул на песок,
подняв клубы пыли.
- Довольно! - засмеялся Балинт Терек, быстрым движением подняв забрало.
- Завтра еще сразимся, если буду дома. - И он затрясся от смеха.
- Это не по чести! - заорал турок, тяжело поднимаясь на ноги. Видно
было, что рука у него вывихнута.
- Почему не по чести? - спросил Балинт.
- Рыцарю не подобает стаскивать противника рукой.
- Да ты же не рыцарь, чертов басурман! У тебя, что ль, учиться
рыцарским обычаям? Вы самые обыкновенные грабители.
Турок, надувшись, молчал.
- Уж не считаете ли вы рыцарским турниром, когда я выхожу вот так
сражаться с вами? К черту на вилы всех вас, проходимцев! - крикнул Балинт
Терек и вытащил правую ногу из стремени, готовясь слезть с коня.
- Господин! - вышел вперед худой седобородый турок и, плача, сказал: -
Сегодня я еще раз готов схватиться с тобой.
Стоявшие во дворе расхохотались.
- Еще бы! Ты думаешь, что я уже устал! Ну да ладно, доставлю тебе такое
удовольствие.
И Балинт Терек снова надвинул шлем, который успел положить себе на
колени.
- Попугай, который раз ты бьешься со мной?
- Семнадцатый, - плаксиво ответил турок, у которого нос действительно
походил на клюв попугая.
Балинт Терек снял шлем и бросил его на землю:
- Вот, даю тебе поблажку! Начнем!
Разница между ними была огромная: Балинт Терек - богатырь, во цвете
лет, могучий и подвижной; турок - тщедушный, сутулый человек лет
пятидесяти.
Они сшиблись копьями. От первого же удара Балинта турок вылетел из
седла и, перекувырнувшись в воздухе, свалился на песок.
Все засмеялись: и слуги, и оруженосцы, и невольники.
Господин Балинт кинул щит, железную перчатку и слез с коня, чтобы
оруженосцы освободили его от остальных доспехов.
"Попугай" поднялся с трудом.
- Господин! - обратил он к Балинту Тереку окровавленное лицо и
заплакал. - Отпусти меня домой. Жена и сиротка-сын два года ждут меня.
- А почему же тебе дома не сиделось, басурман? - досадливо спросил
Балинт Терек.
Он всегда сердился, когда невольники просились на свободу.
- Господин... - плакал турок, ломая руки. - Сжалься надо мной. У меня
красивый черноглазый сын. Два года не видел я его. - Он на коленях подполз
к Балинту Тереку и бросился ему в ноги. - Господин, сжалься!
Балинт Терек утирал лицо платком. Пот струился с него градом.
- И вам, мерзавцам, и вашему султану - всем бы сидеть у меня на цепи, -
сказал он, с трудом переводя дыхание. - Убийцы, грабители, негодяи! Не
люди вы, а бестии!
И он прошел мимо.
Турок схватил горсть песку и, кинув вслед Балинту Тереку, крикнул:
- Да покарает тебя аллах, жестокосердый гяур! Чтоб тебе в кандалах
поседеть! Чтоб ты сдох да вдову и сирот оставил! Прежде чем душа твоя
попадет в ад, пусть аллах научит тебя втрое горше плакать, чем плачу я!
Он выкрикивал проклятия; слезы лились у него из глаз и, стекая по
израненному лицу, смешивались с кровью.
От ярости у него даже пена выступила на губах. Слуги потащили его к
колодцу и окатили водой из ведра.
Балинт Терек привык к подобным сценам. Они вызывали в нем только гнев,
и ни мольбами, ни проклятиями нельзя было заставить его развязать узы
неволи и отпустить раба.
Ведь в конце концов невольник всегда и везде молит о свободе, разве что
один молча, а другой вслух. Балинт Терек с детства слышал эти мольбы. В
его времена рабов причисляли к прочему имуществу. Иных выкупали за деньги,
других обменивали на венгров, попавших в плен. Так неужто же просто так,
во имя бога, отпустить невольника!
Балинт Терек подставил спину и вытянул руки, чтобы ему почистили кафтан
щеткой. Затем, красный от досады, подкручивая усы, он подошел к
священнику.
- Добро пожаловать, дорогой гость, милости просим! - сказал он,
протянув руку. - Слышал, что тебя, точно рака, обварили кипятком. Ничего,
новая кожа нарастет.
- Ваша милость, - ответил священник, держа шапку в руке, - что меня
обварили - это бы еще с полбеды. Хуже, что вырезали мою паству. И мать,
бедняжку, убили.
- Чтоб вас турецкие псы загрызли! - проворчал Балинт, обернувшись к
туркам. - Скажите пожалуйста, один проклинает за то, что я не отпускаю его
на волю, другой учит правилам рыцарства. Я выхожу на поединок с саблей, а
он не хуже заплечных дел мастера - с палашом. И называет это рыцарским
турниром! А когда я стаскиваю его с коня, он еще нос задирает. Чтоб вас
псы и вороны заели!
Терек сердито дернул кожаный пояс и в гневе стал похож на того медведя,
который красовался у него в гербе на воротах крепости.
Затем он бросил взгляд на мальчика и, улыбнувшись, удивленно спросил:
- Это он и есть?
- Слезай живей! - прикрикнул священник на Герге. - Сними шапку.
Босой мальчонка с саблей на боку лег животом на спину коня и,
соскользнув на землю, остановился перед Балинтом.
- Этого коня ты раздобыл? - спросил господин Балинт.
- Этого! - гордо ответил ребенок.
Балинт Терек взял его за руку и так быстро повел к жене, что священник
едва поспевал за ними.
Жена Терека - маленькая, белолицая, русоволосая женщина с двойным
подбородком - сидела в саду внутреннего двора крепости, возле мельничного
жернова, который служил столом. Она завязывала горшки и крынки с вареньем.
Вместе с ней трудился и приходский священник в опрятной сутане и с очень
белыми руками. Поблизости играли два мальчугана. Одному из них было пять
лет, другому - три года.
- Ката, душенька, погляди-ка! - крикнул Балинт Терек. - Вот этот
щеночек - оруженосец нашего Добо!
Герге поцеловал руку хозяйке.
Маленькая голубоглазая женщина взглянула на мальчика с улыбкой, потом
нагнулась и поцеловала его в щеку.
- Этот малыш? Да ведь он еще сосунок! - воскликнул приходский священник
в изумлении.
- Да, но только сосет турецкую кровь, - ответил хозяин крепости.
- Солдатик, хочешь есть? - спросила женщина.
- Хочу, - ответил Герге. - Но сперва мне хотелось бы пойти к моему
господину Добо.
- Нет, сынок, к нему никак нельзя, - ответил Балинт, помрачнев. - Твой
господин в постели. - И он обернулся к отцу Габору. - Ты не знаешь еще?
Добо ринулся с пятьюдесятью солдатами на двести турок. И один турок вонзил
ему в бедро пику, да с такой силой, что пригвоздил его к луке седла.
Герге следил за разговором, широко раскрыв глаза. Как обидно, что в
сражении его не было рядом с Добо! Вот уж он огрел бы этого турка!
- Ступай играть с баричами, - сказал приходский священник.
Черноволосые ребятишки высунулись из-за материнской юбки и во все глаза
смотрели на Герге.
- Что вы испугались? - сказала им мать. - Это же венгерский мальчик, он
любит вас.
И она объяснила Герге:
- Это старший - Янчи. А младший - Ферм.
- Пойдемте, - приветливо сказал им Герге. - Я покажу вам мою саблю.
Трое ребят очень скоро подружились.
- А ты, священник, - спросил Балинт Терек, присев на скамейку, - что же
ты будешь делать без прихода?
Отец Габор пожал плечами.
- Да уж как-нибудь проживу. В крайнем случае буду вести жизнь
отшельника.
Балинт Терек задумчиво покручивал усы.
- Ты знаешь по-турецки?
- Знаю.
- И по-немецки тоже?
- Два года школярил на немецкой земле.
- Так вот что я тебе скажу. Собери-ка свои пожитки да переезжай в
Сигетвар. Вернее, не в Сигетвар, а в Шомодьвар. Через несколько дней мы
переберемся туда. Там и будешь жить. У моей жены есть священник-папист -
так почему же мне не иметь священника новой веры! А через год-другой дети
подрастут, и я отдам их на твое попечение, чтобы ты учил их.
Приходский священник удивленно вытаращил глаза.
- Ваша милость, а как же я?
- И ты их будешь учить. Ты выучишь их латыни, а он - турецкому языку.
Поверь, добрый мой пастырь, для спасения души турецкий язык столь же
важен, как и латынь.
Он взглянул на сыновей, которые вместе с Герге бегали друг за дружкой
вокруг яблони. Все трое разрумянились и заливались веселым смехом.
- Я отниму у Добо этого мальчика, - сказал Балинт Терек, улыбаясь. -
Быть может, он пригодится мне в качестве третьего воспитателя. И как
знать, он, чего доброго, окажется лучше вас обоих, вместе взятых.
Король Янош умер. Сын его еще был младенцем. Венгры остались без вождя.
В стране происходило то, что изображалось на гербах, где разгневанные
грифы тянутся за качающейся между ними короной.
Умы венгров были смущены. Никто не знал, чего страшиться больше:
владычества турок-басурман или немцев-христиан.
Немецкий император Фердинанд наслал на Буду своего генерала - дряхлого
мямлю Роггендорфа. Турецкий султан сам стал во главе войска, чтобы
водрузить стяг с полумесяцем над венгерским королевским замком.
Шел 1541 год.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. БУДЕ ХУДО, ПРОПАЛА БУДА
1
Августовской лунной ночью вверх по мечекской дороге ехали рысью два
всадника. Один из них - бритый, худой, в черном плаще, очевидно священник.
Второй - длинноволосый барич, едва достигший шестнадцати лет.
За ними трусил на коне слуга - высокий, длинноногий парень с коротким
туловищем.
Он, быть может, потому и казался таким высоким, что сидел не в седле, а
на двух туго набитых мешках. За спиной у него висела большая кожаная
торба, или, как мы называем сейчас, сума. Из нее торчали три палки,
похожие на рукоятки каких-то инструментов. Одна из них иногда
поблескивала: это было длинноствольное ружье.
У обочины дороги раскинула ветви дикая груша в два обхвата, наверное
такая же старая, как сама мечекская дорога. Там всадники свернули в лес.
Священник разглядывал дерево.
- Это самое?
- Да, - ответил юноша. - Когда я был маленьким, здесь жила сова. С тех
пор дупло, наверно, стало больше, и в нем можно спрятаться одному, а то и
двоим.
Встав на седло, он уцепился за ветку и одним махом взобрался на дерево.
Потыкал саблей трухлявый ствол.
Спустился в дупло.
- И вдвоем поместимся! - воскликнул он весело. - Даже сидеть можно.
Выбравшись из дупла, он слез с дерева и соскочил на траву.
Священник скинул плащ.
- Что ж, тогда приступим к работе.
Священник был отец Габор. А юноша - Гергей Борнемисса.
С тех пор как мы расстались с ними, прошло восемь лет. Священник мало
изменился, только спаленные брови отросли у него да, пожалуй, похудел
немного. Бороду и усы он брил.
Зато очень изменился мальчик. За эти восемь лет он вырос, возмужал.
Правда, черты лица у него все еще не определились; он был не красив и не
уродлив. Такими бывают обычно пятнадцатилетние подростки. Волнистые его
волосы, по моде того времени, были отпущены до плеч.
Слуга вынул из торбы две лопаты и кирку. Одну лопату взял священник,
другую - Гергей.
Они принялись копать яму на самой середине дороги.
Слуга поставил оба мешка на землю и вернулся к лошадям. Снял с них
уздечки, спутал ноги - пусть попасутся кони на густой росистой лесной
травке.
Потом и он взялся за работу. Опростал свою объемистую кожаную суму,
вынув оттуда хлеб, фляги, ружья, и стал загребать в нее каменистую землю,
которую выбрасывали из ямы священник и Гергей. Затем слуга высыпал землю в
придорожную канаву, а к яме принес большие, увесистые камни.
Не прошло и часу, как высокий парень стоял уже по пояс в вырытой яме.
- Довольно, Янош, - сказал священник, - давай теперь сюда мешки.
Слуга притащил оба мешка.
- Не клади ружье на траву - роса! - заметил ему священник и продолжал
распоряжаться: - Возьми кирку. Рой канаву от ямы вон до той груши. Здесь,
на дороге, канавку делай глубиной в локоть. А когда в траве будешь копать,
можно и помельче. Дерн поднимай осторожно. Мы обратно положим его, чтобы
ничего не было заметно.
Покуда слуга рыл канаву, господа опустили в яму оба мешка.
В мешках был зашитый в кожу порох.
Его затоптали, завалили большими камнями, насыпали между камнями мелкие
камешки, землю, затем все утрамбовали.
А слуга тем временем прорезал канавку до самого дерева, выложил ее
камнями, протянул запальный шнур, прикрыл его промасленным полотном и
плоскими камешками, чтобы он не намок в случае дождя.
- Ну, - весело сказал слуга, - теперь-то я уж знаю, что здесь
готовится!
- Что же, Янош?
- Здесь кто-то взлетит на небо.
- А как ты думаешь, кто?
- Кто? Нетрудно угадать: завтра проедет здесь турецкий султан. Кому же
быть!
- Не завтра, а уже сегодня, - ответил священник, взглянув на светлеющее
небо.
Он вытер платком мокрое от пота лицо.
Когда восходящее солнце озарило дорогу, на ней уже не было и следов ни
ямы, ни канавки.
Священник бросил кирку.
- Теперь, Янош, садись на коня и гони, сын мой, на вершину Мечека, до
того места, откуда видна вся дорога.
- Понял, ваше преподобие.
- Мыс Гергеем приляжем от дохнуть здесь, за деревом, шагах в двадцати -
тридцати. А ты на горе жди прибытия турок. Как увидишь первого всадника,
сразу скачи сюда и разбуди нас.
Разыскав в лесу местечко, густо поросшее травой, они расстелили плащи и
тут же оба заснули.
2
К полудню галопом примчался слуга.
- Идут! - крикнул он еще издали. - Страх, какая огромная рать идет!
Идут, идут, как волны! Тысячи верблюдов и повозок. Несколько всадников уже
проскакали вперед по дороге.
Священник обернулся к школяру.
- Что ж, тогда поедем обедать к твоему приемному отцу.
- К господину Цецеи?
- Да.
Школяр удивленно взглянул на священника. Видимо, удивился и слуга.
Священник улыбнулся.
- Мы пришли на день раньше. Не понимаешь? Это же только
квартирмейстеры. Они едут впереди и ставят лагерь, разбивают шатры, чтобы
к приходу турецкой рати в Мохач ей был готов и ужин и кров.
- Что ж, тогда поедем к господину Цецеи! - весело сказал Гергей.
Они спешились у речки и как следует вымылись. Юноша нарвал букет
полевых цветов.
- Для кого это, Герге?
- Для моей жены, - улыбнулся юноша.
- Для жены?
- А это мы так называем маленькую Эву Цецеи. Ведь она будет моей женой.
Мы с ней выросли вместе, потом ее отец усыновил меня. И когда бы я ни
приехал к ним, они всегда говорят: "Поцелуй Эву".
- Надеюсь, ты делал это охотно?
- Еще бы! Ведь личико у нее как белая гвоздика.
- Но из этого еще не следует, что ты должен считать ее своей женой.
- Отец Балинт сказал, что Эву предназначили мне в жены. Так Цецеи и в
завещании распорядился, и за дочкой он отдаст мне деревню в приданое.
- Стало быть, старый священник выдал тебе тайну.
- Нет. Он только предупредил, чтобы я был достоин своего счастья.
- А ты будешь счастлив с этой девушкой?
Юноша улыбнулся.
- Вы, учитель, как посмотрите на нее, так больше и не станете
спрашивать, буду ли я счастлив с ней.
Конь Гергея загарцевал и ринулся вперед.
- Она такая девушка, такая... - сказал юноша, осадив коня, - ну, совсем
как белая кошечка!
Священник, усмехнувшись, пожал плечами.
Они въехали в лесную чащу. Пришлось спешиться. Гергей пошел впереди. Он
знал, что за чащобой укрывается деревушка.
Только они съехали вниз, в долину, как из домиков выбежали несколько
женщин.
- Герге! Ну да, Герге приехал! - радостно восклицали они.
Гергей махал шапкой, кланяясь налево и направо.
- Добрый день, тетя Юци! Добрый день, тетя Панни!
- А господ-то нет дома! - крикнула одна из женщин.
Гергей понурился, осадил коня.
- Что вы сказали, тетушка?
- Нет их. Уехали.
- Куда же?
- В Буду.
Гергей обомлел.
- Все уехали?
Глупая детская мечта! Он надеялся, что ему ответят: "Нет, барышня
осталась дома". А ведь можно было знать заранее, что скажут совсем другое.
- Конечно, все. И даже священник наш уехал с ними.
- А когда?
- После дня святого Дердя.
- Но в доме-то есть кто-нибудь?
- Турок.
Гергей, расстроенный, обернулся к священнику.
- Они уехали в Буду. Монах Дердь уже давно подарил им свой дом в
Буде... Но я не понимаю, как они мне-то ничего не сказали: ведь я был
здесь на масленице.
- Так где же мы пообедаем?
- Турок здесь.
- Какой турок?
- Цецеевский турок: Тулипан. Он у них здесь ведает всем... Но вот мы и
у кладбища. Дозвольте мне зайти на минутку.
За домом виднелось кладбище, окруженное кустами сирени. Оно занимало не
больше места, чем сама усадьба. Кругом одни лишь деревянные кресты, да и
то сколоченные кое-как из не очищенных от коры веток. Имени нет ни на
одном.
Юноша поручил коня слуге, а сам торопливо пошел на кладбище.
Остановился у покосившегося деревянного креста, положил на могилу полевые
цветы и преклонил колени.
Священник тоже сошел с коня, опустился на колени рядом с мальчиком и,
подняв глаза к небу, начал громко молиться:
- Владыка живых и мертвых, воззри на нас с высот небес, упокой в
селениях праведных душу доброй матери, чей тленный прах лежит здесь, пошли
счастье сироте, преклонившему колени у ее могилы. Аминь!
Он прижал к себе мальчика и поцеловал.
Барский дом стоял почти напротив кладбища. Полная, румяная женщина уже
распахнула ворота и, глядя на приезжих, приветливо улыбалась им.
- Добрый день, тетушка Тулипан! - сказал ей Гергей. - А где же ваш муж?
Ведь открывать ворота входило в обязанности Тулипана.
- Он пьян, - ответила женщина, стыдясь и досадуя.
- Правда пьян?
- Он вечно пьян. Куда ни спрячь ключ от погреба, все равно найдет.
Нынче положила под валек - и там нашел.
- А вы бы, тетушка Тулипан, не прятали ключ. Пил бы он вволю - так
столько бы не пил.
- Какое там! Ведь он пьет без удержу. Пьет и пьет, а работать не хочет,
проклятый!
И в самом деле, на циновке под тутовым деревом сидел смуглый человек в
крестьянской одежде. Около него стоял зеленый обливной кувшин с вином.
Пьянчуга не допился еще до того, чтобы у него можно было отнять кувшин.
Угощал он вином и сынишку - шестилетнего босоногого мальчика, такого же
черноглазого, как и отец. Только у Тулипана глаза всегда словно улыбались
каким-то тайным проказам.
Это был тот самый турок, которого Цецеи помиловал, услышав, что он
умеет играть в шахматы. Впоследствии, правда, выяснилось, что играть с
Тулипаном нет смысла, но для работы по дому он пригодился. Особенно хорошо
умел он стряпать, ибо отец его служил поваром у какого-то паши. Женщинам
турок полюбился за то, что научил их готовить плов, береки [турецкие
слоеные пирожки с мясом или с творогом] и варить шербет. Они частенько
шутили и дурачились с ним. А Цецеи турок полюбился за то, что вырезал ему
деревянную руку, да еще такую, у которой были и пальцы. Натяни на нее
перчатку - и никто не скажет, что рука деревянная. Приладив эту руку,
старик прежде всего попытался стрелять из лука. Он велел притащить с
чердака огромный лук, и ему удалось деревянной рукой натянуть тетиву.
Тогда он назначил турка своим слугой.
Как раз в ту пору у одной молодицы погиб муж. Турок сдружился с нею,
потом взял в жены, предварительно, конечно, крестившись. И стал Тулипан
таким добрым венгром, будто и родился на венгерской земле.
Увидев Гергея и священника, он встал и по-турецки скрестил руки на
груди. Попытался даже поклониться. Но, побоявшись, что вместо поклона
свалится и расквасит себе нос, он в знак почтения лишь покачнулся.
- Эх, Тулипан, - укоризненно сказал Гергей, - все пьешь и пьешь?
- Моя пить должен, - ответил Тулипан серьезно, и только в глазах у него
блеснул лукавый огонек. - Ой, двадцать пять лет турок быть - и не пить!
Такой горе надо запить!
- Но если ты пьян, так кто же нам сварит обед?
- Жена сварит, - сказал Тулипан и ткнул большим пальцем в сторону жены.
- Она состряпает и лапшу с творогом. Уж куда лучше!
- Но мы хотим плова!
- И плов сготовит. Она умеет.
- А где же барин?
- В Буде. Письмо пришел. Туда наша господин поехала. Дом получила.
Красивый барышня наш сидит в доме, как роза в садике.
Школяр обернулся к священнику.
- Что же станется с ними, если турки возьмут Буду?
- Э-э! - вскинулся священник. - Этому не бывать! Скорей вся страна
погибнет, чем Будайская крепость падет. Никакому врагу еще не удавалось ее
занять.
Но так как Гергей по-прежнему смотрел на него с тревогой, он добавил:
- Страну охраняет народ, а Будайскую крепость - сам господь бог!
Тулипан отпер двери дома. Из комнат пахнуло пряным запахом лаванды.
Турок распахнул и окна.
Священник вошел. Взгляд его остановился на развешанных по стенам
портретах.
- Это и есть Цецеи? - указал он на портрет воина в шлеме.
- Да, - ответил Гергей, - только теперь уж волосы у него не черные, а
седые.
- А эта косоглазая женщина?
- Его жена. Не знаю, была ли она косоглазой, когда с нее портрет
писали, но только теперь она не косит.
- Угрюмая, должно быть, женщина.
- Нет. Скорее веселая. Я ее матушкой зову.
Юноша, чувствовавший себя как дома, предложил священнику стул и, весь
сияя, показывал ему ветхую мебель.
- Поглядите, учитель: вот здесь всегда сидит Вицушка, когда шьет. Ногу
ставит на эту скамеечку. Отсюда она смотрит в окно на закат, и тогда тень
от ее головки падает на эту стену. Эту картину нарисовала она сама.
Плакучая ива и могила, а бабочек я нарисовал. А вот на этом стуле она
сидит обычно так: локотком обопрется на стол, голову склонит набок и
улыбается, да так шаловливо, как еще свет не видывал.
- Ладно, ладно, - ответил священник устало. - Сын мой, поторопи их с
обедом.
3
Легли они поздно вечером.
Священник сказал, что должен написать несколько писем, а поэтому не
ляжет в одной комнате с Гергеем. Гергей тоже взял бумагу, чернильницу и
примостился возле сальной свечки. Сперва он нарисовал на бумаге красивую
незабудку, потом написал своей кошечке, как он был удручен, не застав
никого в доме, и спросил, почему не известили его об отъезде; если же
известили, то письмо, очевидно, затерялось.
В те времена на венгерской земле почты не было. Переписывались друг с
другом только знатные люди. Тот, кто хотел послать письмо из Буды, скажем,
в Эреглак, должен был позаботиться и о доставке своей грамотки.
Затем Гергея одолел сон, и он растянулся на лавке, покрытой волчьей
шкурой.
Не замычи на рассвете корова под окном, он, может быть, не проснулся бы
до позднего утра.
Гергей уже отвык от этого - ни в Шомодьваре, ни в Сигетваре, ни в
других поместьях Балинта Терека коровы под окном не мычали. Гергея вместе
с хозяйскими детьми будили всегда слуги, а после завтрака их уже ждал в
саду священник с книжкой.
Школяр сел в постели и протер глаза. Вспомнил, что нынче ему предстоит
необычный урок: надо отправить в рай турецкого султана. Он встал и
постучался в дверь соседней комнаты.
- Учитель! Светает. Поедемте!
Ответа нет. В комнате темно.
Юноша откинул одну ставню, затем отворил окно, затянутое промасленным
полотном.
Постель священника была пуста.
На столе белело несколько писем.
Гергей с удивлением оглянулся.
- Что такое? - пробормотал он. - Постель не тронута...
Он поспешно вышел из комнаты. Во дворе тетушка Тулипан, босая и в одной
нижней юбке, выгоняла из хлева свинью.
- Тетушка Тулипан, где отец Габор?
- Да еще в полночь ушел, как только луна поднялась.
- И Янош с ним?
- Нет, Янош здесь. Священник пошел один, пешком.
Гергей вернулся в комнату в полном смятении. Догадываясь о замысле
учителя, он бросился к столу.
Одно письмо лежало незапечатанным. Обращение было написано решительным
почерком, крупными буквами:
"Мой милый сын Гергей!"
Это ему. Юноша подошел с письмом к окну. Казалось, будто чернила еще не
совсем просохли на бумаге.
Гергей читал:
"Почин в нашем решении твой - стало быть, твоя заслуга, если
коронованный дикий зверь полетит сегодня в преисподнюю. Но замысел твой
таит и опасность. Поэтому, сын мой, исполнение его предоставь мне.
Ты любим и молод. Твои знания, находчивость и отвага могут принести
отчизне большую пользу.
Возле письма ты найдешь мешочек, а в нем турецкое кольцо. Это мое
единственное сокровище. Я предназначил его тому, кого люблю больше всех.
Дарю его тебе, сын мой.
И библиотека моя тоже принадлежит тебе. Когда тучи уйдут с неба нашей
родины, ты почитывай иногда книги. Но сейчас в руке венгра должна быть не
книга, а сабля.
Оружие мое передай Балинту Тереку, собрание камней - Яношу, гербарий -
Фери. Пусть они выберут и из книг себе по одной на память. А также передай
им, пусть они будут такими же отважными патриотами, как их отец, пусть
никогда не становятся сторонниками басурман, а вместе с тобой положат все
силы на восстановление национального королевства. Впрочем, им я тоже
напишу. В этих трех письмах вся моя душа. Я отдал ее вам троим.
Когда я уходил, ты спал, сын мой. Я поцеловал тебя.
Священник Габор".
Гергей, окаменев, смотрел на письмо.
Смерть?.. Это слово еще непонятно пятнадцатилетнему юноше. Гергею
представлялось только одно: у него на глазах турецкого султана взрывом
разносит на куски, и в дыму, в пламени клочья его тела взлетают в воздух.
Юноша сунул в карман мешочек с кольцом, письмо и вышел. Поспешными
шагами направился через двор к Тулипанам.
- Тулипан! - окликнул он турка, который лежал, развалившись под
навесом. Затем продолжал по-турецки: - Сохранилась у вас турецкая одежда?
- Нет, - ответил Тулипан, - жена сшила из нее себе и детям поддевки.
- И чалмы нет?
- Из нее жена рубашонок нашила детям. Чалма-то была из тонкого полотна.
Школяр сердито шагал взад и вперед под навесом.
- Что ж мне делать? Посоветуйте! Нынче здесь по дороге пройдет турецкое
войско вместе с султаном. А мне хочется поглядеть на султана.
- На султана?
- Ну да.
- Это можно.
Глаза Гергея засверкали.
- Правда? А как же?
- Возле самой дороги стоит скала. И даже не одна, а две - друг против
друга. Заберитесь на вершину, прикройте голову ветками - и увидите всю
рать.
- Тогда, Тулипан, одевайтесь скорей и пойдемте со мной. Жена пусть
соберет нам еды в торбу. Можете взять с собой и флягу.
При слове "фляга" Тулипан оживился. Быстро накинув на себя одежду, он
весело крикнул в сторону амбара:
- Юлишка, голубушка, иди скорей сюда, мой месяц ясный!
Жена его кормила птицу. Она бросила курам последнюю горсть зерна и
повернулась.
- Что еще вам нужно?
- Флягу, жемчужина моя! - Тулипан посмеивался, то и дело поднимая
брови. - Фляжечку, смарагд мой бесценный!
- А может, молнию в глотку? До сих пор хоть с обеда только напивались,
а теперь уж ни свет ни заря начинаете?
- Ну, ну, ягненочек мой, моя стамбульская конфетка, это не для меня, а
для барича.
- Барич не пьет вина.
- Верно, не пью, - замотал головой Гергей, улыбаясь, - но нам сейчас
надо уходить, и, может быть, мы задержимся до вечера, так мне не хочется,
чтобы Тулипан томился от жажды.
- Уходите? А куда же вы пойдете, барич?
- Хотим, тетушка Юли, на турецкую рать поглядеть. Она пройдет сегодня
по мечекской дороге.
Жена Тулипана была ошеломлена.
- На турецкую рать?.. Барич, дорогой, да не ходите вы туда!
- Нет, пойдем. Я должен ее увидеть.
- Ой, дорогой мой барич, на какую же опасность вы идете! Ишь надумали
что!
- Нечего тут долго рассуждать! - сказал Гергей с нетерпением. - Мы
просим вина, а советы оставь при себе.
Он топнул ногой, и тетушка Тулипан мигом побежала в дом. Вскоре она
вернулась с надутым лицом.
- Мне все одно, идите, барич, куда вздумается, я вам не указчица. А
Тулипан останется дома, его я не пущу.
- Нет, так дело не пойдет, - сказал Тулипан.
- Вы останетесь дома, поняли?
- Тулипан должен пойти со мной, - сказал Гергей. В голосе его
послышалось нетерпение.
- Провизию ваш слуга донесет. Для чего ж и слуга, как не служить?
Янош и сам был в раздумье. Он уже перекинул через плечо мешки и поил
коней.
Тулипан, заметив беспокойство жены, гордо выпрямился.
- Я, душенька моя, пойду. Провалиться мне на этом месте, коли не пойду!
Вино ты и так даешь раз в год по обещанию, да еще и упрашивать приходится.
Нехорошая ты женщина!
Тетушка Тулипан даже в лице переменилась.
- Ведь турки угонят вас, коли увидят!
- Ну и что ж?
- И вы покинете меня и своих малых детишек, красавцев этаких. О, боже
милостивый!
- Так ты же не даешь мне вина. А в прошлый четверг еще и побила.
- Дам, муженек, вина, дам сколько захотите, только не покидайте меня,
душа моя!
И она расплакалась.
- Ладно, но помни свое обещание. Барич - свидетель. Я только провожу
его и вернусь. Но чтоб потом вино мне было!
- Всегда теперь будет!
- А дашь вина вволю, я и пьяным не буду никогда. Потому и напиваюсь,
что думаю: вот завтра она не даст...
Тетушка Тулипан понемногу успокоилась. Собрала еду. Проводила мужа до
ворот со слезами на глазах и смотрела на него с такой тревогой, что
Тулипан растаял от радости.
Янош проводил их до лесной чащи. Там они спешились. Слуга повел коней
обратно в деревню, а Тулипан с Гергеем дальше пошли пешком.
Скала, на которую они взобрались, и по сей день благополучно стоит у
дороги. Она раз в пять выше человеческого роста. С вершины ее виден был
весь большак до той дикой груши, где спрятался отец Габор.
Турок наломал с деревьев охапку густолиственных веток и устроил
заграждение. Им было видно все, а снизу никто даже заподозрить не мог, что
на скале прячутся люди.
- Давай и тут понатыкаем веток, - предложил Гергей. - С северной
стороны.
- Зачем?
- А если султан проедет, мы повернемся в ту сторону и будем смотреть
ему вслед.
Всходило солнце. Роса алмазами осыпала лес. Заиграли на своих свирелях
дрозды, заворковали горлицы. Вдруг вдали, со стороны Печа, в клубах пыли
появились первые всадники.
Длинное облако пыли растянулось по всей дороге до самого города. Но вот
в нем замелькало наконец знамя цвета красного перца. За ним еще два
знамени, потом пять и еще много знамен и флагов. Позади знаменщиков
скакали на арабских конях солдаты в высоких тюрбанах. Кони низкорослые,
так что ноги иных всадников почти касались земли.
- Гуребы, - объяснял Тулипан, - они всегда едут впереди. Это не
настоящие турки.
- А кто же?
- Арабы, персы, египтяне - всякий сброд.
Оно и заметно. Даже одежда у них была разношерстная. На голове у одного
сверкал шлем с огромным медным гребнем. Нос у гуреба был отрезан. Видно,
что этот вояка уже побывал в Венгрии!
Второй полк - загорелые люди в синих шароварах - выступал под белыми
стягами с зеленой полосой. Судя по лицам, ночью все они вдоволь наелись и
напились.
- Это улуфеджи, - сказал Тулипан, - наемники. Войсковая охрана. Они
сопровождают и воинскую казну. Видите пузатого дядьку с разбитым лбом, на
груди у него большие медные пуговицы?
- Вижу.
- Его зовут Турна - по-венгерски "журавль". Да только вернее было бы
прозвать его свиньей.
- А почему?
- Я видел однажды, как он ежа съел, - сказал Тулипан и сплюнул.
Затем проскакал новый полк, под желтым стягом. Оружие всадников
сверкало еще ярче, чем у остальных. У коня одного аги грудь была защищена
серебряной кольчугой.
- Это силяхтары [название одного из корпусов турецкой армии], - сказал
Тулипан, - тоже наемники. Эх, мерзавцы, висельники! Прослужил я у вас два
года! - И он засмеялся.
Затем под красным флагом проследовали сипахи [всадники; название одного
из корпусов турецкой армии], вооруженные луками и колчанами. Офицеры их
были в панцирях, на поясах у них висели широкие кривые сабли. Вслед за
сипахами проскакали татары в островерхих колпаках. Жирные лица, кожаные
доломаны, деревянные седла.
- Тысяча... две тысячи... пять тысяч... десять тысяч... - считал
Гергей.
- Да будет вам считать-то! - махнул рукой Тулипан. - Их двадцать тысяч
наберется.
- До чего же некрасивый, скуластый народ!
- Турки их тоже терпеть не могут. Они ведь конскими головами питаются.
- Конскими головами?
- Голов, может, на всех и не хватит, но одна непременно лежит на
середине стола.
- Вареная или жареная?
- Будь она вареной или жареной, еще куда ни шло, а то ведь сырая. Эти
псы даже новорожденных не щадят. Они вырезают у людей желчный пузырь.
- Не рассказывайте такие ужасы!
- А если это на самом деле так? Они, видите ли, считают, что если
утомленному коню намазать десны человеческой желчью, то у него всю
усталость как рукой снимет и он сразу наберется сил.
Гергей, смотревший сквозь ветки, с ужасом отпрянул.
- Видеть их не хочу! - сказал он. - Разве это люди?
Но Тулипан продолжал смотреть.
- Едет нишанджи-бей! - произнес он минут пятнадцать спустя. - Это он
проставляет на грамотах с печатью вензель падишаха.
Гергей глянул вниз и увидел длинноусого важного турка с щучьей
физиономией. Он ехал между солдатами, кичливо восседая на низкорослой
лошадке.
Затем проследовал дефтердар - седой, сгорбленный араб, казначей
султана. За ними, окруженный воинами, скакал всадник в длинном желтом
кунтуше и высоком белом колпаке. Это был казаскер - главный военный судья.
Позади них ехали чазнегиры - главные стольники - и отряд телохранителей.
Все они блестели золотом.
Послышались звуки турецких оркестров. Прошли различные полки. Под звуки
рогов и щелканье чинч проскакали придворные охотники. У каждого грива коня
выкрашена в красный цвет, на руке сидит сокол. За охотниками конюшие
прогнали султанский табун горячих, гарцующих коней. Иные были даже
оседланы Вели их солаки [одно из подразделений турецкой армии] и янычары.
Вслед за конюшими на дороге показались всадники, державшие высокие
древки с конскими хвостами. Это проезжали триста капыджи, все в одинаковых
белых шапках, расшитых золотом. На родине капыджи охраняли дворец султана.
Сквозь завесу пыли забелели длинные ряды янычар. Их белые колпаки с
длинными, свисающими назад верхушками смешались вскоре с красными
колпаками и синими суконными одеяниями офицеров. Колпаки янычар были
украшены спереди ложками.
- А султан еще далеко? - спросил Гергей.
- Должно быть, далеко - ведь янычар десять тысяч, - рассуждал Тулипан.
- За ними следуют чауши [стражи] и разная придворная знать.
- Что ж, тогда отодвинемся назад и закусим.
С юга их закрывал от глаз выступ скалы, а с севера им было видно, как
по отлогому склону спускается в долину несметное войско.
- Мы еще и выспаться успеем, - сказал Тулипан и развязал суму.
Из нее, звеня, выпали цепи.
- Это еще что? - удивился Гергей.
Тулипан зашевелил бровями и рассмеялся.
- Мои добрые друзья. Без них я никогда и шагу не делаю из деревни.
И, заметив недоумение на лице Гергея, он пояснил:
- Это мои кандалы. Как выхожу из села, сразу надеваю их на одну ногу.
Тогда мне и турок нипочем. Вместо того чтобы схватить, он еще и освободит
меня. А ночью я сам освобожусь от него. Теперь как раз время их нацепить.
Вот и ключи. Суньте их себе в карман. Если с нами что-нибудь стрясется -
скажем, что мы из челяди Балинта Терека. Я невольник, а вы - школяр.
Балинт Терек - сторонник турок, так что строго с нами не обойдутся. А
ночью я вас освобожу, и мы улизнем домой.
- У вас, как я посмотрю, башка на плечах догадливая.
- Еще бы! Я когда трезвый, даже жену свою перехитрю. А у нее ума
палата. Только уж языкаста больно.
Они вытащили из сумы свежий каравай темного хлеба, ветчину, сало и
несколько стручков зеленого перца. Гергей налег на ветчину. Тулипан взял
себе сало, густо посыпал его солью и паприкой.
- Вот если б это турки увидели! - сказал он, кивнув головой с сторону
войска.
- Тогда что?
- Вино турок любит, - сказал Тулипан, улыбнувшись, - но сало ненавидит
так же, как венгры - крысятину.
Гергей засмеялся.
- А ведь если б они знали, до чего вкусное кушанье сало с паприкой! -
Тулипан то и дело шевелил бровями. - Правда, Мохамед, кажется, сала
никогда не пробовал.
- Значит, лучше быть венгром, чем турком?
- Да уж куда лучше. Это только дуракам не ясно.
Он разгладил шелковистые черные усы и, отхлебнув из фляги, протянул ее
Гергею.
Гергей замотал головой.
- Быть может, попозже выпью. - Он вынул из кармана мешочек. - Знакомо
ли вам, Тулипан, это кольцо?
- Нет. Но стоит оно, как погляжу, не меньше мраморных хором. А эти
мелкие камешки - алмазы?
- Да.
- Стало быть, на них полезно смотреть. Я слышал, что алмаз очищает
глаза.
- А вот это вы можете прочесть?
- Конечно. Я был янычаром, но только меня выгнали, потому что однажды в
Нише я сала наелся. В янычарской школе нас учили читать, да все только
Коран.
И он прочел:
- "Ила массалах ла хакк вела куввет ил а биллах эл али эл азим". А
значит это вот что: "Да свершится воля аллаха, ибо нет правды и силы,
кроме высочайшего и могущественнейшего аллаха". - Он одобрительно кивнул
головой: - Так и есть. Не будь на то воля господня, я тоже не стал бы
венгром.
Оба умолкли и задумались. Первым заговорил Тулипан:
- Вот увидите султана - он славный человек. Народ его одет пестро, а
сам он надевает пышные одежды только на праздник или для приема гостей. За
султаном проследует целый лес флагов да бунчуков на золотых древках. Потом
прошествует вся придворная знать: чухадар - иначе говоря, спальник,
дюльбендар - хранитель верхней одежды султана, рикябдар - стремянный.
Потом двадцать старших придворных: чамашир-баши, - хранитель белья,
бербер-баши - главный брадобрей, ибрыктар-баши - держатель тазика для
умывания, пешкирджи-баши - держатель полотенца, шербеджи-баши - главный
виночерпий, софраджи-баши - накрыватель стола...
- Да бросьте, Тулипан!
- Дайте досказать! Еще есть тирмукджи-баши - он стрижет
всемилостивейшие ногти султана.
- Не ногти, а когти, и, видно, плохо их стрижет. А что еще за отряд там
едет?
- Сотня трубачей. Трубы у них висят на золотых цепях. А за трубачами
двести литавристов, двести барабанщиков, сотня чинчистов и дударей...
- Должно быть, султан туговат на ухо, если с утра до вечера выдерживает
такой грохот.
- Да, грохот адский, и стихает он только во время привала. Но туркам
это нужно, особенно в бою. Нет музыки - турок в бой не пойдет.
- А правда, что янычар воспитывают из христианских мальчиков?
- Не всех, меньше половины. Впрочем, не знаю. Одно несомненно: что
лучшими янычарами становятся похищенные мальчики. У них ни отца, ни
матери, и они почитают за честь пасть в бою.
- А кто же идет за музыкантами?
- Так, всякое отребье: канатные плясуны, фокусники, знахари, торговцы
разной мелочью, подстерегающие военную добычу. Дальше вы увидите целый
отряд водоносов. Позади них плетутся пятьсот верблюдов с бурдюками на
спине. Но вода в бурдюках тепловатая.
- И все?
- Нет! В самом хвосте тащится еще целый караван - сотня телег с
ободранными цыганами, а за ними плетутся собаки. Они питаются отбросами.
Но эти подоспеют сюда только завтра или послезавтра.
- А дальше?
Тулипан пожал плечами.
- Дальше летят коршуны.
- Ягнятники?
- Разные летят: и орлы, и воронье. За каждым отрядом по небу летит
черное полчище птиц. Порой их больше, чем людей.
Полуденное солнце жарко припекало. Гергей скинул камзол. Они снова
оперлись локтями о край скалы и, просунув головы между веток, смотрели на
проходивших внизу янычар в белых колпаках.
Тулипан многих называл по имени.
- Вон тот черномазый учился вместе со мной в школе. Он в грудь ранен, и
от раны осталась такая большая яма, что детский кулак влезет. А тот все
потом обливается - видите, и сейчас на минуту снял тюрбан. В персидскую
войну он убил не меньше сотни людей. А на нем царапины одной не найдешь,
если, конечно, с тех пор не заработал. А вот этот худой мозгляк славится
тем, что ловко мечет кинжалы; за двадцать пять шагов попадает в грудь
противнику. Зовут его Тяпкен. Таких, впрочем, как он, немало. В янычарской
школе есть заросший травой вал. Там учатся метать кинжалы. Некоторые
кидают кинжал по две тысячи раз на дню.
- А кто этот сарацин?
- Гляди-ка, да он еще жив, старик Кешкин!.. Вот пловец так пловец!
Сущий дьявол! Берет саблю в зубы и переплывает самую широкую реку.
- Это и венгры переплывут.
- Может быть. Да только Кешкин не устает. А деньги он достанет даже со
дна морского. Как-то раз султан потешался на берегу Дуная - кидал в воду
золотые монеты, и многие ныряли за ними. Но Кешкин поднял больше всех...
Смотри, смотри-ка, старый Кален! Вон тот огромный детина, у которого нос
рожком. Видите, какой широкий палаш у него на боку! В нем двадцать пять
фунтов весу. В Белградской битве Кален хватил этим палашом одного венгра,
рассек надвое ему голову и башку его коня. А ведь и венгр и конь были в
панцирях.
- Ну, а венгр соскочил, конечно, с коня и подставил ему свою голову?
- Да что ж, сам я, понятно, не видал, но люди рассказывали, - виновато
сказал Тулипан.
Вдруг он отшатнулся.
- Уж не сон ли это? Юмурджак...
И правда, по дороге на невысоком гнедом коне с широким крупом ехал
кривой янычар. Выражение лица у него было напряженное, одежда роскошнее,
чем у других. На высоком белом колпаке развевалось огромное страусовое
перо.
- Ей-богу, он! - Гергей тоже с изумлением вытаращил глаза.
- Да ведь рассказывали, будто отец Габор повесил его.
- И я так слыхал.
- А сам священник не говорил о нем?
- Нет.
- Ну, тут ничего не поймешь! - Тулипан был озадачен.
Ошеломленный, смотрел он вслед янычару. Затем повернулся к Гергею, и
они с изумлением переглянулись, словно прося объяснения друг у друга. Оба,
однако, промолчали.
Минут через пять школяр заговорил:
- Тулипан, скажите по правде, вас не тянет больше к ним?
Тулипан замотал головой.
- Сидеть-то ведь лучше, чем ходить.
- А все-таки...
- Жена у меня хорошая, а детишек своих я не отдам за все сокровища
Стамбула. Меньшой у нас красавец. А у старшенького ума больше, че...
