Геза Гардони. Звезды Эгера
страница №20
....Эва пошатнулась и не сразу пришла в себя.
Внизу гремела адская музыка, слышался барабанный бой, треск, завыванье
труб.
Под стеной какой-то долговязый ясаул пронзительно вопил:
- Я аюха! [Сюда!]
Внизу стояли смешанные войска. Вместо янычар пригнали асабов в кожаных
шапках и акынджи в красных колпаках.
Окруженный десятью пожилыми янычарами с воплями "Илери! Илери!" на
стену кинулся дервиш с флагом в руке. Он был в белой власянице. Голову его
вместо колпака из верблюжьей шерсти прикрывал шлем.
Венгры обычно не стреляли в дервишей, но так как этот дервиш был в
шлеме и с саблей в руке, по нему дали залп. Эва тоже обратила на него
внимание.
Ветер на миг развеял дым, и в руке дервиша заколыхался бунчук с тремя
хвостами. Когда дервиш обернулся к крепости, Эва увидела, что один глаз у
него завязан.
- Юмурджак! - крикнула она с яростью тигрицы и желтой молнией метнула с
высоты булаву.
Булава перелетела через голову дервиша и попала в грудь какого-то
янычара. Услышав крик, дервиш взглянул наверх. Но в тот же миг с башни
выпалила пушка, и облако дыма и пламя скрыли от глаз Эвы дервиша и его
сотоварищей. А когда дым во рву рассеялся, дервиша уже не было и в помине,
но на стены взбирались другие солдаты.
Они поднимались теперь не только по лестницам. Какой-то янычар в белом
колпаке полез без лестницы - прямо по разрушенной стене крепости. Он
ступал с камня на камень. Ведь руки всегда найдут за что уцепиться, да и
ноги нащупают щель, куда бы поставить ступню. А по бревнам и вовсе легко
взбираться.
За первым янычаром полез второй, третий. И наконец стену облепили
десять... двадцать... сотня предприимчивых людей, как облепляют по весне
божьи коровки солнечную сторону зданий. Турки, запыхавшись, карабкались,
лезли по стенам наружных укреплений. Глаза их сверкали. Некоторые тащили с
собой веревочную лестницу, зацепляли ее за камень, и турки, стоявшие
внизу, немедленно взбирались по ней.
Гергей сбежал с башни и бросился к пролому. Шлема на голове у него не
было, лицо почернело от пороха, в руке он держал копье.
- Шукан! - крикнул он старику, который сражался окровавленным копьем. -
Смола еще есть в погребе?
Гергей охрип и поэтому говорил почти на ухо старику.
- Нет! - ответил Шукан. - Там есть бочка древесной смолы.
- Прикажите немедленно прикатить ее к пушке Перени.
Рядом со стариком сражался дьяк Имре. Он положил копье и умчался.
- Витязи! - крикнул Гергей. - Соберемся с силами!
С другой стороны, точно эхо, зазвучал голос Золтаи:
- Если мы отгоним их сейчас, они больше не пойдут на приступ.
- Огонь! Огонь! - послышалось с другого конца.
Продев шесты в ушки котлов, женщины таскали на стены расплавленный
свинец, кипящее масло и кипяток.
Тетушка Ваш взбежала на стену с большой лопатой раскаленных углей и
высыпала их на турок. Но лопата тут же выпала у нее из рук: камень,
отбитый ядром, ударил ее по виску. Она привалилась спиной к столбу и
упала.
К ней наклонилась другая, дородная и вся измазанная копотью женщина.
Она сразу поняла, что тетушка Ваш испустила дух, и приметила камень,
который лежал у тела погибшей. Схватила его, кинулась к стене. И тут
попала ей в грудь пуля. Женщина упала.
- Мама! - пронзительно крикнула девушка в красной юбке.
Но не припала к материнской груди, а сперва подняла камень, который
уронила мать, и швырнула вниз, туда, куда убитая хотела бросить его.
Камень сразил двух турок. Увидев это, девушка подбежала к матери,
обняла ее и с плачем потащила вниз по ступенькам помоста.
Внизу в клубах дыма приближался к стене отряд с черепаховыми щитами.
Акынджи не были видны под щитами. Они шли, тесно прижавшись друг к Другу.
- Витязи, берегитесь! - предостерегающе крикнул Гергей.
- Воды! Огня! - заорал Золтаи. - Туда, туда! Они и без лестниц
карабкаются по стене!
Из шанцев поднялся покрытый железом навес. Четыре пиада побежали с ним
к стене. Турки, стоявшие на лестницах, схватили навес и прикрылись им.
Затем последовали остальные навесы. Все они были обиты железом, которое
защитники крепости не могли сдернуть кирками.
- Кипятку давайте! - крикнул Гергей, обернувшись. - Да побольше!
Эва подскочила и надела ему на голову шлем.
- Спасибо, Балаж! - сказал Гергей. - Тебя Добо прислал?
Эва не ответила. Помчалась вниз с башни за кипятком.
- Кипятку! Женщины, кипятку! - кричал Гергей во все горло.
Покрытые железом навесы выстроились в ряд. Под них прыгнули стенолазы.
Иные из них были без шлемов и полуголые; пот так и катился с них градом.
Они выбросили все оружие, и только кривая острая сабля, прикрепленная
ременной петлей к запястью, висела у каждого на руке.
Выстроившиеся в ряд навесы образовали широкую железную крышу. Некоторые
аги спрятались под нее. Перескочил через ров и Дервиш-бей, неся бунчук с
полумесяцем.
Когда Эва вернулась, чтобы встать рядом с Гергеем, она ничего не видела
сквозь пелену дыма, кроме длинных, извивающихся языков багрового пламени и
сверкающих сабель.
- Аллах! Аллах!
"Бум! Бум! Бум!" - грохотали крепостные пушки.
Дым еще больше сгустился, но внезапно взлетел вверх, точно собранный
волнами белый полог кровати. И тогда стало ясно видно, как, сверкая,
поднимаются кверху клинки турецких сабель и поворачиваются книзу острия
венгерских пик.
- Воды! Воды! - кричал Гергей.
Снизу поднималась железная крыша. Со стены падали огромные камни.
Железная крыша расступилась, поглотила камни, потом соединилась вновь.
- Кипятку! - заорал Золтаи, подбежав к краю стены.
Увидев Золтаи, Гергей бросился вниз, к пушке.
Древесная смола уже стояла там в открытой бочке.
Гергей повалил бочку и обратился к пушкарям:
- Заложите смолу поверх пороха! Припыживайте заряд полегче! Засовывайте
смолы сколько влезет! Заколачивайте посильнее, чтобы куски превратились в
порошок!
В тот же миг со стены полилась кипящая вода.
Куда не попали камни, проникла вода. Навесы вдруг закачались и
разъединились. Турки с воплями "Эй ва!", "Медед!" выскочили из-под них.
Но на стене их все еще оставалось много. Гергей выстрелил по ним из
мортиры. И все-таки турок не убывало. Тогда он понесся на них с шестом.
- Гергей! - послышался крик Пете.
- Я здесь! - хрипло ответил Гергей.
- Пятьдесят человек привел тебе. Хватит этого?
- Веди сколько есть! Внизу вели жечь костры, и пусть тащат наверх
кипяток.
Дым от нового залпа турецких ружей смешался с дымом мортир и на
мгновение окутал стену. Стенолазы воспользовались этим и вновь облепили
лестницы.
Гергей помчался обратно к пушке.
- Заряжена? - спросил он.
- Заряжена, - ответил старший Гашпар Кочиш.
- Огонь!
Пушка выстрелила, выбросив сноп пламени.
Древесная смола низверглась книзу двадцатисаженной огненной струей. Со
стены соскочили даже те турки, которых только коснулась взрывная волна.
Раздались гневные крики ясаулов и офицеров.
С башни ясно было видно, как турки бегут от стен. Асабы, пиады,
мюсселлемы, дэли, сипахи, гуребы, акынджи - все вперемежку в ужасе бежали
к шанцам. Кто тряс рукой, кто ногой. Обагренные кровью, рассвирепевшие,
они были не похожи на людей. Ясаулам и агам удалось их задержать только
громкими криками. Беглецов гнали обратно уже не плетьми, а саблями.
- Герои, за мной! - завопил Дервиш-бей.
Израненных турок снова охватило воодушевление. Окровавленные, с пеной
бешенства на губах, схватили они штурмовые лестницы и помчались прямо на
ту стену, где стояли венгерские пушки.
Впереди несся Дервиш-бей. Белая его хламида покраснела от крови. Сжав в
зубах драгоценный бунчук, он взбирался наверх без щита.
По соседней лестнице впереди всех поднимался ага - огромный детина,
сущий великан. Чалма на нем была величиной с гнездо аиста, а сабля - с
широкую секиру палача.
Гергей оглянулся и вновь увидел рядом с собой оруженосца. Напрягая все
силы, тот как раз поднимал огромный камень. Поднял его и швырнул вниз.
- Балаж, - топнул Гергей ногой, - уходи отсюда!
Последние два слова прозвучали уже не хрипло, а звонко.
Балаж не ответил. В руке у него была длинная итальянская шпага, которую
он взял в комнате Добо. Юноша бросился к лестнице, по которой поднимался
Дервиш-бей.
Гергей посмотрел вниз.
- Хайван! - крикнул он гиганту, когда тот появился на стене, тяжело
дыша. - Ах ты, скотина! Буйвол! - И продолжал по-турецки: - Думаешь, тебя
никакое оружие не возьмет?
Турок удивленно уставился на Гергея; его широкая, огромная физиономия
окаменела.
Воспользовавшись этим оцепенением, Гергей вонзил копье ему в грудь.
Великан схватился одной рукой за копье, другой замахнулся, готовясь
нанести Гергею страшный удар. Но рука его рассекла только воздух, и
огромное тело рухнуло на один из железных навесов.
К этому времени взобрался на стену и Дервиш-бей.
Эва отдернула голову и только этим избежала удара его копья. В
следующий миг она нанесла удар шпагой и попала ему в левую руку, которой
он держался за стену. Шерстяная ткань рукава разорвалась, но из-под нее
сверкнула блестящая кольчуга.
Дервиш-бей одним прыжком очутился на стене. Взяв в руки саблю, висевшую
на ремешке, он, злобно пыхтя, понесся на Эву.
Эва отскочила, вытянула шпагу и, широко раскрыв глаза, ждала нападения.
Но турок не был новичком в школе смерти. Он видел, что перед ним не
сабля, а шпага, и знал, что на вытянутую длинную шпагу опасно натыкаться.
Он сразу остановился и сделал выпад, рассчитывая отвести шпагу в сторону,
а следующим ударом отправить молоденького оруженосца на тот свет.
Но и Эве был знаком этот прием. Она чиркнула шпагой снизу вверх и,
мгновенно описав круг, увернулась от сабли турка. Когда же Дервиш-бей
захотел нанести второй удар, шпага Эвы проскочила ему под мышку.
Турка спасла только кольчуга: стальные кольца зазвенели; дервиш
взмахнул саблей и обрушил ее на голову Эвы.
Эве показалось, что голова ее раскололась. В глазах у нее потемнело, а
земля ушла из-под ног. Она поднесла руку к глазам и рухнула у лафета
пушки.
21
Когда Эва очнулась, вокруг стояла мертвая тишина. Где она? Не помнит.
Открыв глаза, Эва осмотрелась. Постепенно начала приходить в себя...
Разбитая бревенчатая постройка... Между бревен видно ясное, залитое лунным
сиянием небо и сверкающие звезды. Под поясницей что-то острое, твердое.
Голова лежит в чем-то холодном, мокром...
Она просунула под спину одеревеневшую руку, нащупала щебень и холодное
чугунное ядро величиной с яблоко.
И тогда в голове у нее прояснилось.
Тишина. Стало быть, сражение окончилось. А кто же владеет крепостью?
Турки или венгры? На помосте слышатся ровные шаги караульного. Раз, два,
три, четыре...
Эва попробовала встать, но голова у нее была точно свинцом налита.
Приподнявшись с трудом, она увидела, что находится около башни. Рядом с
ней лежит ничком какая-то женщина, а неподалеку - солдат в синем ментике и
без головы.
Господи помилуй! Что, если турок восторжествовал?
В щели между бревнами пробивался красноватый свет фонаря. Все ближе
раздавались чьи-то шаги. Послышался хриплый мужской голос:
- Оруженосца возьмем сперва или женщину?
Слава богу! Венгерская речь!
- Обоих, - ответил второй.
- А все же оруженосец...
- Что ж, возьмем первым оруженосца. Господин капитан еще не спит.
И они остановились перед Эвой.
- Ко дворцу понесем или к остальным?
- К остальным. Такой же мертвец, как и другие.
Один взял Эву за ноги, другой - под мышки и положили на носилки.
Эва заговорила:
- Люди!..
- Глянь-ка, барич-то жив! Слава богу, господин Балаж! Тогда понесем вас
во дворец.
- Люди! - пролепетала Эва. - Господин мой жив?
- Жив? Как же, жив! Сейчас господину капитану цирюльники ногу
перевязывают.
- Да я спрашиваю про лейтенанта Гергея.
- Про Гергея?
И носильщики толкнули друг друга:
- Бредит.
Крестьяне поплевали себе на ладони, взялись с двух концов за носилки и
подняли их.
- Люди! - почти крикнула Эва. - Ответьте мне: жив ли господин лейтенант
Гергей Борнемисса?
Вопрос был задан так властно, что оба крестьянина ответили разом:
- Понятно, жив!
- А ранен?
- В руку и в ногу.
- Несите меня к нему.
Крестьяне остановились.
- К нему? - переспросил один и крикнул наверх караульному: - Эй, герой!
Где господин лейтенант Гергей?
- Что надо? - послышался сверху голос Гергея.
- Ваша милость, здесь оруженосец Балаж. Он хочет вам что-то сказать.
Послышались медленные шаги. Гергей, прихрамывая, спустился по лестнице.
В руке у него был фонарь. В фонаре горела свеча.
Он остановился у нижней ступеньки и сказал, обращаясь к кому-то:
- Да разве это мыслимо! Мертвецов столько, что их и за два дня не
уберешь!
- Не то что за два, а за четыре не уберешь, - ответил кто-то хриплым
голосом.
Фонарь приблизился.
- Снимите с меня шлем, - сказала Эва.
Крестьянин поднес руку к ее подбородку и взялся за пряжку ремешка.
В эту минуту подошел и Гергей.
- Бедный Балажка! - сказал он. - Как я рад, что ты жив!
Крестьянин попытался отстегнуть и снять шлем, но Эву обожгла
нестерпимая боль.
- Ой! - крикнула она не своим голосом.
Подкладка шлема прилипла к окровавленным волосам, а крестьянин не знал,
что у оруженосца рана на голове.
Гергей поставил фонарь, наклонился.
Эва увидела, что лицо Гергея черно от копоти, усы и ресницы опалены, на
правой руке толстая перевязка.
Но ее лицо тоже было неузнаваемо - на нем запеклась кровь, налипла
копоть. На этом окровавленном темном лице светлым пятном выделялись белки
глаз.
По всему существу Гергея прошла теплая струя. То же самое ощутил он и в
тот день, когда, разыскивая мельничное колесо, увидел в окне дворца вот
эти самые глаза.
Они не отрывали друг от друга взгляда.
- Гергей! - тихо промолвила женщина.
- Эва! Эва... Как ты попала сюда?
В голове молнией пронеслось все, что он слышал о своем сыне,
вспомнилось все, что он заметил сегодня в поведении жены, которую принял
за оруженосца. В этот миг дошло до сердца Гергея самое горестное. И по
закопченной от пороха щеке его покатились слезы.
22
Три дня таскали турки мертвецов после этого страшного приступа. Таскали
их и дервиши, и невооруженные асабы.
У подножия стен мертвецы лежали грудами. Во рвах стояли лужи крови,
кое-где пришлось даже проложить мостки, иначе было не пройти. Около трупов
валялись сломанные щиты, бунчуки, сабли, пики, стрелы и ружья. Кругом
стоял ужасающий трупный смрад.
День и ночь таскали турки своих мертвецов. Только из-под стен наружных
укреплений пришлось вынести восемь тысяч трупов. Последнее тело унесли на
третий день, когда уже выстрелами приходилось отпугивать стаи слетевшихся
воронов.
Но и венгров погибло много. Наутро после приступа священник Мартон
пропел Absolve Dominet [католическая молитва] сразу над тремястами
покойниками.
Триста мертвецов лежали длинными рядами вокруг братской могилы.
Посередине вытянулся священник Балинт в белой рубахе и епитрахили. Рядом с
ним лежали обезглавленный старик Цецеи, восемь лейтенантов, оруженосец
Балаж с матерью, макларский мельник Матэ Сер, фелнеметский кузнец Гергей
Гашпарич, жена Ференца Ваша, женщины, девушки и много, много других
окровавленных мертвецов. Лежали тут и трупы, которых нельзя было опознать.
Вот одна только голова, а рядом - только рука или окровавленные лохмотья,
а в них обутая в сапог нога.
На похоронах присутствовали все уцелевшие офицеры. Сам Добо стоял с
непокрытой головой, держа в руке стяг крепости.
Когда священник окропил покойников святой водой, заговорил Добо.
Скорбно повел он свою речь. Голос его то и дело прерывался.
- Сняв шлем, стою я перед вами, дорогие мои соратники, свершившие
геройские подвиги, жизнь свою положившие в крови и огне за священное дело.
Души ваши уже там, за звездами, в вековечной отчизне. Да будет благословен
ваш прах и в настоящем и в грядущем! Я склоняю перед вами, славные герои,
боевое знамя крепости. Вы пали за родину. Вам уготована награда на
небесах. Прощайте! Мы встретимся в сиянии вечной жизни, перед лицом короля
Иштвана.
И мертвецов по одному опускали в могилу под салют крепостных пушек.
С неба белыми хлопьями падал снег.
Воскресенье, шестнадцатого октября. После обеда Добо прикорнул часок, а
лишь только отогнал сон от глаз, сел на коня и поскакал к Шандоровской
башне.
Защитники крепости больше не чинили стен, а стояли и сидели возле
проломов.
Был сумрачный осенний день.
Турецкие пушки грохотали беспрерывно.
- Криштоф, сын мой, ступай погляди, что там творится на башне Бойки, -
сказал Добо оруженосцу. - А я поеду к Старым воротам.
Криштоф - один глаз его был завязан белым платком - поехал верхом.
У Темных ворот он привязал к столбу коня, взбежал на стену и понесся по
стене прямо к Борнемиссе.
У одного пролома в него попала пуля. Мальчик свалился на помост,
засыпанный осколками камня.
Караульный крикнул Золтаи:
- Господин старший лейтенант! Маленького оруженосца убило!
Потрясенный Золтаи взбежал на стену. На груди мальчика расплывалось
кровавое пятно. Рядом с Криштофом на коленях стоял какой-то солдат. Голова
мальчика упала, солдат снял с нее шлем.
- Ступай скорее к господину коменданту, - приказал Золтаи солдату,
прижав к себе Криштофа, - доложи ему...
Мальчик был еще жив. Лицо его стало белым как полотно. Устало взглянув
на Золтаи, он пробормотал:
- Доложите ему, что я умер.
Он вздохнул и умер.
На следующее утро осажденные не услышали орудийного грома. На холмах и
склонах гор белели шатры, но турок нигде не было видно.
- Будем начеку! - сказал с тревогой Добо. - Как бы они не подстроили
нам какую-нибудь новую каверзу.
И он поставил караульных к подземным ходам и проломам.
На стене трудно было стоять, камни осыпались под ногами. Крепость
напоминала изгрызенный мышами миндальный торт.
Все разглядывали турецкие шатры, прислушивались к необычайной тишине, и
вдруг кто-то сказал:
- Они ушли...
Слово это пронеслось, как огонь по сухим, палым листьям. Все повторяли:
- Ушли! Ушли!
Потом с нарастающей радостью:
- Ушли! Ушли!
Но офицеры никого не выпускали из крепости.
Через четверть часа после восхода солнца караульные доложили, что
какая-то женщина просится в крепость. По черной шелковой парандже,
закрывавшей ее лицо, сразу признали турчанку.
Она приехала на муле со стороны Маклара. Перед ней на седле с высокой
лукой сидел маленький венгерский мальчик. Мула вел под уздцы
подросток-сарацин лет пятнадцати.
Ворота открывать не стали. Да и как их было открыть, если ворот уже не
было!
Женщина въехала в пролом рядом с тем местом, где были прежде ворота.
По-венгерски она не говорила и только выкрикивала:
- Добо! Добо!
Добо стоял на высокой груде камней, вздымавшейся на месте ворот, и
поглядывал в сторону Фюзеш-Абоня. Увидев турчанку, он сразу решил, что это
мать маленького Селима, а услышав, что она выкликает его имя, хромая,
спустился с развалин.
Турчанка пала к его ногам, потом подняла голову и, стоя на коленях,
подтолкнула к нему венгерского мальчика.
- Селим! Селим! - молила она, протягивая руки.
Венгерскому мальчику было лет шесть. Смуглое личико, умные глазенки, в
руке - деревянная лошадка.
Добо положил руку на голову ребенка.
- Как тебя зовут, сынок?
- Янчи.
- А фамилия как?
- Борнемисса.
Вздрогнув от радости, Добо повернулся к Шандоровской башне.
- Гергей! Гергей! - закричал он. - Бегите скорее к господину лейтенанту
Гергею!
Но Гергей уже сам мчался с башни.
- Янчика! Янчика мой! - все повторял он со слезами на глазах.
Он чуть не задушил ребенка в объятиях.
- Пойдем к маме!
Турчанка вцепилась в мальчика обеими руками. Вцепилась, точно орлица в
ягненка.
- Селим! - кричала она, вращая глазами. - Селим!
И видно было, что она готова растерзать ребенка, если не получит своего
сына.
Минуту спустя из дворца выбежала Эва в развевающейся нижней юбке. Лоб
ее был обмотан белым платком, но лицо разрумянилось от радости. Она тащила
за собой маленького турецкого мальчика. Малышка Селим был в своем обычном
турецком платье и держал в руках большой ломоть белой булки.
Обе матери кинулись с распростертыми объятиями навстречу своим детям.
Одна кричала:
- Селим!
Другая:
- Янчика!
Женщины упали на колени перед детьми, каждая обнимала своего сына,
целовала, не могла на него наглядеться.
И, стоя на коленях, они обменялись взглядом и протянули друг другу
руки.
Турки и в самом деле бежали.
Варшани, пришедший в крепость сразу вслед за матерью Селима, рассказал,
что паши хотели еще раз пойти на приступ, но когда сообщили об этом
янычарам, те побросали оружие перед шатрами пашей и закричали в ярости:
- Не станем сражаться дальше! Хоть всех повесьте, а не станем! Аллах за
венгров! Против аллаха не пойдем!
Ахмед-паша, плача, рвал свою бороду на глазах всего войска.
- Коварный негодяй! - кричал он Али-паше. - Ты назвал Эгерскую крепость
ветхим хлевом, а защитников ее - овцами. Теперь сам ступай, расскажи
султану о нашем позоре!
Если бы не вмешательство беев, паши подрались бы перед всей ратью.
Турецких офицеров пало великое множество. Велибея унесли с поля битвы
на носилках. Дервиш-бея ночью нашли у стен крепости полумертвого.
В турецком стане царило такое отчаяние и столько было там раненых, что
еще не успели паши дать приказ об отступлении, а войско уже начало
отступать. Отряды, стоявшие под Фелнеметом, подожгли деревню и пустились
ночью в дорогу, провожаемые заревом пожара. Остальные тоже не стали
дожидаться утра: побросали шатры, пожитки и устремились в путь.
Невыразимая радость охватила защитников крепости после рассказа
Варшани. Люди плясали, бросали оземь шапки. Турецкие знамена выставили как
трофеи. Дали залп из пушек. Священник Мартон, подняв крест к небесам, в
радости громко запел: "Te Deum laudamus" [католическая молитва].
Он упал на колени, целовал крест, плакал.
Из земли выкопали колокол. Перекладину, на котором он висел, положили
на два столба и зазвонили.
"Бим-бом, бим-бом..." - весело звонил колокол.
А посреди рыночной площади, подняв крест, пел отец Мартон. Вокруг него
на коленях стоял народ. Добо тоже преклонил колена.
Даже раненые вылезли из своих закутков и подземных пристанищ, добрели
до площади и тоже встали на колени позади остальных.
Но вдруг Лукач Надь громко воскликнул:
- За ними! Пес подери Мохамедово отродье!
Воины глядели на Добо, сверкая глазами. Добо кивнул в знак согласия.
И сколько осталось в крепости коней, на всех вскочили солдаты,
вынеслись из ворот и поскакали вслед за турками в Маклар.
А пешие рассыпались по шатрам. Собрали уйму пороха, пуль и оружия.
Шатров же было так много, что и недели спустя их все еще разбирали и
перетаскивали.
К вечеру верховые вернулись нагруженные добычей.
Из защитников крепости в братской могиле покоились триста человек. На
охапках сена и соломы лежали двести тяжело раненных, за жизнь которых
нельзя было поручиться.
Были ранены и все старшие офицеры. Добо и Борнемисса - в руку и ногу.
Золтаи лежал пластом. У Мекчеи была целая коллекция ран и рубцов. Волосы,
усы, брови, борода были у него опалены, так же как у Борнемиссы, у Добо и
у большинства воинов. Голова Фюгеди была обмотана повязками - виднелись
только глаза и уши. Недоставало у него и трех зубов - в схватке какой-то
турок выбил их булавой. Но Фюгеди весело перенес утрату, ибо вместе со
здоровыми вышибли и больной зуб.
Ранены были все обитатели крепости - женщины и мужчины без исключения.
Впрочем, нашелся один, не получивший ранений, - цыган Шаркези.
Последнее донесение Шукана звучало так:
- Господин капитан, честь имею доложить, что все большие пушечные ядра,
попавшие в крепость, мы собрали и пересчитали.
- Сколько же их оказалось?
- Не считая нескольких сотен, застрявших в стенах, - двенадцать тысяч
без пяти.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
О том, что случилось после осады, можно прочесть в исторических трудах.
Сам я тоже обратился к ним и коротко записал следующее.
Когда Добо, еще до начала осады, обратился за помощью к собранию дворян
в Сиксо, то ему - вернее, Мекчеи, который представлял там Добо, - ответили
так:
- Если вас мало, почему же капитаны не сложили с себя полномочия? А уж
коли взялся за гуж, не говори, что не дюж.
Помня об этом, оба капитана после осады отказались от своих должностей.
Весть о победе быстро облетела Запад. Европа рукоплескала и ликовала. В
Риме папа отслужил мессу. Король получал отовсюду письма с восторженными
похвалами по его адресу. Жители Вены ходили подивиться на захваченные и
пересланные в Вену турецкие знамена (бархатный стяг Али-паши и до сих пор
еще, верно, находится среди военных трофеев Габсбургов).
Король отрядил в Эгер старшего капитана Матяша Сфорцию, чтобы тот
уговорил Добо и Мекчеи остаться комендантами крепости. Но они остались
непреклонны.
- Мы выполнили свой долг, - ответил Добо. - Было бы куда лучше, если б
и другие его выполнили! Передайте наше почтение его величеству.
После этого король назначил на место Добо комендантом Эгерской крепости
Гергея Борнемиссу.
